Ретенция II. Реванш протобионтов

— Что вы имеете в виду?

— Сами знаете. За такое ведь уже предусмотрена высшая мера. — Кислый запах из его рта смешивается с резким парфюмом. — Да-да!

— Да я вообще понятия не имею, о чём вы, чёрт побери!

— Думали, вот так просто сбежите, и всё? — с нотками едкой желчи в голосе цедит мне на ухо Бойм.

— Нет, хотел отдохнуть на курорте, а потом вернуться с новыми силами. — Ничего не остаётся, кроме как подключить иронию. Мне не нравятся все эти провокации.

— А ведь ваш план почти удался. Да-да!

— И не говорите. Наотдыхался вдоволь.

— Я всё не могу вас понять, мистер Коулман. Вот вы утверждаете, что употреблять в пищу ГМО не следует, но сами, как учёный, понимаете, что мы не прокормим такую ораву людей природными, полудохлыми экземплярами. И продолжаете упорствовать. Да-да?

— Вы что, дадаист?

— Кто, простите?

— Зациклили «Да-да». Манифест, что ли, читаете?

— Хе-хе-хи. Хи-хи-хи. Остроумный какой! Но вы так и не ответили на мой вопрос — что же вы так упорствуете?

— Я сражаюсь за свободу выбора, этого вам, видимо, не дано понять.

— Какого выбора? А?

— Использовать ГМО или нет? Жрать ваши напичканные химикатами растения или нет? Кормиться из лесов и рек, в конце концов.

— А знаете ли вы, — он подходит ближе и шепчет на ухо, — что раньше люди сами втихую воровали генномодифицированные образцы семян и зародышей у компаний-производителей? И делали они это потому, что считали их великим благом! Да-да!

— Я вам не верю! — в ярости говорю я.

— Да-да, — он говорит с придыханием, словно обезумевший колдун, погружённый в собственный морок. — Времена были другие. Фермерам нужно было выживать.

— Тут либо используй гербициды и устойчивые к ним генномодифицированные культуры, либо по миру пойдёшь. Нам в этом плане гораздо легче. Люди ещё ведь и судились с корпорациями за право использовать запатентованные семена, а с нами сейчас никто не судится. Просто теперь в законе чётко прописано, что только наши семена, только наши генномодифицированные виды сельскохозяйственных и домашних животных. Все под нашей колбой! Да-да! И нет никаких проблем. Хи-хи-хи.

— И прописано это с подачи Совета Корпорации.

— Совершенно верно! Это было самое мудрое решение. Да-да! Хи-хи-хи.

Он отходит от меня, будто разглядывает, изучая. Но я не могу быть в этом уверен, никогда не знаешь, чего ожидать от подобных садистов.

— Да уж.

— Ну а вас, мистер Коулман, ждёт наш беспристрастный суд. А-ха-ха. А пока вас будут долечивать. Да-да!

— Где Раварта?!

— С ней всё в порядке, она в тюрьме, ожидает своего приговора.

Бойм удаляется, а из глубин помещения выкатывается тележка. Острая игла вонзается в шею, и я теряю сознание.

Сквозь наркоз до меня доносятся неясные возгласы врачей, техников, медсестёр. Меня постоянно накачивают седативными препаратами, от которых сознание застилает пелена. Функции моей ретикулярной формации подавлены: ей не позволяют в полной мере активировать кору. Я оторван от мира и заперт внутри омута собственных мыслей. Иногда сквозь проблески прояснённого сознания я отмечаю окружение светлой палаты, потом меня куда-то везут по длинному светлому коридору. Мимо проносятся стройные ряды огней, мигающих, словно звёздочки. Иногда мне кажется, что они не только мигают, но и тикают — тик-тик-тик. Как скоро я сойду с ума? Однажды сквозь едва разлеплённые глаза я вижу нечто такое, от чего по спине пробегает холодок, и это несмотря на моё пришибленное и вечно сонливое состояние. Рядом со мной лежит фиолетовое существо с зеленоватыми прожилками по всему телу. Голова его вытянута и будто заостряется к макушке. Конечности длинные, трубчатые, костлявые, будто у человека-гиганта, страдающего анорексией. Три, нет — четыре пальца. Внезапно его костлявая грудная клетка выгибается дугой, он шипит и дёргается во все стороны. Что это такое?!

— Увозите тело, с этим покончено, — слышится волевой голос медсестры.

Каталку с существом куда-то укатывают. Я едва могу пошевелить головой. Пытаюсь что-то сказать, но понимаю, что во рту трубка. Под давлением в лёгкие поступает газ. Вдох-выдох. Я отключаюсь.

Потом я просыпаюсь в кресле-каталке, меня опять везут по просторному светлому коридору, но здесь много бесконечных дверей с овальными окошками. Там, видимо, палаты для других пациентов. Зрение стало немного чётче, но картинка ещё размыта.

— Сегодня вы будете есть сами, мистер Коулман, вас полностью отключили от искусственного питания, — будто из колонки звучит у меня за спиной молодой женский голос.

Меня завозят в безлюдную столовую с синими стенами, которые по периметру пересекают три жирные оранжевые полосы. На вытянутых столах бликует зеленоватый свет. Это место чем-то напоминает одно из главных помещений «Плодородия». Там, на похожих столах, Восстановители вели исследования, готовили еду, делили трапезу. Но это всё в прошлом. Сопротивление уничтожено, я заперт то ли в психушке, то ли в специнтернате, Раварта, скорее всего, уже в тюрьме. Скоро меня осудят и казнят. Вот и всё. А пока меня зачем-то подкармливают, видимо, так я буду выгоднее смотреться на суде. Упитанный, румяный преступник, учинивший столько беспорядков. Будет что продемонстрировать жителям отдалённых регионов. Меня выставят самодуром, безумцем, безрассудным мятежником и вообще кем захотят.

Меня подвозят к столу с подносом, на котором тарелка жёлтоватой жижи и миска каши. Пока я пытаюсь понять по запаху, что за еду мне навалили, в помещение входят ещё несколько человек. Они рассаживаются за разные столы. С трудом поднимаю руку и пытаюсь помахать одному из них, но взгляд у него как будто расфокусирован и туп. Сотрудницы столовой разносят еду вновь прибывшим. Все едят молча. Их, наверное, также накачивают седативными препаратами. Жижа, похожая на тыквенный суп, на удивление, вполне съедобна. Кашу мне есть не хочется. Медсестра подходит и пытается сама покормить меня, но я отворачиваюсь. Тогда меня увозят. Так проходит ещё недели две, может быть, три. Мне больше не вводят препараты, теперь я даже могу гулять по своей одиночной палате. Но зрение улучшается слишком медленно, мир всё ещё похож на расплывшуюся акварельную картину.

Иногда, чтобы вернуться к подобию жизни, я тру запястье — как напоминание о ней. Браслет, который подарила мне Раварта на день рождения, у меня, конечно, отобрали.

Однажды утром моё пребывание в госпитале прерывается.

— Трэй Коулман, одевайтесь, — в палату входят двое мужчин в военной форме.

— Зачем? — неуверенно спрашиваю я, хотя и так уже догадываюсь.

— Вас повезут на судебное заседание, сегодня назначено слушание по делу.

Меня заталкивают в бронированную машину экополиции и везут в городской суд, здание которого находится в шестом периметре. На мне роба болотно-зелёного цвета и какие-то калоши. Руки за спиной в наручниках. Меня хотят выставить сумасшедшим.

Здание суда очертаниями напоминает весы: над двумя приземистыми корпусами-чашами доминирует узкий центральный пилон. Символ справедливости и непредвзятости, который сегодня должен накрениться — на чаше обвинения будет слишком много аргументов.

Меня выводят из броневика, я беглым взглядом окидываю здание суда. Мне отчего-то кажется, что один из его флигелей должен сложиться, словно карточный домик под тяжестью надуманных обвинений. Однажды я прогуливался по Мингалосу и увидел, как отсюда выводили какого-то опасного преступника, а люди вокруг здания кричали ему вслед грубые ругательства. Я тогда поежился, представив себя на его месте. Невыносимо было даже думать об этом. Ничего страшнее суда я и представить себе не мог.

Мы все знали, что суды в Аридафии уже давно не работали честно, особенно если это касалось интересов Корпорации. Жизнь любого, даже самого порядочного человека, могла быть изничтожена, разбита в щепки в одночасье, просто по ложному доносу о выращивании диких овощей или фруктов. Даже единожды попав под подозрение, человек был обречён понести наказание. Оправдательных приговоров по экопреступлениям не было вовсе. Кого-то отправляли на исправительные работы на благо Корпорации, кого-то сажали в тюрьму, а многих и вовсе казнили. Нет, я знаю, что кое-что я всё-таки натворил, но это несоизмеримо с тем террором, который устроила Корпорация. И сегодня мне абсолютно плевать и на суд, и на мнение купленных судей, и на то, что там о себе возомнило руководство Корпорации.

В зале заседаний людно; меня подводят к возвышению, окружённому оградой. Я ищу Раварту или кого-то другого из «Плодородия», но я здесь единственный подсудимый. Неужели её уже осудили и казнили? От этой мысли ноги подкашиваются, а зубы начинают предательски стучать. Но я беру себя в руки, чтобы не поддаться панике и не выдать этим засранцам свой страх. С меня снимают наручники. Когда я встаю на постамент, раздаётся щелчок, и пространство вокруг заполняется лёгким жужжанием силового поля.

Сквозь пелену я оглядываю высокий потолок — ребристый, наклонный, уходящий вверх. Геометрия зала обманчива: он расширяется, точно воронка, в основании которой в ряд расставлены чёрные судейские кресла. Позади них, на стене, — символ объединённой Аридафии: богиня-заступница, защитница оставшегося клочка суши. Грациозным, уверенным жестом она как бы раздвигает контуры овала вокруг себя. Сейчас я не могу рассмотреть это изображение чётко, но помню его, потому что видел много раз. Столько динамики, силы и самоотверженности в этой женской фигуре! Она отдаёт всю себя без остатка ради спасения границ крохотного острова надежды — Аридафии. Её непоколебимая уверенность в будущем нашей страны никак не сочетается с тем позором, который сейчас разворачивается здесь, в месте, где должны восторжествовать правда и справедливость. Меня есть за что наказать, но судить меня собираются не за реальные преступления, а за выдуманные нарушения, которые изобрела в своей болезненной агонии бюрократическая машина Корпорации.

В зал суда неспешно входят трое судей в тёмно-синих мантиях с красными полосками на спинах. Судя по силуэтам, двое мужчин и одна женщина. Один из мужчин-судей занимает центральное кресло. Особого интереса ни к моей персоне, ни к публике я не отмечаю. Приговор давно известен, осталось разыграть спектакль для трансляции этого шоу на всю страну. Судят же особо опасного преступника.

Председательствующий судья требует тишины, и начинается механическое зачитывание бессмысленных в данной ситуации законодательных актов и правил. Кто наделил этих людей правом судить?

Когда мне начинают задавать вопросы, репортёры, работающие на Корпорацию, мгновенно оживляются, но так же быстро сникают. Все вопросы формальные и скучные.

Выступают какие-то свидетели, люди, которых я в жизни не видел. Они зачем-то говорят, что я давно уже занимаюсь контрабандой диких овощей и фруктов. Кто-то из них якобы неоднократно видел меня в поезде по дороге из Тироса — города неподалёку от столицы — будто бы я возил саженцы поселенцам. Свидетели, конечно, подставные. Обычно молодые практиканты из экополиции. Надо же с чего-то карьеру начинать.

Затем выступает мать того самого полицейского, на которого напала генномодифицированная альдрованда:

— Мой сын честно служил на благо Корпорации и всего нашего народа, он… — она громко всхлипывает, делает паузу и сквозь слёзы дрожащим голосом продолжает, — он всего лишь защищал закон, и теперь… он постоянно на лечении, ему дают тяжёлые препараты. Он с трудом узнаёт меня после того кошмара. Этот изверг, — она указывает в мою сторону, — он изуродовал лицо моего мальчика.

Я опускаю голову. Мне искренне жаль эту женщину. Я не хотел, но выбора не было. Либо меня бы поймали и казнили, либо нужно было опрокинуть тот чёртов аквариум с хищными растениями. Я думаю о том, как можно было бы помочь парню, он ведь не многим старше меня. Ему, наверное, и тридцати нет. Лицо ему может восстановить Корпорация, а дальше нужна будет психологическая помощь.

Далее заслушивают профессора Плантикса, которого сперва арестовали, но потом отпустили, и теперь он вновь работает в НИВПР. Именно его ключом я воспользовался, чтобы выкрасть редкие семена природных растительных форм.

Впрочем, он ничего внятного сказать не может, лишь общие фразы о том, что он доверял мне и всем, кого учил.

После допроса Плантикса вызывают ту, кого бы я сейчас меньше всего хотел видеть — Кристини Инваритте, мою бывшую девушку, если её вообще можно таковой назвать. Она входит в зал заседаний чуть сгорбившись и быстро семенит к трибуне свидетелей, которая стоит левее меня и развёрнута так, чтобы всем было видно лицо говорящего. Даже сквозь замутнённое стекло моего зрения я понимаю, что она кидает на меня укоризненный взгляд, затем смотрит на судей и ждёт от них разрешения начать говорить. На ней невзрачное тёмное платье, а на голове — он самый, её фирменный обруч. Он такой ярко-красный, что она кажется мне похожей на клоунессу. Она врёт всем, что обруч распознаёт её эмоции, но это она выбирает цвет. Сама. Под своё дурацкое, изменчивое настроение. И сегодня она выбрала вызывающе-красный. Детский сад.

Я сверлю её взглядом, словно пытаясь выжечь дырку в её виске, чтобы оттуда вытек мозг. Если он там ещё остался.

«Какая же ты всё-таки тупая. Ты могла и вовсе не являться сюда. С твоей влиятельной мамашей отделалась бы письменными показаниями. Ведь специально пришла, чтобы мне паршивее было. Решила устроить публичную порку».

— В каких отношениях вы состояли с подсудимым? — председательствующий судья сразу начинает с провокационного вопроса.

— Эм… — я вижу, как она переминается с ноги на ногу, стоя в своём дурацком платье, — у нас был небольшой роман с Трэ… с подсудимым.

«Фу, какая гадость. Делает вид, будто забыла моё имя. Ты могла бы вмазать мне, плюнуть в лицо, наорать, но вот так при всех называть меня подсудимым. Кристини, что же ты творишь? Одумайся, пока не поздно».

— Как долго вы были вместе?

— Я точно не помню, наверное, около года, может, чуть больше. Я так и не поняла, когда он стал встречаться с этой преступницей.

«Да пошла ты! Сама ты преступница!» — еле сдерживаюсь я, чтобы не заорать на эту безмозглую дуру.

— Когда вы видели подсудимого в последний раз? — продолжает расспрос судья.

— Если сегодня у нас восемнадцатое февраля, то получается, что около шести месяцев назад, в августе прошлого года.

«Это что же получается…» — размышляю я. — «На острове мы пробыли почти четыре месяца, а потом ещё больше месяца меня держали на принудительном лечении».

— Когда вы начали подозревать, что подсудимый, с которым вы состояли в отношениях, может быть причастен к террористической организации под названием «Плодородие»?

— Я… я… э-э-э, не подозревала, я вообще об этом мало что знала. Только когда стали говорить об этом, а потом меня пригласили в головное отделение экологической полиции… и… — она смотрит в мою сторону, — и там уже сообщили, что он связался с этими…

— Спасибо, мисс Инваритте. Вспомните тот день, когда подсудимый украл ключ от хранилищ в Научном институте высокочистых первозданных растений.

Кристини сбивчиво перечисляет все события того дня: как она пришла на работу, как захотела увидеться. Она не хочет упоминать о том моменте, когда я пришёл на их этаж. Подобные переходы с этажа на этаж не приветствуются в Корпорации, и она об этом прекрасно знает. Всё же ей приходится рассказать об этом, хоть и с многочисленными паузами и запинками. Потом она начинает говорить про сигнализацию, и только тут до неё как будто доходит, что на самом деле случилось в тот день:

— Я услышала звук сирены, поспешила вернуться в кабинет, подумала, что, может, ложная тревога, потому что… — она спотыкается и ошарашенно смотрит на меня.

Я не могу в деталях разглядеть как лицо Кристини искажается от удивления, но мне это и не нужно, чтобы понять, насколько она потрясена.

— Продолжайте, мисс Инваритте.

— Потому что там был Трэй, и он должен был бы увидеть, если кто-то… захотел бы украсть ключ. Но… но я даже и подумать не могла, что это мог быть он сам.

— А что же вы тогда подумали? — требовательно спрашивает судья, чуть подавшись вперёд.

— Я… я… подумала, что произошёл сбой в работе магнитной застёжки, такое как-то было у нас, и не придала этому особого значения.

— А что вы делали с подсудимым потом?

— Мы вроде ещё немного посидели, поговорили, и он ушёл.

«Ели мы эти чёртовы булки, а потом мне, конечно, надо было идти, а не с тобой трепаться».

— Мисс Инваритте, как вы оцениваете поступок подсудимого?

— Какой?

— Кхе, кхе… — кашлем делает замечание судья, — вы с нами, мисс Инваритте?

— А… да… я просто сейчас только… Ужасный поступок. Так варварски украсть то, что принадлежит народу Аридафии.

— И какое бы вы наказание назначили подсудимому?

— Я думаю, что…

— Кристини, не надо, ты ничего не знаешь! — отчаянно кричу я. — Не иди у них на поводу!

— Тишина в зале! — кричит судья.

— Высшая мера. Высшая мера, — нервно повторяет Кристини.

— Ах ты тварь! Какая же ты глупая и злая, Кристини! — срываюсь я.

— Удалите из зала подсудимого! Немедленно! — командует судья.

Ко мне подбегают двое полицейских, отключают защитное поле и заламывают руки.

— Какая же ты тупая, Кристини! И мать твоя продажная шкура! Предала свой народ ради сладкой жизни! — ору я, когда меня тащат под руки. — Вы все здесь сборище бармаглотов, казнокрадов и моральных уродов!

Я ору во весь голос, когда мне что-то спешно заталкивают в рот.

— Трэй, приговор, скорее всего, огласят на следующем заседании, — в коридоре ко мне подходит женщина с короткой стрижкой в строгом пиджаке.

— Ву-у-у… — я мычу, пытаясь спросить, кто она такая.

— Я ваш адвокат, Элизабет Гавански. По закону вам положен государственный защитник.

«У меня ещё есть и адвокат. Где же ты была раньше, пока меня пичкали всяким дерьмом в больнице?»

Женщина-адвокат провожает нас до дверей здания суда. Меня выводят на лестницу и тащат под руки к бронированному полицейскому автомобилю. Вокруг — силуэты людей. Огромная толпа окружила машину и гудит. Как только они меня замечают, раздаются выкрики осуждения.

«Смерть предателю!», «Гори в огне со своими террористами!», «Смерть предателю! Смерть предателю!»

Кто они? Сколько им заплатили за этот спектакль? Знают ли они, кто я такой? Вот так, борясь за свободы этих самых людей, ты можешь стать изгоем, грушей для битья, мишенью, на которую выплеснется сублимированный гнев. Что я вам всем конкретно сделал? За что вы сейчас меня распекаете? Чего вы боитесь, люди? На глаза наворачиваются слёзы. Всё ещё больше плывёт вокруг.

Несколько полицейских впереди нас разгоняют толпу, расчищая дорогу к дверям автомобиля. Внезапно раздаётся истошный крик: «Смерть извергу Трэю Коулману за всё содеянное, за искалеченные души. Убийца молодых душ!» Голос очень знакомый, я где-то его уже слышал.

Меня заталкивают в бронированную машину экологической полиции и везут обратно в психушку.

Ещё недели три меня водят на допросы в глухую бетонную комнату, пытаясь выбить признательные показания. В общем-то, они им не нужны. Это чистая формальность. Всё равно ведь казнят. Дознавателям будет на руку, если я хоть в чём-то сознаюсь: всё записывается на датчики оптической фиксации, будет что потом показать в новостях.

— Вы признаёте, что осознанно решили причинить вред сотруднику экологической полиции? — в очередной раз меня мурыжат по поводу того инцидента с ядовитой альдровандой.

Я качаю головой, рассматривая блики на столе, похожие сквозь мутную оптику моих глаз на лужицы света. Тогда дознаватель переключается на другой эпизод моих «страшных деяний».

— Вы признаёте, что угнали шаттл, он же манёвренная субмарина модели N-134b, предназначенная для перевозки пассажиров?

Я продолжаю меланхолично мотать головой.

— Пригласите адвоката, — дознаватель поднимается со стула.

Его место занимает уже знакомая мне женщина с коротким каре. На ней то ли синий пиджак, то ли строгая тёмная блузка.

— Трэй, — она пытается звучать ласково, успокаивающе, — вам не нужно соглашаться со всеми доводами полицейских. Но вы можете сказать, что не понимали, зачем это всё нужно, вы можете сказать, что вас втянули в игру против вашей воли. К сожалению, ваш шанс высказаться открыто в суде вы упустили. Судья не желает вас заслушивать после оскорблений в адрес мисс Инваритте. Это нам с вами не на руку.

Я знаю, что в задачу этой женщины не входит меня защищать. Она лишь имитирует роль защитника, как и все ей подобные государственные адвокаты. Ей нужно, чтобы я сказал хоть что-то, чтобы потом можно было это представить на итоговом заседании. Хотя у них и так предостаточно доказательств: показания Кристини, полицейских, охранников из НИВПР и даже бойцов десантных кораблей.

— Почему на суде не было Раварты? — спрашиваю я.

На мгновение адвокат выглядит сбитой с толку, но тут же находит, что ответить:

— Мисс Раварта Саундерс сейчас в изоляторе для дознания. Но ей ничего не угрожает…

— Хм, кроме смертной казни, — с усмешкой перебиваю я адвоката.

— Ещё неизвестно, возможно, ей назначат в виде наказания пожизненное заключение в колонии…

— Я в это не верю! Её расстреляют! Как и меня! — сипло кричу я, срываясь. — Это дело времени. Цирк будет разыгран, а клоунов — на пушечное мясо!

— Послезавтра окончательное заседание по вашему делу. Если вы раскаетесь, то, возможно…

— Убирайтесь прочь, как вас там… Элизабет! Мне не нужна ваша помощь, я отказываюсь от вашей защиты! Я вам не верю! Вы — шестёрка системы!

— Мистер Коулман, я понимаю ваше негодование, — её голос звучит сердито, почти угрожающе. Она подаётся вперёд, словно хочет задавить меня своим авторитетом. Или что там у неё на уме…

Я вскакиваю с места; мои руки прикованы к подлокотникам, и стул чуть приподнимается. Я разражаюсь отборным матом, достаточно громко, чтобы ей стало обидно и тоскливо от своей никчемности. Она встаёт и быстрыми шагами направляется к выходу.

— Возможно, когда-нибудь вы осознаете, насколько цинично вас поимела Корпорация! — бросаю ей вслед.

Когда дверь захлопывается, я слышу обрывок фразы, который адвокат в порыве гнева бросает одному из дознавателей: «Он непрошибаем, всё это бессмысленно, скорее бы уже… заседание».

«Скорее бы уже от меня избавиться», — вот что она хотела сказать. Неужели люди системы все настолько слепы и наивны в собственном неведении? Они всерьёз думают, что их жизнь чего-то стоит для Корпорации? Их используют как расходный материал, нет, хуже — как отстойники для фекалий, которые моментально сольют после эксплуатации и утилизируют. Этим людям невозможно открыть глаза на происходящее. Им могут под нос подсовывать самые неоспоримые доказательства, факты, но они будут упорно игнорировать их. Отрицание — вот их главная защита. Удобно жить в социальной тьме, уютно спрятавшись за завесой неведения.

Вечером меня сажают в каталку и везут куда-то по очень длинному коридору. Меня завозят в помещение, напоминающее операционную. Я понимаю это по ярким пятнам света на высоких штативах. Слышен звон хирургических инструментов и ещё этот противный звук лазерных и ультрафиолетовых скальпелей. Мы такие почти не использовали в нашей экспериментальной хирургии на крысах, но сегодня крыса — это я. И использовать будут всё, что посчитают нужным. В комнате несколько человек в халатах. Мне вводят снова какой-то седатик, тут же небрежно усаживают в кресло, скорее похожее на стоматологическое, и прочно фиксируют руки и ноги. Створки операционной разъезжаются, и в комнату входит человек в тёмном костюме.

— Что ж, мистер Коулман, на слушании вы вели себя весьма неуважительно по отношению к суду. Это надо исправить, — звучит скрипучий и уродливый голос Томаса Бойма.

— А где там суд? — усмехаюсь я. — Сборище клоунов-недоучек.

— Как член Правительственного Совета, я не могу допустить такого отношения к нашей системе правосудия.

— Да мне плевать!

— Мистер Коулман, вы когда-нибудь слышали что-то о норадреналиновых электродах?

— Нет, заниматься издевательствами — это по вашей части.

— Не совсем, хухухуххихихи, — он противно смеётся. — Но иногда я не отказываю себе в таком удовольствии. Особенно, когда речь идёт о таком упрямце, как вы, Коулман. Да-да!

— Всё, что я считал нужным, уже сказано мной. Остальное всё равно не имеет никакого значения.

— Коулман, — он наклоняется ко мне, чтобы прошептать на ухо, и зловонный кислый запах доносится до моих ноздрей, — вы даже не представляете, на что я способен.

— Да? — язвительно ёрничаю я. — Лучше бы был способен что-то сделать со своим кислотным рефлюксом.

— Норадреналин — это нейромедиатор симпатического отдела вегетативной нервной системы, — игнорируя мой колкий выпад, продолжает Бойм. — Симпатическая нервная система позволяет организму адекватно среагировать на стресс. Норадреналин ускоряет работу сердца, сужает многие сосуды, расширяет бронхи. Всё это даёт возможность человеку убежать от опасности или сразиться с ней. Да-да! Но также норадреналин вырабатывается в особой структуре — голубом пятне ствола головного мозга. Каковое, помимо всего прочего, работает как воротный механизм для болевых сигналов от тела. Именно голубое пятно помогает нам заблокировать чрезмерные болевые сигналы. Я обожаю эту структуру.