Ретенция II. Реванш протобионтов

У консоли собственный вычислительный блок, она может работать автономно. Нужен лишь источник питания. И он у нас есть.

Консоль вместе с эхолотом весит килограммов десять, но это весьма ощутимо при подъёме по склону. Временами ноги чуть проскальзывают по влажной почве. Сейчас на остров регулярно обрушиваются дожди.

— Думаешь, сработает? — кричит мне в спину Раварта.

— Должно. Нет оснований сомневаться, — запыхавшись, отвечаю я, едва не навернувшись на очередном скользком участке.

Наконец мы у останков лабораторного комплекса. При виде разбитых стёкол я строю злобную гримасу, скалюсь. Пусть эти руины знают, что мы не слабаки. На секунду мне кажется, что искусственный звук — жужжание, смешанное с писком — словно в отместку становится интенсивнее. Нет, это просто игра воображения. Всё так же, как и было.

Раварта кидает на меня слегка удивлённый взгляд, но тут же берёт себя в руки. Озабоченность и усталость проступают в каждом её жесте, выражении лица, наклоне головы. Нет, нужно покончить с этими тайнами и больше её так не изводить.

Я вынимаю изогнутую трубку с проводами и пытаюсь присоединить часть из них к клеммам консоли. Справиться удаётся не сразу. Теперь нужно поместить трубку внутрь ямы, прямо туда, где фиксируется индукционный ток. Трубка, должно быть, выполнена из особого сплава, который проводит ток, но не нагревается. Я осторожно опускаю её в яму. Раварта в это время держит консоль и модуль эхолота.

— Бинго! — восторженно кричит она мне в спину.

— Заработало? — отзываюсь я, выглядывая из ямы.

Я вылезаю, располагаю эхолот неподалёку от ямы и беру в руки консоль.

— Ну давай, детка, яви миру все секреты этого холма. — Вспоминаю, как давно я не пользовался благами человеческой технической мысли. По примерным прикидкам, мы здесь уже почти четыре месяца.

Консоль издаёт короткий писк. Я запускаю режим твердотельного сканирования. Максимальная глубина: сто метров. Скан раз, скан два, скан три… Внутри у меня всё сжимается от нервного напряжения. Неужели там, под комплексом, есть что-то стоящее?

Появляется первая картинка. Я с трепетом и ужасом смотрю на Раварту. Она застыла с открытым ртом, не в силах оторвать взгляда от экрана. Либо это критический сбой системы, либо я провалился в глубокий сон, потому что то, что мы сейчас видим на дисплее, не поддаётся никакому логическому объяснению…

Глава 4

Консоль предлагает построить из полученных сканов объёмное изображение. Я подтверждаю.

— Рав, ущипни-ка меня… ты ведь видишь то же, что и я? — полушёпотом спрашиваю я.

— Какое же оно огромное, — выдавливает она из себя. — Кто и когда это сотворил?!

На экране отчётливо проступают контуры громадного цилиндра. Программа консоли очерчивает лишь его верхнюю часть. Внутри есть несколько крупных поперечных перегородок, которые будто делят сооружение на отсеки. Внутри отсеков видны ещё продольные и поперечные перегородки поменьше. Что это? Шахта? Подземный город? Хранилища?

— Давай ещё покрутим эхолот, — предлагает Раварта.

— Угу, — соглашаюсь я и, всё ещё пребывая в трансе от увиденного, машинально приседаю на корточки и поворачиваю прибор.

Ещё серия сканов. Консоль строит изображения. Затем мы крутим эхолот дальше, стараясь охватить как можно больше пространства в глубине. Мы понимаем, что цилиндрическое сооружение намного шире и глубже. Мы видим ещё какие-то пристройки, которые находятся на глубине более ста метров.

— Это нечто немыслимое! — с распахнутыми от изумления глазами восклицает она. — Трэй, мне совсем не по себе.

— Я знаю, мне тоже, но именно за этим нас сюда и отправили, — я отрываюсь от изображения и нежно целую её в лоб. Он прохладный от ветра.

Она кладёт голову мне на плечо. Я чувствую дрожь в её уставшем и испуганном теле.

— Давай ещё просканируем и уберёмся отсюда, — говорю я, чтобы успокоить возлюбленную.

У нас уходит ещё полтора часа, чтобы постараться отсканировать все доступные участки, а потом мы убираемся прочь. На сегодня с нас достаточно впечатлений. Изучать всё будем в шаттле.

Следующие несколько дней мы почти не перемещаемся по острову и вместо этого подолгу сидим за бортовым компьютером и изучаем полученные изображения. Невозможно описать словами масштабы грандиозного сооружения, которое мы открыли. Это сотни метров, а, возможно, и километры шахт, тоннелей, залов. Всё это не природное, а создано руками человека. На глубине пять-семь метров оно занимает почти весь диаметр холма.

— Как думаешь, давно оно тут? — спрашивает Раварта, дёргая меня за рукав, когда мы идём вдоль гладкой стены с потоками серебристых струек. Ущелье сужается, и ей приходится двигаться следом за мной.

— Не знаю, но, судя по могучей растительности, — не один десяток лет, а, может, и целую сотню.

— Думаешь, это закопали здесь ещё до катаклизмов? — Она горячо дышит мне в затылок.

Я начинаю хохотать.

— Щекотно же! — Поворачиваюсь и пытаюсь легонько укусить её за кончик носа.

— Трэй, я не специально, — она сердито смотрит на меня. — Я вообще серьёзно. А вдруг эта штуковина опасна или радиоактивна? Может, это шахта с отходами. Тод говорил, что такие закопаны по всей Аридафии ещё с незапамятных времён, когда она ещё так не называлась.

— Не знаю, — я пожимаю плечами и беру Раварту за руки. — Восстановители же тут бывали. Да и вряд ли Каверфол нас бы отправил в эпицентр радиоактивной свалки.

— Я Каверфолу не доверяю, — сердито бурчит она, высвобождая руки.

— Рав, он пожертвовал жизнью ради нас.

— Может, он пожертвовал ею ради чего-то другого? — она заглядывает мне в глаза. Её взгляд строг и проницателен.

Я решаю ничего не отвечать. Может, она и права, но чутьё подсказывает, что Каверфол был порядочным человеком. У него были благие помыслы. Тайну сооружения мы обязательно разгадаем. Когда-нибудь.

Небо окрашивается тёмными, густыми оттенками. Пора спешить в наше жилище.

Следующие несколько дней мы стараемся обходить стороной холм с остатками таинственного сооружения. Иногда мне кажется, что сирена с холма доносится и до нашего укрытия. Но думаю, это всё та же игра воображения. У мозга есть два пути обработки информации. Первый — снизу вверх: стимулы внешнего мира бегут туда, где они могут быть осмыслены. Второй — сверху вниз: наше воображение. Это, по сути, то, что сам мозг комбинирует из ранее запечатлённого и воспроизводит на внутреннем экране, сотканном из сенсорных и интегративных областей коры. Но как работает этот внутренний экран воображения, до сих пор остаётся загадкой — возможно, ещё более удивительной, чем та, которую загадал нам остров.

На закате мы вновь приходим в наше любимое место — уступ, с которого открывается живописная часть бухты. Мы садимся на самый край. В руках у нас по сочному сиреневому плоду с беловатой медовой мякотью. Я осторожно тяну за хвостик, обнажая мягкую сердцевину. Прозрачный сок течёт по кожуре, наполняя всё вокруг сладковатым ароматом. Почти синхронно мы откусываем по кусочку нежнейшей мякоти и наслаждаемся не только вкусом, но и видом. Кажется, словно ненадолго мы вернули себе вкус к жизни. Из зарослей позади нас с восторженным щебетом вырываются пёстрые птички, спешащие к себе в гнездовье. Они словно разделяют мои мысли. Моя душа поёт. Здесь нет времени, его смыло в океан. Каждый вдох в такие мгновенья приносит счастье и безмятежность.

Языки пламени пляшут вдоль оранжево-красной дорожки, которую оставляет полукруг закатного солнца. Небо, удивительно чистое и синее, покрыто огненными разводами. У горизонта его всё больше размывают рыжие оттенки. Мы сидим, заворожённые истинной красотой этого мира. Золотая пластина неба словно истончается, уступая место агатовой темноте. Ветер становится прохладнее.

— Пойдём, — предлагаю подняться Раварте.

Она неспешно поднимается, отряхивая с истершихся шорт песчинки и мелкие камешки. Я приобнимаю её, и в тот самый момент, когда мы собираемся повернуться и уйти прочь, нечто странное привлекает наше внимание. На горизонте появляются четыре точки. Судя по линейным размерам, они не мелкие. Это корабли или что-то вроде того.

Раварта вытягивается вперёд, словно не веря своим глазам. Я быстро перевожу взгляд с возлюбленной на точки, которые будто разбухают в растёкшейся по горизонту уже совсем тонюсенькой золотой нити. Уйди мы на минуту раньше, и не увидели бы самого важного. Точки постепенно превращаются в остроугольные силуэты.

— Чёрт! — рычит Раварта. — Десантные корабли-шаттлы экополиции!

— Уверена? — чуть дрогнувшим голосом переспрашиваю я.

— Да, я видела похожие у восточного побережья. Они там проводили какие-то учения.

— Хм, интересно, сколько ты всего знаешь…

— Трэй, чего ты хмуришься? — она выдавливает подобие улыбки, но её голос предательски дрожит от волнения и смущения. — Ты даже не представляешь, из какой задницы нам приходилось с Тодом выбираться. И болота восточного побережья — не самая большая из них.

— Да уж… что это я в самом деле, — то ли ёрничаю, то ли успокаиваю себя я. — Что будем делать?

Раварта садится на корточки и обхватывает ноги. Она задумывается, глядя куда-то перед собой. В последних лучах солнца ветер развевает золотые нити пушка над макушкой.

— Возвращаться в наш лагерь нельзя. Они быстро обнаружат наш шаттл и следы, ведущие от него, — отрезает она и быстро встаёт на ноги.

— Верно, — соглашаюсь я. — Как думаешь, они за нами или есть ещё причины для столь позднего визита?

— Хех, думаю, больше им тут незачем быть, — она берёт меня за руку. — Уйдём с открытого пространства.

— Но… мы же…

— Да, мы могли пробудить какой-то маяк, — перебивает меня она, когда я пригибаюсь, чтобы отодвинуть ветвь с плоскими толстыми листьями. — Сирена так и орёт с того дня. Но, полагаю, им давно известно, что мы здесь. Странно, почему раньше не прибыли.

Она делает шаг вперёд, в густую чащу. Я придерживаю ветку, давая ей пройти.

— И мне непонятно. Может, они выжидали. Хотели узнать, что мы тут будем делать.

— Может, и так.

— Сколько их может быть на таких судах?

— До тридцати человек на каждом, если я правильно помню.

Я чувствую, как волна страха пробегает по моему телу. Я только сейчас начинаю осознавать, что сюда прибывает несколько десятков вооружённых, хорошо тренированных людей. У них есть всё, у нас — ничего.

— Не волнуйся, мы ещё зададим им, — словно перехватывает мои тревожные мысли Раварта. — Мы больше знаем об острове и его опасностях. Это даёт нам фору.

Я ничего не говорю, лишь коротко киваю. Не хочу, чтобы она лишний раз слышала мой дрогнувший голос. Впереди беспросветная тьма. Солнце село. С неистовой силой запевают свои серенады цикады, словно приветствуют бездонную черноту ночи.

— Предлагаю двигаться вдоль кромки холма, постепенно уходя к подножью второй горы, вглубь. Так мы сможем уйти нехожеными тропами подальше от шалаша.

— Хорошо. Там по ситуации, — она тихо соглашается.

Идти неприятно. Вокруг темно, сыро и опасно. Москиты жрут мою шею, но я этого почти не замечаю. Доминанта выживания в моём мозгу подчиняет себе все остальные эмоции и ощущения. Мозг выбрасывает АКТГ, который «выдавливает» кортизол из коры надпочечников. Обычно вечером уровень кортизола самый низкий, но сейчас у организма нет времени для раздумий — нужно мобилизовать ресурсы. Я стараюсь не думать о том, что они с нами сделают, если обнаружат. Внезапно откуда-то справа и снизу раздаётся грохот. Вспышка яркого света проникает даже сквозь толщу листвы.

— Сигнальная ракета, — жёстко отчеканивает Раварта. — Надо же голубкам подсветить себе дорогу.

У меня вырывается нервный смешок. Мы продолжаем движение по намеченному маршруту, но наш шаг становится чуть более скорым.

— Ну ничего, они ещё тут хлебнут дерьмеца, — злорадно констатирую я. — Мы так просто не дадимся.

— Это правильный настрой, Трэй, — она останавливается и вслушивается в звуки, доносящиеся с берега. — Интересно, куда они направятся первым делом?

— Может, они вообще переночуют на берегу.

— Не исключено. Пошли, — она словно срывается с места, схватив меня за локоть. — Тогда мы успеем занять выгодную позицию на втором холме. Оттуда виден берег и холм с останками этой… — она запинается, подбирая нужное слово, но, видимо, не найдя ничего лучше, выпаливает: — …штуковины.

Холм, по которому мы идём, находится в глубине острова, поэтому расслышать, что делается на берегу, не получится, но увидеть — вполне. Почти через два часа мы добираемся до относительно безопасного, как нам кажется, места. Отсюда можно увидеть часть берега, к которой должны были причалить шаттлы экополиции.

Почти полная луна мощным прожектором отражённого света продирается сквозь пелену лёгких облаков. Через несколько минут она полностью расчищает небо, и её свет очерчивает белёсыми линиями угловатые выступы берега.

Три вытянутых силуэта десантных кораблей-шаттлов мерцают гладким металлом.

— Ты тоже видишь только три? — тихо задаю вопрос.

— Да. Это плохо. Четвёртый либо где-то патрулирует, либо зашёл с другой стороны острова. Правда, там почти нет подходящих мест для швартовки.

— Надеюсь, они не решатся пришвартоваться у скалистых берегов и пойти вплавь на шлюпках.

Раварта пожимает плечами. Она сейчас поглощена изучением прибрежной территории.

Вдоль береговой линии один за другим загораются огни. Некоторые из них словно колышутся. Это значит, что они растянули светосеть.

— Скорее всего, часть из них там и заночует, возможно, даже все, — подытоживает Раварта.

— А не логичнее было сразу отправить отряд искать нас, чтобы застать врасплох и всё такое? — интересуюсь я и зябко ёжусь то ли от нервного напряжения, то ли от внезапного порыва прохладного ветерка.

— Ну, они же не знают, где мы можем быть. Скорее всего, они сейчас прочёсывают берег, а завтра двинутся вглубь. Вероятно, они уверены, что деваться нам всё равно некуда. Что, в общем-то, правда.

— Да уж, — усмехаюсь я нашему положению. — Жаль, что нет бинокля.

— Это да, но чем меньше техники, тем сложнее нас засечь.

— Согласен, — не перестаю удивляться логичности Раварты.

Некоторое время мы вглядываемся в месиво огней прибрежной зоны. Отсюда всё это можно принять за ярмарку, наподобие тех, что приезжают на наш захолустный рынок. Мы делаем небольшой настил из веток и листьев и договариваемся спать по очереди. Первой вызывается сторожить наш ночлег Раварта. Я буквально заставляю себя закрыть глаза. Сплю плохо, прерывисто. Примерно часа через три она тихонько расталкивает меня. Мой черёд.

Луна всё ещё жёлтая, но близящийся рассвет превращает её в мишень с отливами белого в центре и по краям. Играет отражённый свет. Я вспоминаю девушку Луну, она же Шелена. Она была, как и все мы, мишенью на пути к свободе. Где та грань, когда система перестаёт видеть в человеке безликую часть толпы и начинает видеть в нём мишень? В какой миг на тебя наводят прицел те, кто призван охранять незыблемый порядок? Ощущает ли человек внутри себя этот диковинный переход, или же система сама начинает как-то по-новому идентифицировать его?

В теории сильнонеравновесных систем даже небольшая флуктуация, незначительное отклонение может вызвать внутренний сбой всего устройства системы, её глобальную перестройку. Переход в совершенно новое состояние.

Разве не так же, подобно роковому шепоту, незначительные, казалось бы, социальные события порождали великие потрясения в истории человечества? Они становились запалом для гражданских войн, смены правительств, внезапных дворцовых переворотов, что в итоге приводило к новому устройству общества, порой разительно меняя все некогда считавшиеся непоколебимыми устои.

Сможем ли мы стать той необходимой флуктуацией? Хватит ли у нас дерзости и воли, чтобы вызвать резонанс и перестроить тоталитарную систему Аридафии? Или же наша судьба — медленно, но верно сгинуть, оставаясь лишь безгласными, обречёнными мишенями для охранителей системы?

Прохлада щекочет ноздри. Глаза холодит то ли от ночного ветерка, то ли от влаги в них. Эмоции сегодня вели свой неистовый, физиологический вальс. С утра — чистая, солнечная идиллия, предвкушение и радость дня. Потом — неожиданно напряжённый, тревожный вечер, попытки скрыться, а теперь — тяжёлые, словно свинец, мысли о нашем сопротивлении. Всё слиплось в какой-то разноцветный эмоциональный комок из восторгов, радостей, страхов и печалей.

В памяти сгущаются образы того дня, о котором я сейчас больше всего не хочу думать. Её палата выглядит размыто… что они с ней сделали… мозг сперва всё заливает темнотой, а затем словно из небытия прожектором внутреннего взора высвечивает бетонную ограду полигона, вдоль которой мы бежим к лесу, к Восстановителям. Размашистыми тёмно-зелёными мазками на фоне мутной пелены проступают кроны деревьев злосчастного перевала. Скольких мы тогда потеряли под обстрелом? Моё воображение обостряется, и меня внутренне неприятно подёргивает, когда я вдруг вспоминаю хищные бутоны альдрованды, выплёвывающие едкую щёлочь. Что сейчас со Сьюзан? Вылечили ли её ожоги?

Капля оставляет морозный след на щеке, когда я вспоминаю застывшее перекошенное лицо Хенрика, и как Левия трясла его остывающее тело… Сколько их погибло ещё за то время, пока мы здесь? Кэтрин, Алекс, Шелена, Абиг, Тод, Эндрю и остальные. Что сейчас с ними: блуждают по лесам или попались в очередную мерзкую ловушку Корпорации? Что на этот раз? Ядовитые слизни, саблезубые волки, изысканные токсичные ароматы на опушках леса?

Эти мысли посещали меня и раньше, но сейчас они острыми спицами вонзились в извилины и плетут там свой витиеватый узор. Не впустую ли всё это…

Мне хочется верить, что Тод отвёл отряд на заброшенный склад в Хармидж-Таун или куда-то ещё, далеко-далеко от цепких лап Корпорации. В это же мгновение ко мне приходит осознание: мы ещё никогда не были так близко от «Плазмиды», как сегодня. Она здесь, рассредоточилась в бойцах, катерах, командирах, оружии. В сознании всё словно внезапно проясняется. Корпорация убила мою сестру. Вот что главное. Президент Рид и его мрази навсегда отобрали мою Никсу. Они убили мою сестру. Я должен выжить, чтобы отомстить. Нет, всё это не зря. Не зря. Не зря.

Глава 5

Я решаю не будить Раварту, чтобы дать ей восстановиться. И уж больно сладко она спит. Когда солнце встаёт совсем высоко, я аккуратно расталкиваю возлюбленную.

Мы отыскиваем несколько съедобных плодов на завтрак. Кисло-сладкая мякоть вязко застревает в горле. Есть не тянет, но подкрепиться всё же следует. Теперь неизвестно, когда ещё сможем поесть.

Раварта навешивает мне на грудь и пояс пучки тонких веток. Длинные черенки плоских листьев заправляются за воротник рубашки, вернее, её жалкого изодранного подобия. Хочется просто сорвать её, измазаться и идти по пояс голым.

— Давай лица помажем грязью, — предлагаю я, нагнувшись к земле, хоть и подсохшей со времени последних дождей, но всё же жирной.

— Обязательно! — решительно провозглашает она.

Я поднимаю голову и вижу то ли улыбку, то ли оскал на её уверенном лице.

И мы измазываем друг друга. На меня накатывает что-то похожее на дежавю.

— Ты так исхудал, не шея, а одни жилы, — она качает головой и круговыми движениями растирает буро-чёрный шмат жирной почвы по моему затылку и шее.

Рубашка совершенно изодранная, пропитанная потом, тёмной грязью, местами измазанная хлорофиллом, словно срослась с телом, превратившись в камуфляжную броню. Остатки рукавов Раварта отрывает, чтоб не мешались.

— Да уж, тут не до обильных трапез в корпоративных залах, — отшучиваюсь я и ощущаю, как, несмотря на сжатые в комок нервы, в животе всё равно заурчало. Что это? Истома по ГМО-еде?

— Знаешь, когда это всё закончится… — она произносит это твёрдо, даже дерзко, — я приготовлю нам с тобой такой обед, которого не видел ни один корпоративный стол.

— Идёт! — я поднимаю руку, и она шлёпает своей ладонью по моей.

Украдкой смотрю в её глаза: они сегодня и тревожные, и искрящиеся, и какие-то по-особому заботливые. За время пребывания здесь, на острове, она как-то смягчилась, успокоилась. Да и я словно переродился в лоне предковой зелени. Я всё ещё любуюсь её бровями, очерченными худобой скул.

Простила ли она меня за тот кошмарный импульс? Я ведь её чуть не убил в порыве ярости. Чудовищем я был тогда, вот кем. Откуда это пришло в мой мозг? Словно какая-то подсаженная извне психическая программа. Странно, что Раварта никогда не вспоминает тот случай, ведёт себя так, будто ничего такого вовсе и не случилось. А может, не хочет или боится, или не желает причинять нам обоим боль? Или есть что-то ещё? Что-то такое, о чём я не должен знать. Эта девушка до сих пор — самая большая загадка в моей жизни.

Покончив с созданием камуфляжа, мы коротко обсуждаем план.

— Давай подниматься к вершине холма, чтобы осмотреться, — рассудительно предлагает Раварта.

— Думаешь, они уже ушли с берега? — осторожно спрашиваю, слегка почёсывая затылок. Подсыхающая грязь стягивает кожу, отчего та начинает неприятно зудеть.

— Уверена, они рассредоточиваются по острову, но у нас есть время подняться на вершину первыми.

— Да, надеюсь, мы успеем слинять оттуда до того, как они решат прочесать весь холм.

— Тогда нужно поторопиться. Да и солнце пока не в зените, — она смотрит куда-то вверх, но совсем в противоположную от светила сторону.

Сперва мы идём скорым шагом, но так, чтобы издавать поменьше шума. До вершины в таком темпе часа два. Но постепенно, приближаясь к более открытым участкам-полянкам, темп приходится сбавлять. Мы стараемся ступать тихо, озираясь. Временами Раварта останавливается и заходит мне за спину. Она проверяет, нет ли за нами слежки. В кустах и за деревьями несложно спрятаться, но только если поодиночке или совсем небольшими группами. Мы надеемся, что отряды не будут разбиваться на двойки и тройки.

Сегодня небольшой ветер, и густые кроны шуршат, но от этого звука только тревожнее.

Наконец мы выбираемся на пологую вершину горы и присаживаемся на корточки, так, чтобы издалека нас можно было принять за кусты или кочки. Деревьев здесь почти нет, лишь кустарники растопыривают грабли высушенных колючих веток. Спугнутый нами рыжехвостый жулан вспархивает с сухой ветки и уносится прочь. Солнце печёт голову и шею, отчего кожа зудит совершенно невыносимо.

Отсюда можно разглядеть прибрежную полоску практически по всему периметру границ острова. Мы крутим головами во все стороны. Как мы вчера и предполагали, один из катеров зашёл с противоположной стороны и бросил якорь в прибрежных водах. Может, там работают водолазы?

— Смотри, — я осторожно беру Раварту за испачканный грязью локоть, пытаясь привлечь её внимание к вершине холма напротив нас. — Они там что-то возводят.

— Хм, — она как-то недоверчиво прищуривает глаза, аккуратно вытирая ладонью капельки пота со лба.

— Что-то похожее на шатёр, — выдвигаю я предположение.

— Да, что-то вроде того, — произносит она с нотками замешательства в голосе.

— Зачем им там шатёр? — рассуждаю вслух и одновременно борюсь с желанием не начать счёсывать с себя ошмётки грязи, потому что зуд всё усиливается. — Там явно что-то важное.

— Может, там вход в сооружение? — предполагает она и переминается с одной согнутой ноги на другую.

— Может быть. И если это так, то, скорее всего, они знают, как попасть внутрь.

— Вот и одно из объяснений их внезапного появления здесь.

— Чёрт! — с досадой восклицаю я. — Мы там явно что-то нарушили, чем вызвали сбой в их системе безопасности.

— С тобой всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает она.

— Да, только по коже словно стая насекомых елозит мерзкими лапками. Еле сдерживаюсь, чтобы не начать чесаться о ветки и камни, — удручённо втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, выдавливаю из себя я.

— Бедненький… — она старается говорить сочувствующе, но сама едва не смеётся.

И откуда этот странный коктейль эмоций? В мозге соревнуется первичная, древняя эмоция смеха, прорывающаяся из водоворота лимбического круга, с чувством ответственности, за которое отвечает дата-центр лобных долей. Лобные доли пытаются словно контейнировать, упрятать смех подальше, запаковать в непрозрачный пластик. Сколько раз люди попадают в такие неловкие ситуации! Помню, однажды мы сидели на лекции про свободное падение. Вдруг сосед прошептал мне на ухо: «С какой скоростью должен падать наш профессор, если его бородавка превратится в парашют…»

И вот, лимбическая система мгновенно набирает обороты, словно заведённый механизм, тем самым активно вовлекая в работу обширные области лобных долей. Какие-то части лобных и височных долей пытаются остановить эту эмоциональную вакханалию, взывая к здравому смыслу, но это лишь усиливает реакцию. Теперь уже поздно: сигналы к мимическим мышцам уже отправлены. Никакие мольбы, просьбы, упрёки тех жалких областей коры, ещё не вовлечённых в стихию смеха, не спасают от лавины накатывающего хохота.