Ретенция II. Реванш протобионтов

Спустя пару часов меня непреодолимо начинает клонить в сон. Ещё темно, поэтому я бужу Раварту, коротко пересказываю случившееся и прошу посторожить. Она хмурится, но старается держаться ровно и спокойно. Я подбрасываю в костёр ещё веток и сразу же вырубаюсь, распластавшись рядом с ней.

Сплю тревожно, постоянно ворочаюсь. Во сне вижу Никсу: она совсем исхудала, её тонкие бледные руки кажутся почти костлявыми. Она стоит в длинном больничном коридоре и тянет руки ко мне, что-то шепчет, отчаянно и жалобно. Я переспрашиваю, но разобрать её слов не могу. Я продолжаю спрашивать, но по-прежнему не понимаю, что ей нужно. А потом словно кто-то невидимый толкает её в бок, она падает и с глухим стуком ударяется об стену. Я просыпаюсь. Весь мокрый от пота. Светает.

— Опять кошмар? — встревоженно спрашивает Раварта.

— Да, немного…

— Вода и мыльный пузырь? — будто со знанием дела уточняет она.

— Нет, сестра…

Раварта понимающе кивает, протягивает руку и вытирает пот с моего лба.

— Спасибо… Как ты?

— Да, ничего. Вроде всё тихо.

Я усаживаюсь и какое-то время пытаюсь прийти в себя. Стараюсь не думать об увиденном во сне. Мы договорились с Равартой, что не будем вспоминать погибших на этой гребаной войне за свободу. Одно дело — договориться на словах, другое — договориться со своим мозгом. Психика, как вода, всегда найдёт малейшую лазейку, чтобы протиснуться и выплеснуть наружу самые гадкие, тёмные, жестокие вещи.

Я признаюсь себе, что невыносимо скучаю по Никсе. Она была смыслом моего существования в центре Мингалоса. Теперь этот смысл у меня отняли. Виноват в этом президент Рид. И он поплатится. Мы готовы с Равартой отдать за это жизнь. Я кидаю на неё взгляд, полный отчаяния. Она ловит его, но тут же отворачивается. Возможно, она даже догадалась, о чём я думаю.

— Надо убираться отсюда, — внезапно произносит она.

— Куда? — спрашиваю я, вяло поднимаясь на ноги.

— На берег, ближе к шаттлу.

— Может, сразу вернёмся в Мингалос?! — с вызовом вырывается у меня.

— Трэй, угомонись, — твёрдо говорит она и встаёт.

— А что? Там-то ягуаров нет. Только буйволы-досмотрщики да дроиды-патрульные.

— Трэй! — её голос срывается на крик.

— Мы же так мечтали сбежать оттуда! Это же был твой план! — Я с силой пинаю тлеющие головешки, и россыпь алых, словно кровь, искр разлетается вокруг, точно сумасшедшие мотыльки.

— Нет, Трэй, это наш план! — Она отшатывается, уклоняясь от обжигающей россыпи. — Мы оба пошли на это добровольно.

— Но не все заплатили за это одинаковую цену, чтобы так вот легкомысленно…

— Да, не все потеряли близких, — резко обрывает она. — Но кто знает, жив ли сейчас Тод и другие члены «Плодородия»!

— Если твой Тод такой герой, почему его здесь нет? Мы ведь из-за него бежали из города!

— Трэй, мы покинули город, потому что там стало небезопасно для всех нас. А стало небезопасно, потому что ты, одержимый, решил спасти сестру.

— Не смей так говорить! — Мой крик переходит в яростный рёв. Я снова пинаю костёр. Искры взметаются в воздух, обжигают мне руку, но я даже не чувствую боли. — Я мог спасти сестру и без вас! Я поверил вам и… потерял её.

— Никто в этом не виноват. Ты же понимаешь, это война…

И тут меня прошибает неконтролируемая ярость. Я теряю контроль. Рывком набрасываюсь на Раварту, пригвождая её к земле и вцепляясь пальцами в горло. Её выпученные глаза, полные чистого ужаса, смотрят прямо в мои. Я не чувствую ни малейшей жалости. Как она смеет так рассуждать? Она заслуживает смерти.

— Трэ…й, — сипло выдыхает она, судорожно дёргаясь.

Я усиливаю хватку. Задушу ли? Кто будет искать её в этой глуши? Полминуты безумия — и внезапно горячий, обжигающий удар обрушивается на мою шею. Руки разжимаются сами собой. Раварта успела схватить тлеющую головешку и изо всех сил огреть меня ею.

Словно вынырнув из тёмной холодной воды, я с трудом прихожу в себя.

Раварта, тяжело дыша, отползает. Каждый глоток даётся ей с трудом. Я делаю движение к ней, чтобы извиниться, чтобы успокоить её, но она продолжает пятиться, как от дикого зверя.

— Не двигайся, — шипит она.

— Рав… Прости. Я… я не хочу… Сам не понимаю, что на меня находит…

— Заткнись, придурок! — Голос Раварты хрипит, как разбитое стекло. Она отползает ещё дальше, прижимаясь спиной к толстому стволу дерева. Её обожжённая рука инстинктивно ищет облегчения в прохладной влажной опавшей листве. Я вижу, как её лицо перекашивается от боли и ярости. Она в бешенстве, дико зла и — что страшнее — боится меня. Сейчас лучше её не трогать, не дёргать. Чёрт, что я за доисторическое животное? Неужели во мне просыпается что-то первобытное? Я люблю её. Как после такого я смогу смотреть ей в глаза? Как она вообще сможет мне доверять? И главное — как нам дальше доверять друг другу?

— Мне надо развеяться, — сдавленным голосом сипит Раварта, едва поднявшись на ноги.

Я пожимаю плечами. Она пятится, не спуская с меня глаз, и, неестественно шатаясь, уходит вглубь чащи.

Некоторое время я сижу на земле в состоянии ступора. Лишь тихий ветер треплет листву деревьев над головой. Так проходит час или два. «Может, произошедшее мне приснилось?»

Вспоминаю, что Раварта предложила перебраться к берегу. Поспешно подбрасываю в костёр несколько сухих веток. День уже вступает в свои права, и хищники вряд ли осмелятся подойти, но перестраховаться не мешает. А с чего я вообще взял, что ягуары не охотятся днём? Эта мысль пронзает меня тревожным холодом.

Вытаскиваю наши скудные пожитки из шалаша и в одиночку несу их к берегу. Затем принимаюсь разбирать наше временное убежище, таща ветки и подстилки по частям. Приходится совершить несколько изнурительных ходок. Когда я возвращаюсь в очередной раз за последней охапкой веток, Раварты нигде нет. Я понимаю, что ей нужно время, чтобы прийти в себя, но внутри всё обрывается. Паника. Где она? Неужели хищники? Всю дорогу к берегу я кляну себя за то, что позволил животному гневу взять верх.

Дохожу до прибрежной зоны. Здесь никого нет. У моря сегодня лёгкий приступ эпилепсии. Полоски густой пены бьются о влажный песок. Солнце испуганно прячется за плотной стеной серых облаков.

Бросаю охапку веток рядом с остальными вещами, снимаю стоптанные кеды. Холодная пена приятно обдаёт ступни. Я поднимаю руки, скрещиваю пальцы на затылке, подставляя лицо прохладному резкому бризу. На мгновение пытаюсь выкинуть из головы тревогу о Раварте. Несколько минут в этом потоке морской свежести — и я заставляю себя заняться сборкой шалаша.

Работа занимает у меня чуть больше трёх часов. Начинает стремительно темнеть, а Раварты всё нет. Беспокойство становится серьёзнее — оно давит на грудь. Чёрт. Я ведь едва не убил её. Это не повод исчезать, но… может, она действительно считает меня социально опасным типом? От этой мысли живот сводит судорогой.

Я мечу взгляд в сторону водного шаттла, который кое-как пришвартован всего в сорока метрах отсюда. Может, она там? Нервно сжимая кулаки, я почти бегом преодолеваю расстояние. Обыскиваю кабину, проверяю даже крошечный грузовой отсек — вряд ли она стала бы там прятаться, но надежда умирает последней. Никаких следов. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Я идиот.

Внутри меня теперь борются два монстра: обида и острая вина. Обида не отпускает — я всё ещё злюсь на Раварту за то, как холодно она говорила о потере моей сестры. Но вина сильнее: я не имею права так реагировать. Я ведь действительно мог убить её в том приступе слепой ярости.

— Раварта! — кричу я во весь голос, резко разворачиваясь к прибрежным кустарникам. — Где ты?! Отзовись!

Ответ — оглушающая тишина. Нет ни единого намёка на её присутствие. Остров не маленький, она может быть где угодно. Я бреду, спотыкаясь, вдоль берега, снова и снова выкрикивая её имя. Хожу ещё несколько часов, пока мир вокруг окончательно не утонет в темноте.

«Она действительно испугалась, — пытаюсь убедить себя. — Ей тяжело, и ей просто хочется побыть одной. Она знает, где я. Значит, она вернётся». С этими слабыми доводами я залезаю в шалаш.

Моё запястье холодит серебряный браслет, её подарок. Я сжимаю его до боли, чувствуя, как эта крохотная частичка нашей связи остаётся со мной.

В животе беспокойно урчит, голова тяжелеет. Я сегодня почти не спал и ничего не ел. Придётся ложиться голодным. Надеюсь, она нашла, что поесть. Чёрт! Я ложусь и закрываю глаза. Пытаюсь пристроить голову, но найти удобное положение не удаётся.

Снаружи, совсем рядом, плещется море, разбивая о песок полосы густой пены. Уснуть невозможно. Все мысли — только о ней. Внезапно меня пронзает ужасное осознание: сегодня со мной произошло дежавю, вывернутое наизнанку. В тот момент, когда мои руки сомкнулись на шее Раварты, я видел в её налитых кровью глазах самого себя — того ребёнка, которого однажды душил мой отчим, Дэйв. Неужели мы так слепо повторяем паттерны поведения взрослых, стоит лишь потерять контроль? Мне хочется дико выругаться на себя. На глаза наворачиваются слёзы. Это, наверное, от жалости к себе. Да, люди часто плачут от жалости к себе. Я жалок, как никогда.

Я ворочаюсь, но заснуть не могу. Вдруг я резко подрываюсь, прислушиваясь к шорохам снаружи. Мне слышится, будто кто-то тяжело шлёпает мокрыми ногами по влажному песку. Я выбираюсь из шалаша, зябко ёжась. Никого. Холодно. Понимаю, что нужно развести костёр. Снова ныряю в шалаш, ищу зажигалку. Её нет. Вероятно, Раварта забрала её с собой.

Я снова выползаю наружу, кручу головой, ища дым — вдруг она разожгла костёр, чтобы согреться? Вокруг нет ничего, кроме темноты, сырости и холода.

Да, возможно, она уже далеко, на другом конце острова. Понурый, я возвращаюсь, отгоняя мысли о хищных ягуарах. Ложусь, успокаивая себя мыслью: у неё есть зажигалка, и она не замёрзнет. Как коварна наша психика! Она легко тревожится по пустякам и так же легко успокаивается, стоит лишь отыскать мнимое оправдание или усыпляющее бдительность подтверждение догадкам. Веки с болезненной тяжестью смыкаются. Я отключаюсь.

Меня будит ощущение, будто кто-то ритмично стучит холодным пальцем мне по лбу. Я продираю глаза и понимаю: крыша шалаша протекает. Сквозь щели снаружи видна плотная стена ливня. Дожди здесь, к счастью, относительно тёплые, не такие промозглые, как на окраинах Мингалоса. Некоторое время я прихожу в себя, вспоминая, что случилось вчера. Меня тут же охватывает тревога. «Надо искать Раварту».

Желудок нещадно переваривает сам себя. Я стараюсь игнорировать эту боль. Снимаю рубашку — она уже изрядно вымокла. Сую ноги в кеды: в них будет сподручнее идти по влажной лесной подстилке. Направляюсь к скалистому ущелью, там пью ледяную воду из ручья и продолжаю путь по знакомой тропе.

На месте нашего первого лагеря пусто. Иду к остаткам от лабораторного комплекса. Там тоже никого. Сквозь щербатые осколки стёкол с завыванием прорывается ветер. Оглядываюсь. Когда-то здесь кипела жизнь. Что они тут делали? И куда исчезли?

Паника нарастает. Я прочёсываю несколько квадратных километров, пока, наконец, не замечаю свежие следы на одной из троп, которые мы проложили сами. Дождь, кажется, сегодня мне союзник. Почва разбухла, и следы видны отчётливо, проступая даже сквозь подстилку из полусгнивших листьев.

— Раварта! Где ты?! — кричу, стоя посреди влажной лесной чащи.

С верхней ветки прямо над головой срывается крупная птица, хлопая крыльями. Я вздрагиваю. Громко ругаюсь, чтобы снять нарастающее напряжение, и следую дальше по следам.

— Рав! — снова кричу я, отводя в сторону хлёсткую мокрую ветку.

Я иду по следам, а жирная разбухшая биомасса звонко хлюпает под ногами. Впереди крутой уклон, и шагать становится всё сложнее. Я решаю взобраться на гору, чтобы с высоты высмотреть дым костра или другие признаки её присутствия. Ноги сильно скользят. Я падаю, неудачно приземляюсь и тут же обдираю локоть о камень.

Через полчаса подъёма я добираюсь до скалистого уступа, где мы часто сидим вместе. Отсюда открывается великолепный вид на прибрежную зону и бухту. Сейчас здесь мокро и тоскливо. Я вспоминаю, как дарил ей тут букет из белых и нежно-розовых цветков и шептал, что люблю.

Некоторое время смотрю на бухту. Дождь постепенно стихает, но с моих ресниц всё ещё обильно стекают крупные капли пресной воды. Я глотаю эти горошинки, и они словно проясняют сознание. Я закрываю глаза и стою так, может быть, десять, а может, все двадцать минут. Дождь почти сходит на нет. Открываю глаза, уже собираюсь спускаться, когда замечаю тонкий столбик бледного дыма у подножия соседней горы — чуть ниже того места, где стою я.

Дым поднимается над макушками густых зарослей, обступающих склон. Я мчусь туда. Поскальзываюсь, плюхаюсь на бок и проезжаю несколько метров по грязи. Кое-как отряхиваюсь и тут же ловлю себя на мысли, что видок у меня, мягко говоря, жалкий: на заметно исхудавших, почти костлявых ногах болтаются поношенные мокрые брюки, грязные кеды, и вдобавок — бледный обнажённый торс, запачканный серой лесной жижей. Раварта точно от меня шарахнется.

Я спускаюсь по склону, продираюсь сквозь деревья. Свежая сломанная ветвь подсказывает: Раварта недавно была здесь. Решаю её не пугать своим топотом. Иду тихо, почти крадучись, но кеды предательски выдают меня, булькая и чавкая в жирной грязи.

Через сотню метров я слышу треск костра. Он ещё далеко, но меня с пяток до макушки обдаёт приятным жаром — я не понимаю, от чего больше: от воображаемого пламени или от осознания скорой встречи. Медленно, осторожно продираюсь сквозь густые заросли. В ноздри потихоньку забиваются едкие частицы дыма. Хочется чихнуть, но я сдерживаюсь. Наконец я добираюсь до этого заветного огня.

Уже понемногу смеркается, но ещё достаточно светло, чтобы видеть картину целиком. Раварта сидит на куче из листьев, прислонившись к стволу дерева. Искажённый свет языков пламени отбрасывает странные ломаные тени на её лице, и от этого Раварта кажется старше. Передо мной не молодая девушка, а измождённая, измученная жизнью женщина. Что эта война с Корпорацией уже успела с нами сделать? Ведь мы едва начали.

Я осторожно выхожу к огню. Стою немного сбоку, поэтому она не сразу меня замечает.

— Привет, брусничка, — шепчу я, и это ласковое имя кажется чужим здесь. Почему я вспомнил его именно сейчас? Последний раз я назвал её так, когда мы были в Мингалосе.

Она медленно поворачивает ко мне болезненно бледное лицо. Кажется, она тоже почти ничего не ела и не пила. Моё сердце сжимается.

— Привет, — отвечает она тихим измученным голосом. На её губах проступает едва уловимая слабая улыбка.

«Слава богу, что она никуда от меня не убегает».

Я осторожно присаживаюсь рядом, стараясь не нарушать границу её личного пространства. Замечаю: рука, лежащая на правом колене, перемотана длинными, незнакомыми мне листьями. Наверное, это примочка от ожога. Я здесь не знаю ни трав, ни деревьев. Как Раварта это сделала? Сорвала наугад? Мне становится не по себе: она страдает из-за моей вспышки ярости.

— Прости, я не хотел, — слова срываются, я жажду примирения. — Я не специально. «Тьфу. Что за жалкая школьная отмазка?»

Я решаю замолчать. Наши взгляды встречаются, и я смотрю на неё с мольбой и надеждой.

— Ничего, — отвечает она. — Я уже почти забыла.

— Ты серьёзно? — От облегчения я снова произношу что-то нелепое.

Она кивает и переводит взгляд на костёр. На её лице снова пляшут странные тени, но сейчас я вижу лишь чистую природную красоту. Она кажется лесной феей, прилетевшей на тепло огня.

— Я рад, что ты не забыла взять зажигалку, — говорю я.

— Извини, что увела её у тебя из-под носа, — она вновь слегка улыбается. — Но мне нужно было время побыть одной.

Минуту или две мы молчим. Эта тишина даже немного уютная. Такая случается только между теми, кто ты по-настоящему близок. Я словно ощущаю её тепло.

— Знаешь, я много думала, пока была одна… — Она запрокидывает голову, и волосы веером разлетаются по мокрому стволу дерева. — Я всегда смотрела на Тода и представляла, что мой парень, наверное, будет похож на него. Сильный, смелый, всегда готовый помочь. Он никогда не жаловался. Если мне нужна была помощь, он спокойно её предлагал или делал всё, что в его силах, даже не спрашивая. Я видела в нём воплощение мужественности и выносливости. Интуитивно я искала того, кто мог бы его заменить. Но потом я увидела тебя и поняла, что мне нужен совсем другой.

Она замолкает, поворачивает голову в мою сторону, словно ожидая реакции. Я лишь кошусь на неё, но молчу. Не совсем понимаю, к чему она клонит, но догадываюсь, что она явно не считает меня таким же крутым, как Тода. Эта догадка неприятно колет.

— Пойми меня правильно, — продолжает она. — Я не хочу вас сравнивать. Просто ты… какой-то совсем нестандартный, эм… необычный, что ли…

— Это плохо? — не выдерживаю я, прерывая её.

— Что? — переспрашивает она, словно не расслышала вопроса.

— Это плохо, что я нестандартный?

— Да нет… Просто я, видимо, сама не знала, чего хотела.

Она тянется здоровой рукой к сырой головешке и бросает её прямо в сердце кострища. Из пламени вырываются снопы искр и кружат в диковинном ярком танце.

— Мама Катерины, моей одноклассницы, как-то сказала мне, что раньше девочки играли в куклы, но теперь их нигде не достать, — Раварта вновь прислоняется затылком к дереву и продолжает. — Так они учились ухаживать за будущими детьми. Тогда я совершенно не понимала, зачем мне эти куклы. У Тода были метательные ножи. А ещё мы строили кораблики, сколачивая их из старых досок, найденных на заброшенной пилораме. Мы спускали их на ручей, который весной разливался так сильно, что затапливал мостки с насосами. Ручей впадал в небольшой, но глубокий пруд. Мы соревновались с Тодом, чьё судно окажется лучше. Побеждал тот, чей корабль первым пройдёт над всеми мостками и доберётся до пруда.

Она улыбается. Жёлтые отблески пламени пляшут на мокром стволе прямо над её головой.

— Мне было, наверное, лет семь, когда однажды весной я решила в одиночку испытать наш новый кораблик. Сначала всё шло хорошо. Течение было несильным, но он быстро прошёл шесть мостков. На седьмом кораблик зацепился торчащим гвоздём за насос. Я подтолкнула его палкой, и он поплыл дальше. Мостки закончились, но на выходе из ручья оказалась запруда из опавших веток. Кораблик застрял, и его начало относить к противоположному берегу. Я попыталась подтянуть его палкой, но ничего не вышло. Я стояла почти у самого места, где ручей переходил в пруд. Я попробовала подцепить его ещё раз, но не заметила, как левая нога начала соскальзывать с глинистого берега. Меня потянуло вниз, и я с громким плеском шлёпнулась в воду — прямо туда, где уже глубоко. Плавать я тогда ещё не умела, да и сейчас почти не умею. Ледяная вода обжигала, сковывая руки и ноги. Вместо криков из горла вырывалось только бульканье. Вода была слишком холодная. Руки моментально ослабли, и меня потянуло на дно. Вокруг только коричневая торфяная вода с поднимающимися жёлтыми пузырями. Я тогда подумала, что это конец. Хотела заплакать, но вода затекла в рот. В этот момент кто-то схватил меня за волосы и резко выдернул наружу.

— Это был Тод! — внезапно выкрикиваю я, обрывая её рассказ.

Она резко поворачивает ко мне голову, смотрит так, словно я только что насильно вернул её из другой реальности. Повисает плотная тишина, которую нарушает лишь треск догорающего костра и приглушённый стук капель, скатывающихся с листьев на размокшую почву.

— Да, это был Тод, — тихо подтверждает она, вновь отворачиваясь. — Он вытащил меня на берег, уложил на бок и помог избавиться от воды в лёгких. Опоздай он минут на пять, меня бы сейчас здесь не было.

Слушая её, я вдруг вижу не маленькую Раварту, а Никсу. Сестра словно актриса, разыгрывающая чужую жизнь. В отличие от Тода, я не успел спасти Никсу. Я отгоняю тяжёлые мысли о ней. Сестра навсегда останется со мной, но сейчас не время думать о том страшном дне.

— Я думала, он станет кричать, но он тогда ничего не сказал, — продолжает она чуть тише. — Даже отцу не проговорился. Я смотрю на него как на настоящего героя своей скудной, но опасной жизни.

— Да, тебе повезло с братом! — резюмирую я, пытаясь уложить в голове услышанное. Для меня Тод — всё ещё грубый, неотёсанный здоровяк. А тут, оказывается, он не только спас жизнь моей любимой, но и с юных лет был невероятно рассудительным.

Холодает. Раварта зябко подтягивает к себе оголённые коленки. От сырых веток у костра поднимаются и тают в воздухе струйки пара. Они возносятся вверх, где холодный сырой воздух мгновенно разрывает их на невидимые капли.

Я выдыхаю. Клубы пара вырываются наружу, оставляя на губах тёплую влагу. Замечаю, что Раварта наблюдает за мной. Она сначала морщится, а потом начинает тихо хихикать.

Её смех — хрупкий мостик к примирению. Я начинаю осторожно, медленно придвигаться к ней, ощущая, как мои мокрые штаны прилипают к жирной почве. Раварта перестаёт смеяться. Наши взгляды встречаются.

Её глаза — грустные, уставшие, но в них горит что-то особенное: та самая теплота, которая роднит и воссоединяет людей после ссоры. Она скрепляет тех, кто по-настоящему предан; ей не страшны ни катаклизмы, ни мили океанской глади. Это чистое, безымянное чувство, которое сильнее страха и вины. И причина ему — окситоцин.

«Какой к чёрту окситоцин. К чему он здесь?» — последнее, что мелькает в моей голове, когда наши губы соприкасаются. Ощущаю жар её дыхания.

Я крепко обнимаю её, стискивая талию. Она не сопротивляется; напротив, подаётся ко мне. По венам разливается обжигающий огонь, а внизу живота разгорается неожиданный дикий пыл. Мы сливаемся, словно два сгустка пламени, не в силах разомкнуть объятия. Мы пачкаем друг друга влажной живой грязью — не синтетикой Корпорации, а истинной почвой, рождённой самой Землёй. Мы ныряем в лоно этой первозданной стихии. Теперь мы едины с ней, с природой, и никто не осмелится отнять у нас эту связь, это право быть её частью. Мы и есть сама природа.

Глава 2

Яркие лучи пытаются пробиться сквозь сомкнутые веки, и это заставляет меня разлепить глаза. В костре ещё мерно тлеют угли. Воздух свеж и по-утреннему прохладен. Раварта спит крепким сном, прижавшись ко мне и положив голову на плечо. Высвобождаюсь из её объятий аккуратно, чтобы не разбудить. Она чуть ворочается, пытаясь сквозь остатки дремоты удобнее пристроить голову на импровизированной подушке из веток и листьев. Сижу несколько минут, наблюдая, как она вновь погружается в тишину сна. Думаю, у меня есть ещё часа два, чтобы наловить рыбы и приготовить сытный завтрак.

Спешу к побережью, где я припрятал две самодельные удочки. В грузовом отсеке шаттла я нашёл небольшой кусок проволоки и изготовил из него крючки. Обычно в качестве приманки я использую слизняков — их здесь навалом под каждым листом. Особенно много их вдоль ручья у самого подножия большой горы.

Утром ловится лучше всего. Вода спокойна и прозрачна. К вечеру нередко прибивает целые тонны конфетти из бурых водорослей. Словно на торжествах в парадных залах Корпорации, только здесь не воздух, а вода усыпана кусочками плоских листиков. Из-за них совсем не видно дна.

Сейчас — совсем другое дело. Видна каждая песчинка и, увы, все «мины» — морские ежи. Раварта как-то наступила на одного из них месяца полтора назад. Хромала потом больше недели. Хорошо, что обошлось без воспаления. С тех пор она в воду вообще ни ногой. И за меня вдвойне переживает.

Полтора часа уходит, чтобы насобирать слизняков и выловить целых восемь крупных златобрюхих рыб. Не знаю, как они называются, но на вкус очень даже хороши. Раварта оценила их сразу. Связываю улов лианой и несу к нашему временному убежищу под деревом рядом с кострищем.

Раварта ещё спит, она свернулась калачиком, уткнувшись носом в ворох пожухлой листвы. Повсюду щебечут птицы, надрывно стрекочут насекомые. Мир вокруг звенит, стараясь разбудить мою возлюбленную, но она, кажется, действительно измотана. Ей необходима эта порция сна. А ещё — сытный завтрак, когда проснётся.

Раздуваю пламя из тлеющих угольков. Устанавливаю жерди из палок рядом с костром — как когда-то учил меня дед. Развешиваю над жаром четыре тушки.

Жир плавится, стекая по блестящей чешуе прямо в огонь, где его с треском поглощают языки оранжево-жёлтого пламени. На манящий аромат жареной рыбы желудок тут же отзывается требовательным урчанием.

Раварта ворочается на настиле. Я сажусь у костра и начинаю тихонько насвистывать мелодию, которую иногда слышал от деда, когда тот увлекался поиском очередного редкого корешка. Бывало, усядется он возле полугнилого пня, перебирает мох, а губы сами собой складываются в тонкую трубочку. Что это за мелодия? Где он её слышал? Я ведь тогда так ни разу и не спросил. Наверное, просто было не до того.

Раварта приподнимается на локте, и её глаза, ещё сонные, улыбаются мне.