Страсть за решёткой

Затем он подхватил её на руки, словно невесомую, иотнёс в спальню. Осторожно опустив на мягкую постель, он лёг рядом, прижимая ксебе её хрупкое тело. Диана не сопротивлялась, наслаждаясь моментом покоя иблизости. Он коснулся губами её виска и тихо прошептал:

— Спи, мой волчонок. Завтра будет новый день… и яобещаю, что постараюсь сделать его немного лучше для тебя.

Его слова, наполненные неожиданной нежностью,затерялись в её волосах, оставляя после себя привкус надежды и смятения.

Глава 8

Вкабинете витал терпкий аромат кожи и дорогого виски - запахи, до боли привычныедля Максима, запахи власти и контроля, его визитная карточка. Но сегодня они обдавалиего холодом, казались чужими, будто принадлежали не ему, а какому-то бездушномудвойнику. Поднявшись на рассвете, когда коттеджный посёлок ещё тонул в густомсумраке, он оставил Диану спящей. Её лицо, обычно излучающее свет и энергию,сейчас казалось слишком бледным. Особенно тревожила его не проходящая тошнота,мучившая Диану уже больше недели. Она питалась как обычно, но спазмы, терзавшиееё, не давали покоя ни ей, ни ему. Максим чувствовал себя виноватым, что втянулеё во всё это, что заставил пойти на такой шаг. Он готов был пойти на всё, лишьбы облегчить её страдания, но, увы, не мог разделить с ней эту боль.

Он с силой сжал кулаки, и на лбу пролеглапредательская складка. Движения были резкими и чёткими, выверенные годами. Ондостал телефон, ощущая под пальцами гладкий, холодный металл. Короткий приказ,отданный хриплым голосом, не оставлял места для возражений. В голосе сквозилатакая сталь, что любой, кто хоть раз его слышал, знал - ослушание неминуемоповлечёт за собой последствия.

Максим обошёл массивную барную стойку, его шагигулко отдавались в тишине кабинета. В горле пересохло, и он почувствовал, какучастилось сердцебиение. Тяжёлый графин с виски застыл в руке.

Наливая напиток в гранёный стакан, онпочувствовал, как дрожат пальцы, выдавая его внутреннее волнение. Бурлящаяянтарная жидкость наполнила стакан, обжигая своим ароматом. Глоток обжёг горло,но облегчения не принёс. Тревога не отступала, а лишь усиливалась, заполняясобой все мысли.

С раздражением, от которого сводило скулы, он подошёлк огромному окну, закрытому плотными шторами. Резким движением отдёрнул ткань,впуская в комнату блёклый, утренний свет. Уже восьмое декабря. За окномбушевала зима. Крупные хлопья снега кружились в хаотичном танце, застилая серыйгоризонт. Ветер завывал, как раненый зверь, бросаясь на стекла и заставляя ихдрожать. Посёлок утопал в белой мгле, словно пытаясь спрятаться от наступающегодня. Он ощутил, как холодок пробежал по спине, несмотря на тепло камина,горящего в углу кабинета.

Дверь распахнулась с тихим щелчком замка, и напороге возник Виктор. Обычно циничный, насмешливый и отстранённый, сейчас онказался лишь раздражённым и невыспавшимся. Его лицо выражало нескрываемоенедовольство.

— Макс, ну какого чёрта? — проворчал он, потираяпокрасневшие глаза. — Пять утра, ты вообще не спишь? В такую рань поднял, яхоть сегодня немного поспать надеялся…

Максим вперил в него тяжёлый взгляд. Брови сошлисьна переносице, образуя глубокую складку. Он почувствовал, как напряглись мышцышеи, а в висках запульсировала кровь.

— Я не могу больше ждать, — прорычал он, ощущая,как пересохло во рту. — Мне нужно проверить, всё ли идёт как нужно, всё ли впорядке…

Виктор медленно подошёл к барной стойке.Остановился, налил себе щедрую порцию виски, залпом осушил половину стакана итолько потом взглянул на Максима. Его взгляд, обычно острый и проницательный,сейчас был затуманен недосыпом и раздражением.

— Что ты имеешь в виду под "в порядке"?— спросил он, нахмурившись.

Лицо Максима приняло выражение крайнейозабоченности. Он почувствовал, как похолодели ладони, и сердце пропустилоудар.

— Её беременность…

Виктор фыркнул, не скрывая своего раздражения. Онпочувствовал, как вскипает злость, но старался её сдерживать.

— Ну беременность, и что с того? Я не понимаютебя, Макс.

Максим помрачнел.

— Да её тошнит почти каждый день, ты же сам видел,как она приходила сюда вся измученная… ничего не меняется! Может, реальночто-то идёт не так?

Виктор расхохотался, откидываясь на стойку ивперивая в Максима насмешливый взгляд.

— Ей-богу, Макс, я впервые вижу тебя таким…Неужели всё настолько далеко зашло? Эта влюблённость превращает тебя вкакого-то параноика.

Внутри Максима будто взорвалась бомба. Онпочувствовал, как закипает ярость, готовая вырваться наружу.

— Да пошёл ты! — прорычал он сквозь зубы,казалось, готовый в любой момент наброситься на Виктора.

Виктор, закашлявшись от неожиданной яростиМаксима, выпрямился и внимательно посмотрел на него. В его глазах больше небыло ни раздражения, ни насмешки - только стальной блеск профессионала,привыкшего решать сложные задачи.

— Хорошо, Макс. Я понял, — произнёс Виктор, егоголос стал ровным и деловым. — Хватит эмоций. Скажи, что ты хочешь, и я этосделаю. Максимально быстро и качественно.

Максим перевёл дыхание, стараясь взять себя вруки. Ярость отступила, сменившись холодной решимостью.

— Мне нужен врач. Лучший, какой только есть. Но непросто лучший, а… полностью подконтрольный. Он должен быть готов говорить то,что я ему скажу, и игнорировать всё, что может вызвать у меня проблемы.

— И проблемы эти… — Виктор вопросительно приподнялбровь.

— Любые, — отрезал Максим. — Если она скажет, чтоеё держат здесь против воли, врач должен воспринять это как депрессию,психическое расстройство, да что угодно! Если она намекнет на что-то ещё… егозадача - убедить её и меня, что это всего лишь гормоны. Понял?

Виктор кивнул. Он понимал, что Максим говорит нетолько о благополучии Дианы, но и о своей собственной безопасности. Слишкоммногое стояло на кону, чтобы рисковать.

— Понял, Макс. Абсолютный контроль. Полнаялояльность. Тишина - золото.

— Именно, — подтвердил Максим. — И деньги - непроблема. Я заплачу столько, сколько потребуется. Любую сумму. Но взамен я хочугарантию. Полную и абсолютную.

— Ты её получишь, — заверил Виктор. — У меня естькое-кто на примете. Один старый друг. Он многим мне обязан. И он знает, чтотакое молчание. Он подготовит бригаду врачей...

— Когда они будут здесь? — требовательно спросилМаксим.

— Через три часа, максимум четыре. Зависит отдорог. Ты же видишь, что там за окном.

Максим снова посмотрел на бушующую за окномметель. Время тянулось мучительно медленно.

— Слишком долго, — проворчал он. — Сделайчто-нибудь, чтобы они приехали как можно скорее. Я не могу ждать.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответилВиктор. — Но ты должен понимать, что погодные условия…

— Мне плевать на погодные условия! — перебил егоМаксим, вновь повышая голос. — Мне плевать на всё, кроме её здоровья! Если сней что-то случится, я… Я не знаю, что я сделаю!

Виктор вздохнул. Он видел, что Максим на гранисрыва.

— Ладно, ладно. Я понял. Я позвоню ему и всёобъясню. Припугну немного. Его команда прилетит сюда на метле, еслипотребуется.

Максим нахмурился.

— Не смей шутить. Это не та ситуация, чтобышутить.

— Я и не шучу, — заверил Виктор. — Я простопытаюсь немного разрядить обстановку. Ты сам себя изведёшь, если будешь такнервничать.

— Просто сделай то, что я тебя прошу, — отрезалМаксим. — И побыстрее.

Виктор кивнул и уже было хотел направиться кдвери, но застыл как вкопанный.

— Уже звоню. И ещё кое-что, Макс…

Максим застыл на месте, не отрывая взгляда отВиктора. Голова словно налилась свинцом, а во рту пересохло. Липкоепредчувствие скрутило внутренности. Обычно, если Виктор так начинал разговор,это не сулило ничего хорошего. Сейчас же… казалось, земля уходит из-под ног.Максим еле заметно кивнул, давая знак продолжать. В груди поселилась тяжесть,дышать стало труднее.

Виктор выдержал паузу, будто набирая в лёгкиепобольше воздуха. Его взгляд стал ещё более серьёзным, а в уголках губ залеглатень.

— В общем, Макс… Я передал твои слова отцу, он неспешил отвечать, но таки ответил...

Мир вокруг Максима замер. Кровь отлила от лица,оставив болезненную бледность. Он ненавидел отца. Ненавидел за всё что онсделал. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляякрасные полосы. В висках застучало, отдаваясь резкой болью в затылке.

— И что? — прохрипел он, с трудом размыкаяпересохшие губы. — Что он ответил на мои заявления не вмешиваться в мою месть?Неужели ему не понятно, чтобы он оставался в своей норе и там и зарылся доскончания веков?

Ярость вскипела мгновенно, обжигая каждую клеткутела. Лицо исказилось гримасой ненависти. Он чувствовал, как дрожат губы, амышцы лица непроизвольно подёргиваются. Снова и снова… Отец снова что-тозадумал. Как же ему это надоело! Хотелось кричать, рвать на себе волосы,разнести в щепки этот проклятый кабинет!

Виктор снова выдержал паузу, словно оцениваяреакцию Максима.

— Он тебе ничего не передавал. Вот в чём и вопрос.

Максим застыл, как громом поражённый. Всё внутриоборвалось. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Он зло прошипел:

— В смысле не передавал? И что он опять хочет?

Виктор медленно выдохнул.

— Он передавал мне… намёк. На кого я работаю.

В голове Максима словно взорвалась граната. Яростьдостигла своего пика. Он чувствовал, как закипает кровь, как вздуваются вены нашее. Виктор действительно когда-то работал на отца. Но когда тот их бросил,много лет назад, Виктор стал помощником его и брата. Брата… Которого уже нет.За которого отец вдруг решил отомстить. Лицемерная тварь!

— Хитрый старый лис… — прошипел Максим, едвасдерживая рвущийся наружу крик. — Думает поймать меня на крючок, дёргать меняза ниточки… Ничего подобного! Где он сейчас находится? Ты выяснил?

Внутри Максима заклокотала ярость, поднимаясьволной от пяток до кончиков волос. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, аногти впились в кожу ладоней, оставляя багровые полосы. Ярость душила,перекрывала дыхание, заставляла сердце бешено колотиться в груди. Он ненавиделотца. Ненавидел всем своим существом, каждой клеткой своего тела.

— Где он? — рыча повторил Максим сквозь стиснутыезубы, чувствуя, как подёргивается скула. Голос сорвался на хрип, выдаваявнутреннее напряжение. — Где эта старая крыса прячется?

Виктор медленно выдохнул, готовясь к вспышкегнева, которая вот-вот должна была обрушиться на него. Он понимал, что этановость станет спусковым крючком для бури, которая назревала в душе Максима.

— Мне потребовалось время, Макс. Он заметал следы,как профессиональный шпион, — проговорил Виктор, стараясь говорить спокойно ировно. — Я потратил уйму времени, чтобы выудить хоть какую-то информацию.

Максим резко вперился в него, сверля взглядом,полным ярости и презрения.

— Время? — прорычал он. — Ты тратишь время, зная,что мой отец может в любой момент ударить? Зная, что он представляет угрозу дляменя и… и для неё?

Виктор отступил на шаг, ощущая на себе всю тяжестьвзгляда Максима. Он понимал, что гнев того сейчас слеп, и любое неверное словоможет привести к непредсказуемым последствиям.

— Макс, послушай, — попытался оправдаться Виктор.— Я не сразу понял, что он что-то задумал. Ты был занят Дианой, еёбеременностью… Мне казалось, что сейчас это важнее всего. Не хотел тебяотвлекать.

Максим замер на мгновение, словно опомнившись. Еговзгляд немного смягчился, но напряжение в теле всё ещё ощущалось. Он нехотякивнул, признавая правоту Виктора, хотя и не желая этого делать.

— Ладно, — пробормотал он. — Так где он сейчас?

Виктор загадочно улыбнулся, словно играя с огнём.

— Твой отец не так прост, как кажется.

Максим фыркнул, скривив губы в презрительнойусмешке.

— Он вообще не прост. Он - воплощение хитрости иковарства.

— Именно, — подтвердил Виктор. — Шрам поначалусбивал всех с толку, пуская по ложному следу. Казалось, он в Южной Америке. Нотам он остановился лишь на короткое время. Потом он подобрался совсем близко ктебе, Макс… совсем близко к Москве.

Максим нахмурился, чувствуя, как напрягаются мышцычелюсти.

— И где же он сейчас? Говори прямо, Виктор!

— Удалось зафиксировать его местонахождение лишьна миг, и то, оно может быть неточным. Он слишком хитёр, чтобы так просто датьсебя обнаружить. Но… по данным, он в Украине.

Максим сжал зубы, понимая, насколько близко можетбыть его отец. Украина… Это граница с Россией. Он мог спокойно наблюдать заним, плести свои сети, готовить очередной удар.

— Из Украины ему логичнее всего за нами наблюдать,— проговорил Виктор, присматриваясь к Максиму. — Он всё продумал до мелочей. Тызнаешь, твой отец всегда просчитывает каждый свой шаг.

Максим замер, пытаясь совладать с эмоциями,превращаясь в ледяную статую. Внутри него бушевал ураган, но на лице не дрогнулни один мускул. Только в глазах плескался холодный, стальной блеск.

— Украина, — наконец произнёс он, словно пробуяслово на вкус. — Коррумпирована… Ему это подходит.

Виктор сделал шаг вперёд, словно опасаясь, чтоМаксим сейчас рассыплется на осколки.

— Именно, Макс. Там проще всего кого-то подкупить,запугать связями. Он же подобрался к правительству, у него есть люди в силовыхструктурах. Всё указывает на то, что он, скорее всего, там. Но, опять же, нестоит исключать Беларусь или Молдову. Там тоже легко провернуть тёмные делишки.Но… Украина… Она как грязная лужа, в которой Шраму только и надо плескаться.

В глазахМаксима вспыхнул стальной блеск. Он на мгновение закрыл глаза, и в его головевозник образ Дианы. Её зелёные глаза - омут ненависти и… скрытого желания.Хрупкие черты её лица, изящные линии тела.ЕгоДиана.И ихребёнок, крошечная жизнь, едва зародившаясяпод её сердцем. Собственничество вскипело в нём застилая разум. Она его. Иникто не смеет…

Он резко открыл глаза. Холод в них сталобжигающим.

— Месть… — прошептал он, и это слово прозвучалокак приговор. — Месть теперь ничто. Ничто, по сравнению с тем, что растёт вДиане. Ничто… И если отец посмеет… Если он посмеет хоть как-то навредить ей илиребёнку… он пожалеет. Пожалеет, что вообще родился на этот свет.

Он медленно, словно выверяя каждое движение,разжал кулаки.

— Нужно следить за ним.

Виктор усмехнулся, натягивая на лицо привычнуюмаску скептицизма.

— Макс, ты же понимаешь, это почти невозможно. Онкак тень. Исчезает, прежде чем успеешь его заметить.

В глазах Максима вспыхнул безумный огонь. Онвперил взгляд в Виктора, прожигая его насквозь.

— Отныне, Виктор… ты мой серый кардинал. Ты будешьпередавать Шраму всё, что происходит в этом доме. Каждую мелочь. Я должен бытьуверен в твоей преданности. Пусть эта старая тварь думает, что ты работаешь нанего.

Максим сделал шаг вперёд, оказавшись вплотную кВиктору.

— А я… Я буду знать каждое его движение. Каждыйего замысел. Буду готов к любому его удару. Ты будешь передавать мне все егоскрытые мотивы, все его вопросы обо мне, о Диане… Обо всём, что он никогда нескажет прямо, но я знаю его, как самого себя. Я буду читать между строк.

Виктор отступил назад, его скептическая усмешкаисчезла.

— Ты… ты серьёзно?

— Как никогда, — отрезал Максим, и в его голосезвучала ледяная сталь.

Виктор взял себя в руки, пытаясь вернуть привычныйтон.

— Ладно, ладно. Понял. Сыграю в двойную игру. Но…Что? О беременности Дианы тоже доложить? Рассказать, как ты с неё пылинки сдуваешь?

Глаза Максима вспыхнули яростью, но лицооставалось непроницаемым.

— Да. Пусть знает. Пусть знает, что в чреве Дианырастёт его внук… Или внучка. И пусть знает, что этот внук или внучка… — онсделал паузу, в его голосе появилась неприкрытая угроза, — …станут для менявсем. И если он посмеет… — он подался вперед, нависая над Виктором, — …топожалеет. Пожалеет о каждой секунде своей жалкой жизни. Я превращу егосуществование в ад. Медленно и методично. И ты, Виктор, будешь свидетелем.

Он отвернулся к окну, вглядываясь в бушующуюстихию. Внутри него так же бушевала буря, но внешне он оставался невозмутимым,как ледяной монумент.

— И помни, Виктор, — бросил он через плечо, —Никаких ошибок. Никаких недомолвок. Полная отдача. Иначе… ты станешь следующим,о ком я забуду. Понял?

Глава 9

Разомкнуввеки, Диана ощутила, как мир наваливается на неё мутным грузом. Утро начиналосьс привычного приступа тошноты, беременность, нежеланная и непрошеная,высасывала из неё последние соки. Лишь четвёртая или пятая неделя… Что же будетдальше, когда живот станет непосильной ношей, когда каждое движение будетотдаваться болью в пояснице?

Каждый раз, когда тошнота подкатывала к горлу, вголове всплывал образ Ротвейлера - мужчины, сломавшего её жизнь. Она повернулаголову на его подушку, место, где ещё недавно покоилось его тело, было холодно.Он ушёл, оставив лишь свой запах - терпкий, животный, заполняющий собой всёпространство. Этот дом, золотая клетка, в которой она томилась, был пропитанего присутствием, его запахом, и Диана ненавидела его за это… но не моглаотрицать, что этот запах ей нравился.

Диана отдёрнула себя от опасной мысли. Если онапозволит себе и дальше тонуть в этом омуте, разовьётся стокгольмский синдром, иона начнёт жалеть и желать своего мучителя, искренне желать, а это уже было загранью.

Превозмогая головокружение, Диана поднялась скровати. Её тело, созданное для восхищения и поклонения, сейчас казалось чужим.Стройная фигура, украшавшая обложки журналов, начинала меняться. Высокий ростставший в последний год предметом гордости, теперь ощущался как проклятие,напоминая о её уязвимости. Грудь, всегда скромная, наливалась тяжестью,предвещая будущее материнство. В зелёных глазах, обычно смелых и полных жизни,плескалась усталость и отчаяние.

На голое тело она накинула шелковый халат,холодный и скользкий. Ткань коснулась кожи, вызывая лёгкий озноб. Светло-русыеволосы, волнами спадающие до середины спины, растрепались после сна. ОбычноДиана уделяла им много внимания, но сейчас ей было всё равно.

Её манило окно, свежий декабрьский воздух,обещающий хоть какое-то облегчение. Восьмое декабря… время текло неумолимо.Сколько времени она провела в плену? Казалось, прошла целая вечность. Несколькомесяцев, за которые она успела потерять себя и забеременеть от своего мучителя.

«Прекрасно! Так держать, Диана!» — она горькоусмехнулась, обращая этот сарказм к самой себе.

Не успела Диана вдохнуть обжигающий декабрьскийвоздух, как дверь отворилась, и в комнату вошёл Ротвейлер. Его лицо - словновысеченное из камня было непроницаемым. Но Диана заметила иное - мимолётнуютень озабоченности в глубине его глаз.

Она обернулась, буравя его взглядом, будто пытаясьпрожечь в нём дыру.

«А вот и мой мучитель… явился, не запылился», —пронеслось в её голове, как злая насмешка.

Он нахмурился, будто почувствовав на себе тяжестьеё взгляда. Подойдя ближе, спросил нарочито спокойным тоном:

— Как ты себя чувствуешь?

— А как, по-твоему, я должна себя чувствовать,Ротвейлер? — выплюнула Диана, голос дрожал от ненависти и слабости. Тошнотаподкатила к горлу, усиливая головокружение. — Беременная… заточенная в твоейзолотой клетке… униженная и сломленная.

Он прервал её резким взмахом руки.

— Хватит. Сейчас ты спустишься вниз. Оденьсятепло.

Внутри Дианы взорвался вулкан. С каждой его фразойвсё больше кипела злость.

— С чего это вдруг я должна одеваться и куда-тоспускаться? Ты решил, что можешь просто указывать мне? Куда ты меня ведёшь,похититель? Думаешь, я пойду, куда ты скажешь? — Её голос сорвался на крик, акулаки непроизвольно сжались.

Ротвейлер сделал шаг вперёд, нависая над ней своейвнушительной фигурой. В глазах - один голубой, как зимнее небо, другойянтарный, словно тлеющий уголь - вспыхнула сталь.

— Ты - моя, Диана. Полностью. Без остатка. И тыбудешь делать то, что я скажу.

Его слова, произнесённые низким, угрожающимголосом, прозвучали как приговор.

Истерика накрыла Диану с головой.

— Что ты несёшь?! Я не твоя собственность! Я невещь, которую можно купить и продать! Я человек! Ты украл мою жизнь, разрушилмою карьеру, ты без моего желания меня забеременел, в конце концов! И ты смеешьговорить, что я - твоя?!

Слезы готовы были брызнуть из глаз, но Дианасдержалась, переводя дыхание, и сглотнув ком в горле, добавила:

— Лучше смерть, чем быть твоей!

Ротвейлер схватил ее за плечи, прерывая потокслов. Сильные пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань халата. Он притянулДиану к себе, и она упёрлась лицом в его широкую грудь, обтянутую безупречнымпиджаком. Ткань была жёсткой и пахла дорогим одеколоном - тем самым терпким,животным запахом, который одновременно отталкивал и притягивал её.

Она подняла голову, заглядывая в его глаза - одинледяной, другой - обжигающий. В них плескались власть, сила и… что-то ещё, чтоДиана не хотела понимать. И вновь она почувствовала, как тонет в этом омуте,теряя волю и сопротивление.

Он усмехнулся, видя её смятение и тихо прошепталсклоняясь к её уху и обжигая кожу горячим дыханием.

— Ты такая предсказуемая, Диана. Всегда такая...податливая.

Он отодвинулся от неё, не выпуская из своихобъятий, и Диана заметила, что его волосы, отросшие и теперь обрамлявшие лицотёмными кудрями, делали его каким-то другим, незнакомым. Диана увидела передсобой не жестокого Ротвейлера, а словно тень человека, каким он был когда-тодавно, до того, как надел эту маску безразличия и силы.

Неосознанно, словно повинуясь какому-товнутреннему импульсу, она подняла руку и коснулась его кудрей. Лёгкимидвижениями зачесала их назад, открывая его лоб. Пальцы запутались в мягких,непослушных прядях.

Он нахмурился, словно прикосновение обожгло его.

— Что ты делаешь?

— Ты когда-то носил так волосы? – прошепталаДиана, не отрывая взгляда от его лица.

В его глазах промелькнуло замешательство. Онотвернулся к окну, пытаясь вырваться из-под её взгляда и буркнул, будто просебя:

— Не помню...

— Всё ты помнишь, Ротвейлер! Ты же не подстригалих так коротко, как сейчас, ведь так? — продолжала Диана, как одержимая. — Тебебыло бы неудобно, если бы ты всегда носил их коротко… я вижу, что это не твойстиль… Ты раньше их так не стриг…

В её голосе звучала тихая настойчивость, словноона пыталась разгадать какую-то важную тайну, спрятанную в его прошлом.

Он замер, услышав её слова, его тело напряглось,как струна, готовая лопнуть. Он смотрел на неё в упор, в его глазах бушевалшторм - смятение, ярость, страх… и что-то ещё, что она не могла разгадать.

Внезапно, словно приняв какое-то решение, он резкопритянул её ещё ближе к себе, так сильно, что у неё перехватило дыхание. Еётело вдавилось в его, ощущая твёрдость его мускулов сквозь ткань пиджака. Запах- терпкий, животный, его личный запах - обволакивал её со всех сторон, лишаяволи.

Его губы обрушились на её губы с яростной жаждой,грубо и требовательно. Это был не нежный поцелуй, а захватнический, отчаянный,словно он пытался заглушить её слова, её вопросы, её саму. Он хотел впечататьсебя в её память, заставить забыть обо всём, кроме этого момента.

Диана попыталась отстраниться, сопротивляться, ноего сила была подавляющей. Её губы раскрылись под его напором, и его языкпроник внутрь, обжигая её своим жаром. В голове помутилось, тошнота отступила,уступая место обжигающей волне возбуждения.

Его руки скользнули вниз, к её ягодицам, и, сжавих сквозь ткань халата, он притянул её, прижимая ещё ближе к себе. Ткань халатазадралась, обнажая её бедра, и его пальцы обхватили её кожу ягодиц, вызываявзрыв мурашек. Диана не смогла сдержать стон удовольствия, вырвавшийся из еёгорла.

Он углубил поцелуй, словно это был единственныйспособ заставить её замолчать, заглушить все вопросы, все сомнения. Оначувствовала его горячее дыхание на своей коже, его твёрдое тело, прижатое к её,его голод.