Страсть за решёткой

И сейчас… Это стало просто одержимостью. После еёсмерти. После всего, что отец сделал с ним, чтобы сломать его, вывернутьнаизнанку… Он чувствовал, как эта тьма пропитала каждую клеточку его тела, какяд, отравляющий душу. Он стал худшей версией себя.

В его голове эхом раздался её тихий голос, зовущийего по имени. Он ощутил фантомное прикосновение её ладони к щеке, нежное илюбящее. Но этот образ тут же рассыпался в прах, сменяясь картиной её лицазастывшего навеки - полным ужаса и боли. Вина сдавила горло, не давая дышать.Он чувствовал себя грязным, оскверненным, недостойным её любви.

И он понимал, что сломать себя заново он несможет. Слишком много боли, слишком много тьмы. Он словно завяз в липкойпаутине ненависти и мести, и выбраться из неё уже не было сил. Каждый егопоступок, каждое его решение были пропитаны этой тьмой, отравляя всё вокруг. Онбыл обречён на вечное одиночество, на вечное проклятие. Он чувствовал холодвнутри себя, леденящий до костей. Этот холод был сильнее виски, сильнееникотина, сильнее всего на свете. Он был его сущностью, его проклятием, еговечным спутником. И теперь, когда в жизни появилась надежда, крохотная искрасвета в лице Дианы и будущего ребёнка, он боялся, что этот холод поглотит и их.

Он стремительно подошёл к барной стойке, словноего преследовал невидимый демон. Руки дрожали крупной, нервной дрожью, пальцыне слушались, когда он пытался достать сигарету из пачки. Ему снова необходимобыло затянуться, до одури, до забытья, будто это могло бы хоть на миг спасти отэтого едкого, разъедающего чувства внутри. Он судорожно чиркнул зажигалкой, ипламя опалило кончики пальцев, но он не почувствовал боли.

Он не мог забыть окаменевшее лицо матери. Еёглаза, широко распахнутые в беззвучном крике, навсегда отпечатались в егопамяти. Он видел их даже сейчас, в полумраке кабинета, преследующие его,укоряющие. Он помнил вкус её крови на своих руках, липкий, солёный,отвратительный. Он пытался отмыть её, но этот запах преследовал его повсюду,проникал в одежду, в волосы, в кожу. Ему казалось, что он пропитан ею насквозь.

В голове, как заезженная пластинка, снова и сновапрокручивалась картина того дня. Он видел, как его ротвейлер, Рэкс, их верныйзащитник, лежал в луже собственной крови, хрипя и дёргаясь в предсмертныхконвульсиях. Из пасти текла кровь, обильная, густая, перемешанная со слюной.Шерсть, обычно блестящая и ухоженная, слиплась в грязные, кровавые комья.Везде, повсюду эта гребанная кровь… Она была на стенах, на полу, на его одежде,в его волосах. Она была повсюду, как символ его сломанной жизни, его утраченнойсемьи, его вечного проклятия.

Сердце колотилось в груди готовое вырватьсянаружу. Он ощущал острую, колющую боль в висках, словно кто-то вбивал гвозди вего череп. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, словно он задыхался. Ончувствовал, как пот проступает на лбу, стекая по вискам, смешиваясь с солёнымидорожками слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Руки покрылись испаринойи он с силой сжал кулаки, до побеления костяшек, пытаясь удержать себя открика, от истерики, от безумия, которое подступало к горлу, готовое вырваться наружу.Он чувствовал, как внутри него разгорается огонь, обжигающий, испепеляющий,пожирающий его изнутри. Это была боль, вина, ненависть, страх - коктейльразрушительных эмоций, который грозил уничтожить его окончательно.

Максим стоял, тяжело дыша. Во рту пересохло, языкстал шершавым, словно наждачная бумага. Он ощущал покалывание в кончикахпальцев, а в коленях появилась слабость. Желудок скрутило в тугой узел,подташнивало. Он судорожно хватал ртом воздух, будто ему не хватало кислорода.В глазах потемнело, и перед собой он видел лишь расплывчатые силуэты.

Ему казалось, что он сейчас потеряет сознание.Нужно было срочно взять себя в руки. Он вцепился руками в край барной стойки,чувствуя, как холодный металл обжигает его кожу. Нужно успокоиться. Ради Дианы.Ради ребёнка. Он не должен позволить прошлому уничтожить их. Он сделал глубокийвдох, затем медленный выдох. Ещё один. И ещё. Постепенно дыхание стало ровнее,сердцебиение немного замедлилось.

Он резко запрокинул голову и издал громкий,хриплый смех. Горло саднило, в глазах защипало от слёз. Смех звучалнеестественно, как будто его вырывали изнутри. Он смеялся над собой, над своейжизнью, над тем, как он запутался в собственных интригах. Он ведь хотел сломитьДиану, отомстить за смерть брата. Хотел причинить боль её отцу. А чтополучилось? Теперь он сам не хотел её ломать. Он хотел её защитить. Как же этовсё было абсурдно.

Лёгкие Максима горели огнём, словно он вновьвыкурил пачку сигарет залпом. Он тяжело дышал, продолжая хвататься за крайбарной стойки, чтобы удержаться на ногах. Этот приступ слабости, этот наплыввоспоминаний чуть не сломали его.

Дверь в кабинет распахнулась, как от пинка, и впроёме возник Виктор. Лицо его, как всегда, было непроницаемым, будтовысеченным из гранита. Серые глаза, острые, как лезвия, скользнули побеспорядку: окурок в пепельнице, мутное дно стакана виски.

— А чего это ты тут смеёшься, Макс? — прозвучалголос Виктора, в котором угадывалась насмешливая заинтересованность. — Куришь?Решил предаться вредным привычкам? Не знал, что ты у нас такой сентиментальный…Или это новая стратегия «выкурить» свои проблемы?

Максим, пойманный с поличным, попытался скрытьбурю эмоций, бушевавшую внутри. Свет от лампы безжалостно высветил его лицо:бледное, осунувшееся, с тенями глубоко посаженных глаз. Он попробовал выдавитьиз себя что-то похожее на улыбку, но вышло лишь кривое подобие гримасы.

— Просто… захотелось, — прохрипел он, словно словаобжигали горло. — Вспомнил, как раньше… отвлекался.

Виктор хмыкнул, скрестив руки на груди. В еговзгляде мелькнула тень иронии, смешанной с беспокойством.

— Что, месть дала сбой? Не смог заставить еёплясать под свою дудку? Или, может, "расплата" оказалась не такой ужи сладкой, как ты предполагал? Уж не влюбился ли наш хладнокровный мститель?

Максим резко выпрямился, вцепившись руками в крайбарной стойки. В глазах его мелькнула вспышка гнева, но он тут же подавил её,пытаясь сохранить остатки самообладания. Он не хотел открывать душу этомуцинику, особенно сейчас. Но слова вырвались помимо воли, словно откровение:

— Диана… беременна…

В его голосе сквозила не только болезненнаялюбовь, но и какая-то одержимость, граничащая с безумием. Он произнёс этислова, словно молился.

Лицо Виктора дрогнуло, как от неожиданного удара.На мгновение в его глазах промелькнуло лёгкое замешательство, но он быстро взялсебя в руки, вернув привычную маску непроницаемости. Подойдя к Максиму, онгрубо хлопнул его по плечу, как бы возвращая к реальности.

— Ну что ж, поздравляю, будущий папаша. Местьсвершилась? — в голосе Виктора сквозило торжество, но в то же время угадываласьтревога. — Идеальный план? Или ты всё же позволил себе заиграться? Толькопомни, Макс, чем больше ты к ней привязываешься, тем больнее будет падать. Иповерь, падать придётся.

Максим опустил взгляд, словно признавая своёпоражение.

— Я уже упал, Виктор. Давно упал. И Диана… онастала моей одержимостью.

В глазах Виктора вспыхнул холодный огоньпонимания. Он медленно покачал головой, и на его лице снова появилась фирменнаяциничная усмешка.

— А я знал, что ты в неё влюбился. С самого началазнал. Твой гениальный план мести… превратился в какой-то больной фарс. А как жеКорнеев? Ты обещал растоптать его гордость, унизить до конца. Неужели тыотказываешься от этого? Неужели ты не отправишь ему доказательство того, что вчреве Дианы растёт твой ребёнок, его внук?

Максим поднял голову, устремив на Викторапристальный, тяжёлый взгляд. В его глазах плескалась буря - смесь вины, страстии решимости.

— Я свяжусь с ним. И я предоставлю емудоказательство. Но только для того, чтобы заявить свои права на Диану.Безоговорочные права. Чтобы он знал, что она теперь моя. Он её никогда неувидит, Виктор. Никогда. Она и ребёнок - только мои. И если Корнеев попытаетсячто-нибудь сделать, я уничтожу его. И на этот раз, я не буду церемониться. Ябуду действовать по-настоящему.

Глава 5

Вполумраке кабинета, будто высеченного из самой тьмы, возвышался Волков СергейАлександрович, человек, чьё имя всегда шептали с опаской - Шрам. Время оставилона нём свои отметины, превратив некогда моложавого мужчину в суровоговолка-одиночку, но не смогло сломить его дух. Около шестидесяти лет - возраст,когда многие ищут покоя, для него стал лишь новой отправной точкой в долгой икровавой войне.

Острые, хищные черты лица, будто выточенные из гранита,выражали невозмутимость и безжалостность. Глубоко посаженные карие глаза, какдва тлеющих уголька, хранили в себе бездну боли и неутолимую жажду возмездия.Чёрные, гладкие волосы, тронутые благородной сединой, обрамляли его лицо,подобно нимбу тёмного ангела. Каждая морщина, каждая складка на его лицерассказывала свою историю - историю потерь, предательства и неукротимой воли квыживанию.

Шрам сидел за массивным столом из красного дерева,цвета застывшей крови, отполированного до блеска. В его сильных, жилистыхпальцах дымилась дорогая сигара, терпкий аромат которой смешивался с запахомстарой кожи и дорогих духов. Он постукивал пальцами по столешнице, отсчитываясекунды, приближающие его к цели. Ритм был ровным, спокойным, но за нимскрывалась буря, готовая вырваться наружу.

Его тело, несмотря на возраст, оставалосьподтянутым и сильным. Широкие плечи, крепкие руки, узкие бёдра - в нёмчувствовалась порода воина, человека, привыкшего к физическим нагрузкам иопасностям. Под дорогим костюмом чувствовались стальные мышцы, закалённыегодами тренировок и беспощадной борьбы за выживание.

Мысли Шрама были сосредоточены на одном - мести.Она стала его навязчивой идеей, смыслом существования, религией, которой онпоклонялся с фанатизмом. После смерти жены, после того рокового дня, когдакакой-то ублюдок ворвался в его дом и отнял самое дорогое, что у него было, онпереродился. Из Сергея Александровича Волкова он превратился в Шрама -воплощение мести, безжалостного палача, вершащего свой суд.

Он стал тем, кто вершит судьбы, кто решает, комужить, а кому умереть. Его влияние простиралось далеко за пределы его кабинета,проникая в самые тёмные уголки города, в мир криминала и коррупции. Он дёргалза ниточки, манипулировал людьми, устраивал ловушки, и его враги один за другимпадали в эту бездну, исчезая навсегда.

И он не отступит. Не только потому, что месть -его религия. Ему это нравилось. Ему нравилось чувствовать власть над жизнью исмертью, нравилось видеть страх в глазах своих врагов, нравилось ощущать, каких жизни угасают в его руках. Это было отвратительно, бесчеловечно, но он немог остановиться. Месть стала его наркотиком, его проклятием и его спасением.

Шрам выпустил клуб дыма, который медленнорастворился в полумраке кабинета. Он поднялся из-за стола, и его силуэт,освещённый лишь слабым светом настольной лампы, казался ещё более зловещим. Онподошёл к окну и устремил свой взгляд на ночной город, раскинувшийся у его ног.В его глазах горел огонь - огонь мести, который никогда не погаснет. Войнапродолжается.

Полумрак кабинета, казалось, сгустился вокругШрама, когда в дверь постучали.

— Войдите, — прозвучал его низкий, хриплый голос,и в комнату, словно тень, проскользнул Давид.

Давид был человеком контрастов. Его лицо, обычнобледное и осунувшееся, сейчас горело каким-то фанатичным огнём. Редкая бородка,тщательно подстриженная, делала его похожим на средневекового аскета, а глубокопосаженные глаза, блестевшие лихорадочным блеском, выдавали неуравновешенность.На его лице, испещрённом мелкими морщинками, читалась преданность, граничащая содержимостью. Он двигался легко и бесшумно. Его тонкие, нервные пальцыпостоянно теребили чётки, висевшие на поясе, словно ища утешения в молитве. Вего облике чувствовалась какая-то внутренняя борьба, вечное противостояниемежду набожностью и жестокостью.

— Сергей Александрович, — произнёс Давид тихим,почти благоговейным голосом, его взгляд был прикован к Шраму, словно тот быликоной. — Вы звали.

Шрам, не поворачиваясь, продолжал смотреть в окнона раскинувшийся под ним ночной город.

— Ну как там мой сын? Ты узнал, как онотреагировал на моё… приветствие? — спросил он, его голос был ровным ибесстрастным.

Давид подошёл ближе, его лицо озарилось какой-тостранной, почти болезненной радостью.

— Да, Сергей Александрович. Я передал вашесообщение через его помощника - Виктора. Он понял ваш замысел, вашу боль, вашуправедную ярость. И сын ваш ответил… он ответил, что месть свершается… ну, выуже знаете, как она свершается…

Шрам медленно повернулся, и его лицо исказилось вподобии улыбки - скорее оскала, чем проявления радости.

— Месть свершается? Он должен был убить девчонку,а он что… он спит с ней… Он спит с ней, Давид! Усердно, чёрт побери! — в голосеШрама прозвучало презрение. — Мои люди докладывают, неделями её не выпускает изкомнаты. Трахает её, как помешанный. Боюсь, с такими успехами он намерен статьпапочкой! Так я учил его уничтожать врагов? Приносить им удовольствие?

На миг в голове Шрама вспыхнул образ сына, вкачестве отца. Возник ребёнок, ребёнок от дочери Корнеева. Неужели оннедостаточно вбивал в голову сыновьям, что никакие привязанности не приводят ник чему хорошему? Тем более, привязанности к дочерям врагов! С этим нужнозаканчивать немедленно…

— Может, это стоны боли, Сергей Александрович? — сфанатичным блеском в глазах спросил Давид, отрывая Шрама от этих отвратительныхобразов. — Хотя, признаться, маловероятно.

Шрам немного подумал.

— Достаточная ли это месть, как считаешь, Давид?

Давид замялся, его лицо помрачнело.

— Месть - это сложная материя, СергейАлександрович, — произнёс он, словно цитируя священный текст. — Иногданедостаточно просто лишить жизни. Иногда нужно сломать человека изнутри, лишитьего надежды, заставить его страдать… как страдал ваш младший сын, когда егоубили. Но в Книге Судей сказано: "Око за око, зуб за зуб". Если он неоправдает ваших ожиданий, то это будет равносильно предательству, а запредательство положена кара. Он должен заплатить за смерть брата собственнойкровью.

Шрам внимательно смотрел на Давида, его глаза, какдва уголька, прожигали собеседника. Он знал, что Давид говорит искренне, чтотот действительно верит в божественное право на месть, в необходимостьжестокости и насилия. Но Шраму было плевать на веру Давида. Он использовал егопреданность, его фанатизм, как инструмент, как оружие.

— Предательство, — повторил Шрам, смакуя каждоеслово. — Да. Предательство не прощается. Но… есть разные способы предательства.Может быть, его жизнь с дочерью Корнеева и есть его наказание. Он каждый деньсмотрит в глаза дочери человека, который убил его брата. Это может быть адом,хуже смерти… хотя… вряд ли. Судя по докладам, смотрит он совсем не в глаза, акуда пониже, да с таким усердием, что о мести забывает. — Шрам замолчал,задумчиво глядя в пространство. — Но ты прав, Давид. Доверие нужно заслужить, апредательство должно быть наказано. Проследи за ним.

Давид приблизился ещё на шаг, и в его глазахвспыхнул какой-то маниакальный огонь.

— Прикажете убить его, Сергей Александрович? Прямовместе с девчонкой? Очистим землю от скверны, как сказано в Писании! — Его голосдрожал от возбуждения.

Шрам хмыкнул, отвернувшись к окну. Он задумался.Убить ли сына? Нет… нет, сын не умрёт... так просто не умрёт.

— Нет, Давид, — ответил он после долгой паузы. —Пока пусть живёт… Но эта девка… В общем, мы пока проследим за ним. Что он будетделать… чем он займётся… Скажи, Давид, а ты когда-нибудь замечал, чтобы мой сынкем-то сильно увлекался?

Давид на мгновение задумался, теребя свои чётки.

— Похоть - грех великий, Сергей Александрович. Нодаже в падении можно найти искупление. Видеть в дочери врага лишь объектплотских желаний - это проявление слабости. Если он ослеплён ею, то она -орудие дьявола.

Шрам скривил губы в едва заметной усмешке.

— Это очень странно… мой сын, каким бы не былпохожим на свою мать, никогда никем не увлекался… так, а тут вдруг эта девкавскружила ему голову, сука…

В голосе Шрама не было гнева, лишь холодный расчёти лёгкое недоумение.

— Он что-то ещё передавал через Виктора?

Давид посмотрел на него и коротко кивнул.

Шрам поднял бровь, чувствуя, как в нём разгораетсянечто, похожее на любопытство.

— И что же?

Давид с каким-то фанатичным блеском в глазахпроизнёс:

— Он больше никогда не хочет вас видеть… Ваш сынсказал, что вы мертвы для него, представляете? Он не хочет видеть собственногоотца, того, кто дал ему жизнь! — Он замолчал, переводя дыхание, а затем, словнопоражённый откровением, процитировал: — «Горе тому, кто злословит отца своего ине почитает мать свою! Да будет проклят он во веки веков, ибо отверг он корнисвои, и да засохнет древо его жизни!»

Шрам снова улыбнулся, но на этот раз в нейпромелькнула тень боли.

— Вот как? Интересно… Мёртв для него, значит… Чтож, может быть, это и к лучшему. Мёртвым не нужно платить по счетам. Мёртвым незадают вопросов. Мёртвые не предают… Или всё-таки предают? — Он повернулся кДавиду, и его глаза снова стали холодными и расчётливыми. — Давид, ты знаешь,что делать. Узнай всё. Каждый его шаг, каждое его слово, каждую его мысль. Яхочу знать, дышит ли он вообще без моего ведома. И, Давид… напомни Виктору, чтомолчание - золото, особенно когда дело касается таких деликатных вопросов.Пусть помнит, кому он служил.

Давид склонил голову в знак согласия.

— Будет исполнено, Сергей Александрович. Каквсегда. — С этими словами он сделал шаг назад, готовый покинуть комнату, новдруг встал, как вкопанный, будто что-то вспомнил.

Шрам снова приподнял бровь.

— Что-то ещё?

Давид облизнул пересохшие губы, и прошептал:

— Я знаю ещё кое-что… очень увлекательное, я думаювам понравиться то, что я скажу…

Шрам обошёл стол и уселся в него, проводя рукой покрасному дереву. На миг, ему показалось, что это дерево пропитано кровью дочериКорнеева. Его пальцы нежно скользили по отполированной поверхности, словнолаская её, а в глазах появилось мечтательное выражение. Он улыбнулся,прекрасная мысль.

— Так что же ещё, я слушаю?

Давид подошёл к нему ещё ближе.

— Корнеев думает, что вы в Латинской Америке, и оннаправил ищеек, чтобы отследить вас. Он думает убрать вас, не хочет, чтобы выдобрались до сына раньше него, он намерен освободить свою дочь и отомстить заэто.

Шрам снова провёл ладонью по красному дереву,представляя, что это действительно её кровь, липкая, вязкая, пахнущаяотмщением. Его пальцы слегка сжались, словно он уже чувствовал её жизнь,ускользающую сквозь них. Просто прекрасно, просто прекрасно.

— Он болван, — наконец произнёс Шрам, откидываясьна спинку кресла из такой же красной кожи. — Он думает что я в Америке? Что онможет до меня добраться? Если я захочу приехать к сыну, то никакой Корнеев меняне остановит… но вот самого Корнеева, я хотел оставить на сладкое…

Он снова улыбнулся, будто предвкушая пир из трупови боли. Его глаза горели каким-то нездоровым восторгом, а на щеках выступил лёгкийрумянец. Его помощник снова загорелся.

— Убьём и дочь и отца, и её сестру-близнеца?"Ибо гнев Господень истребит всё племя их", — процитировал Давид, егоголос звучал как проповедь.

Шрам закинул голову и тихо рассмеялся. Смехвырвался из его гортани - тихий, но оттого ещё более зловещий. Он эхомотдавался в кабинете, заставляя Давида невольно поёжиться, хотя он и был преданШраму до мозга костей. Смех не отражался в его глазах, оставаясь холодным иотстраненным.

Внезапно, будто по щелчку выключателя, смехоборвался. Лицо Шрама стало непроницаемым. Мимика застыла - ни тени эмоции,лишь холодная, безжалостная маска. Рот сжался в тонкую линию, а брови слегкасошлись к переносице, создавая едва заметную складку между ними. Любой, ктоувидел бы это преображение, невольно бы отшатнулся. Но Давид лишь заворожённонаблюдал, расширив глаза и приоткрыв рот. Он невольно облизал пересохшие губы,словно предвкушая откровение, жадно ловя каждое слово, как пёс, ожидающийкоманды.

Наконец, Шрам произнёс, и в его голосе не было никапли эмоций, лишь ледяная расчётливость:

— Мы оставим их в живых… они познают такую агонию,прежде чем… — он сделал драматичную паузу, словно давая словам возможность вполной мере проникнуть в сознание Давида, — …прежде чем моя жажда местиудовлетворится.

Глаза Давида заблестели маниакальным огнём. Онпочувствовал, как по венам разливается адреналин, подстёгивая его фанатизм.

— "Ибо Господь воздаст каждому по делам его,и гнев Его постигнет нечестивых!" — процитировал он, вкладывая в каждоеслово нескрываемую радость. Голос его звучал как проповедь, произносимая салтаря, наполненная фанатичной убеждённостью.

Шрам медленно кивнул, словно одобряя его рвение.

— Ступай, Давид. И пусть гнев мой освещает твой путь.

Давид склонился в глубоком поклоне, почти касаясьлбом пола.

— Как скажете, Сергей Александрович. Да будет воляваша превыше всего.

С этими словами он выпрямился и, не поворачиваясьспиной, медленно, почти крадучись, вышел из кабинета. За дверью его шагистихли, растворившись в тишине коридора. В кабинете вновь воцарился полумрак,нарушаемый лишь тлеющей сигарой и неугасающим огнём мести в глазах Шрама.

Глава 6

Дианапроснулась от внезапной, оглушительной тишины. Едва разомкнув веки, онаощутила, как в животе зарождается холодный, липкий страх. Сон словно выдернулииз-под неё, оставив в звенящей пустоте. Тошнота подступила в одно мгновение,ядовитой волной окатывая изнутри. Живот скрутило так, будто кто-то с силойзавязал его в тугой, неразвязываемый узел.

Тело, не слушаясь, обмякло, и она рухнула скровати, как подкошенная. Холодный кафель обжёг кожу. Шатаясь, словно пьяная,она побежала в ванную, спотыкаясь о собственные ноги. В голове пульсировалаболь, а в горле стоял ком горечи.

Обхватив унитаз похолодевшими руками, онасодрогнулась от нового спазма. Из горла вырвался болезненный стон, и её вырвалопрямо в воронку. Жгучая кислота обожгла горло, оставив после себя мерзкийпривкус.

Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз,застилая всё вокруг мутной пеленой. Боль пронзала каждую клетку тела, абессилие сдавливало горло. Она ненавидела его. Ненавидела за этот плен, за этуклетку в которую он её заточил. Ненавидела за эту жизнь, растущую внутри неё,за этот чуждый плод, который пожирал её изнутри.

Обернувшись, она увидела их - ротвейлеров, еговерных, молчаливых псов. Их пристальные, немигающие взгляды буравили еёнасквозь. Уже почти месяц эти тени ходили за ней по пятам, не давая ни насекунду забыть о её заточении.

И всё же, несмотря на ненависть, несмотря на то,что он с ней сделал, в этот момент она отчаянно захотела, чтобы он был рядом.Пусть увидит её состояние, пусть почувствует часть её боли. Именно Ротвейлерзародил в ней эту новую жизнь, так пусть же разделит с ней страдания.

На дрожащих, ватных ногах она поднялась схолодного пола и, пошатываясь, вернулась в комнату. Она была нагой, и кожа всёещё помнила прикосновения Ротвейлера. На теле ещё пульсировали отголоски егопоцелуев, соски горели от недавней ласки, а между ног застыла его сперма, напоминаяо близости, которая привела её к этому.

Но сейчас это не имело значения. Она должна найтиего, должна заставить увидеть. Пусть увидит, как его ребёнок выворачивает еёвнутренности наизнанку. Может быть, тогда в его одержимой и безумной душезабрезжит хоть малейший проблеск стыда.

Диана, шатаясь, приблизилась к массивномугардеробу. Её взгляд метался в поисках чего-то, за что можно было бызацепиться. Пальцы, словно не повинуясь хозяйке, судорожно перебирали вешалки содеждой, пока не наткнулись на гладкую ткань. Первый попавшийся под рукушёлковый халат стал её спасением. Дрожащие руки с трудом натянули его наизмученное тело. Тонкий шёлк слабо согревал её, но не мог унять внутреннююдрожь.

Диана почувствовала, как к горлу снова подступаеттошнота, и, чтобы не упасть, она опёрлась побелевшими костяшками пальцев охолодную поверхность комода. Лицо исказилось от мучительного спазма, губыплотно сжались, пытаясь сдержать рвотный позыв. Несколько долгих мгновений онастояла, борясь с накатившей волной, пока, наконец, приступ не отступил, оставивпосле себя лишь слабость и липкий пот на лбу.