Я тебя отыщу

— Это не свидание, — отвечает он слишком быстро, слишком резко, и тут же, будто спохватившись, добавляет мягче: — Просто ужин. Чтобы вы не падали от голода у меня на раскопках завтра. Я планирую вам их показать, если вы не против.

Он снова смотрит на дорогу, и профиль его на мгновение становится совершенно непроницаемым, той самой бронёй, о которой он говорил сегодня утром. Но я уже видела, что под ней. И теперь, как бы я ни убеждала себя в обратном, назад дороги нет — я буду замечать каждую деталь, каждую трещину в этой броне, и бояться этого буду ровно так же сильно, как хотеть увидеть ещё.

* * *

Я немного отдохнула, приняла душ и надела легкое хлопковое платье, зеленое под цвет глаз, в ожидание ужина.

Официант ставит на стол последнюю тарелку — что-то с мятой и кедровыми орешками, название которого Ник произносит так небрежно, будто знает его с детства, — и уходит, оставляя нас одних с бутылкой вина и целым Нилом, разложенным перед нами, точно карта.

Я кладу вилку и просто смотрю, как внизу скользят редкие огни лодок.

— Ты не представляешь, — говорит Ник, разливая вино, — что устроила Сара в прошлом сезоне. Нашли камеру, целую, нетронутую, думали — открытие века. Она так разволновалась, что спустилась внутрь раньше, чем закрепили растяжки. Застряла. В буквальном смысле. Мы час её вытаскивали, а она всё это время читала нам лекцию про то, что мы нарушаем технику безопасности.

Я смеюсь так, что приходится прикрыть рот ладонью, и вино едва не выплёскивается из бокала.

— А камера?

— Оказалась пустой кладовкой. Для зерна, судя по всему. Мы две недели её не трогали ради кладовки.

— Звучит как метафора всей моей карьеры, — говорю я, всё ещё улыбаясь. — Семь лет ищешь прорыв, а находишь кладовку.

— С той разницей, — он смотрит на меня поверх бокала, — что ваша кладовка может спасти жизни. Моя годится разве что на анекдот за ужином.

Я забываю на секунду, что собиралась держать дистанцию, следить за собой, помнить все те предупреждения, которые твердила себе весь день. Здесь, на террасе, под чужими южными звёздами, это почему-то совсем не трудно — забыть.

Ник поднимается, подходит к перилам, где на треноге стоит телескоп.

— Идите сюда, — зовёт он. — Пока облака не затянули.

Я встаю, босыми ступнями ощущая ещё тёплый от дневного солнца камень террасы, и подхожу. Ник наклоняется к окуляру, что-то подкручивает, потом отступает, пропуская меня.

— Смотрите левее. Три звезды в ряд — это пояс Ориона. А чуть ниже, если повезёт, разглядите туманность.

Я прижимаюсь глазом к окуляру и вижу размытое пятно света, которое, стоит вглядеться, превращается в облако — настоящее, космическое, висящее в черноте, как дыхание, застывшее на морозе.

— Красиво, — выдыхаю я, не отрываясь.

— Это звёзды умирают, — говорит он тихо, стоя где-то совсем рядом, я слышу его голос у самого уха. — Туманность — это то, что остаётся. Облако газа и пыли после взрыва. А потом из этой пыли рождаются новые звёзды.

— Поэтично для археолога.

— Я копаюсь в мёртвых городах, Мэри. Поэзия у меня профессиональная.

Он поправляет мне фокус, его пальцы ложатся поверх моих на холодном металле трубы, и я собираюсь отстраниться, уступить место, сказать что-нибудь лёгкое — но его ладонь остаётся. Тёплая, большая, она накрывает мою руку целиком, не сжимая, просто лежит, и этого оказывается достаточно, чтобы весь воздух на террасе вдруг стал гуще, будто перед грозой.

Я не убираю руку.

Секунда растягивается — одна, вторая, — и я чувствую, как под его ладонью бьётся мой собственный пульс, предательски частый, и мне кажется, он тоже это чувствует. Ни он, ни я не произносим ни слова. Где-то внизу гудит моторка, доносится обрывок арабской песни с соседней лодки, а здесь, наверху, время будто остановилось и держит нас обоих за запястье.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом в темноте, и в его глазах — то самое, что я весь день пыталась не замечать, то, что заставляло меня собирать его по крупицам, как улики.

Ник отводит взгляд первым.

— Орион, — говорит он слишком бодро, убирая руку и отступая на шаг, — в греческих мифах был охотником. Хвастался, что перебьёт всех зверей на земле. Боги в итоге его убили из за тщеславия.

— Какая назидательная история, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя кожа там, где была его ладонь, всё ещё горит.

— У меня таких много, — отвечает он, забирая бокалы со стола. — Профессиональная деформация.

Мы ещё немного говорим о пустяках, о завтрашнем выезде к раскопкам, но что-то между нами уже сдвинулось, как песок под ногами, и оба мы делаем вид, что не замечаем этого сдвига. Когда Ник наконец желает мне спокойной ночи у двери и уходит по коридору к своему номеру, я ещё долго стою на пороге, слушая, как затихают его шаги.

Ложась на прохладные простыни, я смотрю в потолок и понимаю: притворяться, что мне всё равно, больше не получается. Кожа до сих пор помнит тепло его руки, и это тепло не собирается никуда уходить — оно устроилось у меня под рёбрами, как у себя дома, и я не знаю, хочу ли я его оттуда выгонять.

Глава 8. Забота без слов

Я выхожу из номера ровно в восемь утра, как договорились и Мэри уже ждёт в коридоре. Платье у неё голубое, лёгкое, выше колен, спина открыта почти до поясницы, и на мгновение я забываю, куда мы вообще собрались

Мы выходим на улицу и я замечаю что через ткань ее платья, прорисовывается то, что совершенно точно не предназначено для моих глаз на раскопках в компании ещё двух человек. Я быстро отвожу взгляд, но он возвращается сам, против воли, как стрелка компаса, которая упрямо ищет север.

— Как спалось? — говорю я, открывая ей дверцу, и голос у меня звучит ровнее, чем всё остальное во мне.

— Очень сладко, — она садится, одёргивает подол, и я иду вокруг машины, проговаривая себе под нос что-то вроде «температура плюс тридцать два, песчаная буря ожидается после обеда», лишь бы занять голову чем-то, кроме линии её ключицы.

Всю дорогу до площадки я говорю о пустяках. О том что это одна из наших арендованных рабочих машин, о том, что сегодня разберут верхний слой кладки в северном секторе, что археология — девяносто процентов терпения и десять процентов находок, что воду нужно пить каждые двадцать минут, иначе здесь можно свариться заживо. Мэри слушает, кивает, иногда вставляет вопрос, и каждый раз, когда она поворачивается ко мне, я смотрю строго на дорогу, будто там творится что-то невероятно важное.

На площадке нас уже встречает Джон, с лопатой в одной руке и совершенно неприличной для археолога улыбкой на лице.

— А вот и наша генетическая сенсация! — объявляет он, беря Мэри под локоть прежде, чем я успеваю хотя бы выйти из машины полностью. — Идёмте, покажу вам кое-что, от чего у вас волосы встанут дыбом. В хорошем смысле.

Он тащит её к раскопу, рассказывает про черепки, про обломок печати с иероглифом, которому три тысячи лет, рассыпает шутки одну за другой, и Мэри смеётся — искренне, запрокинув голову, и я стою в стороне с планшетом в руках и вдруг понимаю, что сжимаю его так, что костяшки побелели.

— Ты так и будешь дырку в затылке Джона взглядом сверлить? — рядом появляется Сара, в своей неизменной бандане, с лопаткой за поясом, и смотрит на меня с тем выражением, которое у неё обычно предшествует неприятному комментарию.

— Я смотрю на планы раскопок, — отвечаю я, не поднимая глаз от бумаги, которую не читаю уже минуту.

— Ну конечно. Планы раскопок у тебя теперь говорят и смеются голосом доктора Старк.

— Сара.

— Что — Сара? — она пожимает плечами, облокачивается на борт тачки с грунтом. — Ты так просто сдашься, Ник? Учись доверять женщинам, вообще-то. Мэри не похожа на суку, которая сбежит с первым смазливым режиссёром в Нью-Йорк.

Я бросаю на неё взгляд, достаточно тяжёлый, чтобы она хотя бы на секунду изобразила раскаяние, но она лишь ухмыляется и отходит к раскопу, насвистывая непонятное.

Я заставляю себя вернуться к плану сектора, веду пальцем по линиям, которые нарисовал три дня назад, и говорю себе, что мне всё равно, абсолютно всё равно, пусть Джон хоть жениться её зовёт прямо здесь, среди обломков глиняной посуды. Но ложь настолько очевидна даже для меня самого, что я откладываю планшет и просто стою, глядя на пыльный горизонт, где марево дрожит над песком.

И где-то под этим раздражением, глубже, прячется другое — почти облегчение. Пока Джон держит её внимание, мне не нужно встречаться с ней взглядом. Не нужно вспоминать, как её рука лежала под моей ладонью вчера на террасе, как замерло всё внутри, когда она не отстранилась. Пусть лучше смеётся над шутками Джона о черепках, чем смотрит на меня так, как смотрела вчера в темноте, будто видела что-то, что я сам в себе ещё не разглядел.

— Ник! — зовёт она, оборачиваясь от раскопа, волосы выбиваются из небрежного узла, лицо светится настоящим, незаёмным восторгом. — Иди сюда, посмотри, что нашёл Джон!

Я поднимаю взгляд — и тут же отвожу его, будто обжёгся, делая вид, что меня куда больше интересует грузовик с инструментами, въезжающий на площадку.

— Через минуту, — бросаю я, зная, что вру и ей, и себе, и что минута, скорее всего, растянется на весь оставшийся день.

* * *

Музей встречает нас прохладой после уличного пекла, и я на секунду благодарен хотя бы за это: кондиционер даёт повод вдохнуть ровно, без того комка, что застрял в груди с самого раскопа.

Джон, разумеется, не умеет вести себя как взрослый дольше пяти минут. Едва мы проходим мимо саркофага с потемневшим от времени лицом на крышке, он замирает, медленно разворачивается, вытягивает руки вперёд и издаёт низкий утробный стон.

— Три тысячи лет ждал, чтобы сказать тебе… — тянет он замогильным голосом, глядя на Мэри, — отойди от моих украшений.

— Джон, — шипит Сара, не оборачиваясь, — веди себя как взрослый человек. Тебе двадцать шесть, а не шесть.

Он её не слушает. Он никогда её не слушает. Мэри смеётся, прикрывая рот ладонью, плечи у неё вздрагивают, и этот смех долетает до меня через весь зал, минуя витрины и охранников, минуя моё твёрдое намерение смотреть исключительно на экспонаты.

Я стою у стенда с золотыми украшениями — браслеты, подвески, что-то с бирюзой, подписано мелким шрифтом, который я даже не пытаюсь читать, — и делаю вид, что меня чрезвычайно занимает техника литья четыре тысячелетия назад. На самом деле я считаю шаги между собой и ними. Джон уже показывает ей какую-то статуэтку, что-то объясняет, размахивая руками, Мэри кивает, задаёт вопрос, он отвечает длинно и явно привирает для эффекта, потому что Сара за его спиной закатывает глаза с такой силой, что рискует вывихнуть их.

— Это невероятно, — говорит Мэри, и в голосе у неё та искренняя жадность к новому, которую я уже успел полюбить и теперь ненавижу за то, что она достаётся не мне.

Я перевожу взгляд обратно на витрину. Подвеска в форме скарабея, неотличимая от той, что я подарил ей вчера, только крупнее и без моей, в общем-то, глупой сентиментальности внутри. Я смотрю на неё дольше, чем она того заслуживает.

— Ты так и будешь весь музей простоять у золота, как жених у алтаря? — голос Сары возникает сбоку неожиданно, и я вздрагиваю, прежде чем успеваю взять себя в руки.

— Это жестоко. Я изучаю экспонат.

— Ты изучаешь затылок доктора Старк уже двадцать минут.

Прежде чем я успеваю ответить что-нибудь колкое, Мэри сама подходит, оставив Джона позади разглядывать очередную мумию с таким видом, будто он всерьёз собирается её разбудить. Волосы у неё всё ещё немного растрёпаны после раскопа, на щеке полоска пыли, которую она явно не заметила, и от этого мне хочется протянуть руку и стереть её большим пальцем, но я, конечно, этого не делаю.

— Ник, — она указывает на стелу за стеклом, покрытую рядами иероглифов, — что здесь написано? Ты же должен знать.

Вопрос простой, безобидный, задан с той самой открытой доверчивостью, которая весь день меня медленно убивает. И вместо того чтобы ответить нормально, я слышу собственный голос, суше, чем планировал, почти колючий:

— Это не моя специализация. Я занимаюсь погребениями, а не египетской письменностью. Спроси Джона, он у нас сегодня, похоже, главный специалист по всему.

Она моргает. Улыбка на секунду гаснет, не полностью, но достаточно, чтобы я сам почувствовал, как во рту становится горько.

— Ладно, — говорит она тихо, с лёгким удивлением в голосе, которое ранит больше любого упрёка. — Извини, я не знала.

— Не извиняйся, Мэри, — я тру переносицу, пытаясь выгрести себя обратно из той ямы, которую сам же вырыл. — Просто у меня плохой день для экскурсий по чужим цивилизациям.

— А по своей будет хороший? — она склоняет голову, и в глазах у неё мелькает что-то похожее на вызов, смешанный с настоящей обидой, которую она тут же прячет за иронией.

— Как получится, — отвечаю я, и в этот раз мне удаётся выдавить что-то похожее на улыбку, хотя внутри по-прежнему всё стянуто узлом. — Пойдём, Джон наверняка уже разбудил там кого-нибудь по-настоящему.

Она ещё секунду смотрит на меня, будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает и просто кивает, отворачиваясь к залу. Я иду следом, на полшага позади, и всю дорогу злюсь на себя за эту резкость, которая вырвалась из места, названия которому я пока не готов дать даже наедине с собой. Злюсь на Джона, за то что он такой молодой и обаятельный со своими карими глазами, как у кота из Шрека и светлой копной волос, как у подростка.

* * *

Ресторан у Нила выбирает Джон, разумеется, и, разумеется, тот, где официантки знают его по имени, а меню состоит в основном из описаний того, какую рыбу поймали сегодня утром. Мы сидим на террасе, вода блестит внизу коричневым золотом, и Джон уже в третий раз пересказывает историю про то, как в прошлом сезоне провалился по пояс в яму с погребальным инвентарём и чуть не утопил камеру в три тысячи долларов.

— А потом, — говорит он, разводя руками так, что чуть не сбивает графин с водой, — выясняется, что это вообще не яма, а колодец времён Птолемеев. То есть я рухнул в историю в буквальном смысле.

Сара закатывает глаза с таким отработанным мастерством, что я подозреваю, она делает это упражнение каждый день специально для поддержания формы.

— Ты рассказываешь это в третий раз за месяц, Джон. В следующий раз добавь дракона.

— Мэри — то не слышала. Дракона не было. Был только я и очень злой начальник экспедиции.

Он кивает в мою сторону с ухмылкой, и я выдавливаю из себя короткий смешок, потому что того требует приличие, а не потому что мне действительно смешно. Внимание моё давно уже не здесь, не в истории про колодец, а в том, как Мэри слушает, облокотившись на руку, улыбается ровно настолько, насколько нужно, чтобы не показаться невежливой.

И вот тогда я замечаю это.

Сначала — короткое движение пальцев к переносице, незаметное, которое она тут же прячет, будто просто поправляет очки, которых на ней нет. Потом голос, за обедом ставший чуть ниже обычного, с хрипотцой на вдохе, которую можно списать на сухой воздух, если не знать, как он звучал вчера вечером, когда она рассказывала мне про геномы у телескопа. И наконец то, что заставляет меня отложить вилку: она второй раз за десять минут спрашивает Джона, в котором часу выезд завтра, хотя он уже дважды ответил.

Джон, кажется, не замечает. Сара тоже занята тем, что пытается отнять у него лепёшку, которую он макает в чужой соус. А я смотрю на Мэри и вижу усталость, настоящую, ту, что приходит не от жары и не от долгого дня на раскопках, а от десяти часов разницы во времени, которые организм ещё не простил.

— Джетлаг, — произношу я вслух, но тихо, обращаясь будто сам к себе, и она вскидывает на меня глаза.

— Прости, что?

— Ничего. Ешь.

Она слабо улыбается и возвращается к тарелке, а я мысленно перематываю вчерашний ужин на балконе, когда она, говорила что всё это прекрасно, конечно, кушари и лепешки, но что по-настоящему она скучает, по сочному бургеру и картошке фри. Тогда я кивнул и забыл, или сделал вид, что забыл, потому что вслух говорить о том, что я запоминаю каждую ерунду, которую она произносит, мне казалось опасным ещё вчера.

Сегодня опасность уже не кажется такой важной.

Пока Джон и Сара сцепляются из-за завтрашнего маршрута, кто-то настаивает на раннем выезде к восточному участку, кто-то клянётся, что там нечего делать до обеда, я достаю телефон под столом и быстро набираю сообщение консьержу отеля. Прошу организовать ужин на террасе ресторана отеля на двоих, негромкий, без суеты, и если получится, приготовить американский бургер и картошку фри. Еще прошу плед, тёплый, на случай, если вечером с реки потянет прохладой. Отправляю, убираю телефон, и никто за столом даже не замечает, что я на секунду выпал из разговора.

Мэри тем временем снова через силу улыбается очередной шутке Джона, про то, что мумия фараона сегодня в музее выглядела свежее его самого после отпуска, и смех у неё выходит немного запоздалым, будто она сначала додумывает фразу, а потом уже реагирует. Усталость красит её мягче, чем могла бы. Без той настороженной собранности, с которой она держится весь день, без того полного контроля, которым она прикрывается точно так же, как я прикрываюсь сарказмом.

Я жду, что опять почувствую укол раздражения на Джона, но вместо этого внутри разливается что-то куда более простое и куда более опасное: нежность, ничем не замаскированная, без единой колкой мысли впереди неё. Мне хочется забрать её отсюда прямо сейчас, подальше от шума и чужих историй, и просто дать ей тишину, в которой можно закрыть глаза без необходимости держать лицо.

Пока это желание остаётся моим собственным, непроизнесённым, я подзываю официанта и прошу счёт.

Мы едем в отель и Мэри удаляется в свой номер, отдохнуть до ужина.

* * *

Терраса встречает нас тишиной и запахом жареного розмарина, и я вижу, как Мэри замирает в дверях, будто не сразу понимает, что это накрыто для нас. Стол маленький, на двоих, свечи в стеклянных плафонах не дают дыму, скатерть белая, а над Нилом висит та особая вечерняя дымка, которая превращает закат в акварель.

— Мы опять вдвоём? Я так привыкну, — Мэри улыбается одним уголком рта и я отодвигаю для нее стул. — Это что, — говорит она, и я слышу, как голос у неё садится от удивления, а не от усталости, — бургер и картошка фри?

— Говорят, их здесь делают неплохо

— И салат с орехами и грушей. И это же… — она наклоняется к бокалу, принюхивается почти машинально, — рислинг?

— Если консьерж не напутал.

Она смотрит на меня так, будто пытается разобрать шифр, а не меню, и я чувствую себя неуютно под этим взглядом, потому что он слишком пристальный, слишком благодарный для того, что я всего лишь отправил сообщение за обедом.

— Ник, я упомянула это вскользь. Один раз.

— У меня хорошая память на мелочи. Профессиональная деформация, знаешь ли, я же всю жизнь ищу то, что другие не замечают.

— Это ты сейчас сравнил мой любимый ужин с черепком три тысячи лет от роду?

— Сравнил твой вкус к вину с черепком. Вино выдержанное, а не три тысячи лет, но по сути ты права, я археолог, я ничего не умею делать просто так.

Она смеётся, и в этом смехе уже меньше вчерашней настороженности, а я стараясь не смотреть слишком долго на то, как платье на спине открывает полоску кожи там, где заканчивается загар от каирского солнца. Весь день я старательно не смотрел туда же, и весь день проигрывал.

Мы ужинаем, разговор идёт легко, она рассказывает про музей, про то, как ей понравилась надпись на стеле, которую я объяснил суше, чем следовало, и я вижу, что обиды не осталось, усталость просто съела всё лишнее, оставив только самое важное. С реки тянет прохладой раньше, чем я ожидал, и когда она обхватывает плечи руками, я встаю, не говоря ни слова, и приношу плед, который заранее попросил оставить на кресле у двери.

Накидываю на неё осторожно, стараясь не задеть волосы, но руки задерживаются на её плечах чуть подольше, чем я планировал. Под пальцами тепло её кожи сквозь тонкий хлопок, и я понимаю, что должен отпустить прямо сейчас, пока это не превратилось в жест, который невозможно будет объяснить шуткой.

— Спасибо, — говорит она тихо, не оборачиваясь, и в этом коротком слове звучит что-то, что заставляет меня медленнее убрать руки.

— Холодно тут вечерами. Из-за реки.

Я сажусь обратно, наливаю вино, ищу привычную фразу, которая вернула бы разговор в безопасное русло сарказма, но ничего не приходит, и пауза затягивается ровно настолько, чтобы Мэри это заметила.

— Ты весь день отводил глаза, — говорит она вдруг, глядя в бокал, а не на меня. — За обедом, в музее. Я думала, я что-то сделала не так.

— Ты ничего не делала не так.

— А что тогда?

Я мог бы отшутиться, сказать что-то про усталость или про раскопки, но вместо этого просто молчу, и молчание выходит честнее любой остроты, которую я мог бы придумать.

— Просто день такой, — говорю наконец, и сам слышу, как неловко это звучит, без привычной лёгкости, без того тона, которым я обычно прикрываюсь.

Мэри поднимает на меня глаза, и в этом взгляде нет насмешки, только что-то мягкое и внимательное, будто она впервые видит меня без костюма, в котором я хожу перед всеми остальными. Она отпивает вино и ест салат. С бургером и картошкой справилась быстрее.

— Спасибо за ужин, — говорит она снова, тише прежнего, — и за плед. Правда.

Я не глядя на неё пожимаю плечами, будто это пустяк, хотя пустяком это не было ни секунды, с той минуты, как я написал консьержу.

— Ты не иронизируешь, — говорит она, и это звучит почти как вопрос.

— Не сегодня.

Она улыбается, и в этой улыбке что-то такое, от чего мне становится труднее дышать, чем от всей египетской жары за день, и я тянусь к своему бокалу только для того, чтобы занять руки, пока не натворил ещё какой-нибудь глупости, вроде правды вслух.

* * *

Вино в бокале приобретает цвет меди от фонарей на набережной, и я верчу его в пальцах, потому что руки требуют занятия, когда язык собирается сказать то, чего я не говорю никому.

— В Гватемале есть место, — начинаю я, глядя не на Мэри, а на точку где-то за её плечом, на реке, — которое я ищу почти шесть лет. Гробница одного царя, о котором почти ничего не известно, кроме имени на камне, разбитом на три куска. Если я прав насчёт того, где она лежит, это будет крупнейшая находка со времён Паленке.

— А если ты не прав?

— Тогда я потрачу ещё одно состояние на то, чтобы доказать себе, что буду прав где-то в другом месте.

Она улыбается, но не так, как улыбалась Джону весь день, широко и легко, а иначе, внимательно, будто ждёт продолжения, которое важнее шутки.

— Если раскопки получатся, — говорю я и сам слышу, как меняется голос, теряет привычную броню, — мне больше не нужно будет лезть в землю самому. Я смогу просто финансировать экспедиции, сидеть в кабинете и подписывать чеки для людей вроде тебя.

— Вроде меня?

— Учёных, у которых есть идея, но нет денег её довести до конца. Я видел, как твой фонд закрывает половину бюджета на секвенирование. Это не щедрость, Мэри, это инвестиция, но возврат от неё не только в деньгах.

Я замолкаю, потому что фраза вышла честнее, чем планировал, и в наступившей тишине слышно, как где-то внизу у причала плещет вода о борт фелуки. Мне стоило остановиться там, но я продолжаю, и это пугает меня больше, чем всё, что случилось на террасе вчера у телескопа.

— Я никогда не говорил об этом вслух. О том, что будет после раскопок. Обычно я живу от экспедиции до экспедиции, как будто дальше ничего нет, и мне было удобно так думать.

— А теперь?

— А теперь я сижу здесь и рассказываю тебе, какой будет моя жизнь через два года, хотя мы знакомы меньше двух недель.

Я усмехаюсь, пытаясь всё-таки вернуть разговору прежнюю лёгкость, но усмешка выходит кривой, и я вижу, что Мэри это замечает, что она видит меня насквозь так же легко, как видела днём в музее, когда я ответил резче, чем хотел.