Я тебя отыщу

В самолёте, уже пристегнув ремень и глядя в иллюминатор на огни взлётной полосы, я продолжаю думать о Нике. Не о Каире, не о пирамидах, не о музеях, которые обещала посетить ещё в студенчестве и так и не доехала. О его глазах, усталых и голубых, вокруг которых собираются тонкие морщинки, когда он улыбается той своей кривоватой улыбкой, будто знает какой-то секрет. Перед самым вылетом пришло ещё одно сообщение: «Встречу тебя в аэропорту. Лично. Без таблички, обещаю». И сердце пропустило удар, буквально, я почувствовала эту заминку где-то в груди, нелепую, девчоночью, совершенно недостойную человека с докторской степенью.

Хотела бы я меньше чувствовать, а больше думать головой, укоряю себя, пока самолёт отрывается от земли, и огни Сиэтла проваливаются вниз, в темноту. Соберись, Мэри. Он из мира пирамид и раскопок, ты — из мира пробирок и генных цепочек. Разные орбиты, случайное пересечение, ничего больше.

Но сердце, кажется, билетов в оба конца не покупает. Не сегодня.

Глава 6. Отель у Нила

Аэропорт Каира встречает меня гулом объявлений на трёх языках и запахом кофе пополам с бензином. Я приезжаю за сорок минут до прибытия рейса, хотя знаю расписание наизусть. Сорок минут — это нелепо. Я расхаживаю у стойки информации, проверяю телефон в седьмой раз за десять минут, будто рейс может прилететь раньше срока, если я достаточно сильно этого захочу и ловлю себя на мысли, что веду себя как студент перед первым свиданием, а не как человек, который десять лет руководит раскопками и умеет держать лицо перед советом директоров и перед песчаной бурей одинаково невозмутимо.

Соберись, Девероу. Это просто коллега по конференции.Просто женщина, с которой ты поговорил один вечер в Чикаго и не смог забыть ни единого слова, потом пригласил ее в Каир, так как она отказалась от ужина. Пустяки. Так все делают.

Табло мигает, рейс садится вовремя, и я заставляю себя прислониться к колонне, скрестить руки, принять вид человека, которому в целом всё равно. Получается плохо. Получается так плохо, что охранник у выхода дважды поглядывает в мою сторону, видимо, прикидывая, не поджидаю ли я кого-то с недобрыми намерениями.

Пассажиры начинают просачиваться через стеклянные двери — сначала редкими каплями, потом потоком, чемоданы на колёсиках стучат по плитке, кто-то обнимается, кто-то кричит имена. Я высматриваю её в этой толпе и нахожу не сразу, потому что ищу прежнюю Мэри, ту, из банкетного зала отеля в Чикаго, с идеальной укладкой и строгим пиджаком, а вижу совсем другую: волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбились пряди, под глазами тени от почти шестнадцати часов перелёта, мятая рубашка, отсутствие косметики. И именно в этот момент, глядя на неё такую, уставшую и совершенно не позирующую, я понимаю, что хочу не пожать ей руку и предложить такси. Я хочу подойти и обнять так, чтобы она почувствовала: дорога закончена, дальше я сам всё улажу, дальше можно не держать спину прямой.

Мысль настолько чужая, настолько не в моём духе, что я почти вздрагиваю.

Она замечает меня раньше, чем я успеваю придумать, как себя вести, и на лице у неё проступает улыбка, усталая, но настоящая, та самая, из-за которой весь вечер в Чикаго я забывал, что должен был уйти через полчаса.

— Мисс Старк, — говорю я, забирая у неё ручку чемодана прежде, чем она успевает возразить. — Спасибо, что приехали. Для меня честь открыть вам Каир.

— Звучит так, будто вы продаёте мне экскурсионный пакет, — отвечает она, щурясь то ли от яркого света терминала, то ли от меня, и голос у неё хриплый после самолёта, но в нём всё та же насмешка, которую я запомнил. — «Каир де люкс, с личным гидом и без похищений».

— Похищение входит в премиум-тариф, — говорю я, и она смеётся, коротко, устало, но смеётся, и у меня внутри что-то расслабляется, будто сорок минут хождения вдоль колонны стоили этого звука.

Наши пальцы на секунду сталкиваются на ручке чемодана, когда я перехватываю его поудобнее, и тепло её ладони задерживается на моей коже дольше, чем длится сам контакт. Она отдёргивает руку, а я отвожу взгляд и мы оба делаем вид, что ничего не произошло, хотя оба, кажется, думаем об одном и том же.

— Вы без таблички, — говорит она, пока мы идём к выходу, лавируя между встречающими с цветами и табличками с арабской вязью. — Обещание сдержали.

— Я человек слова, мисс Старк

— Серьёзно? А мне казалось, вы человек, который берёт штурмом гробницы четырёхтысячелетней давности и называет это работой.

— Это тоже требует слова. Договориться с мёртвым фараоном бывает сложно.

Она качает головой, и я веду её к машине, чувствуя затылком, как близко она идёт, слыша, ее легкие шаги. Она здесь. Она прилетела. Так странно и так волнительно, одновременно. Отдельный номер, напоминаю себе, перекладывая чемодан из одной руки в другую, чтобы не думать о том, какая она сейчас тёплая и настоящая рядом со мной, не похожая ни на одну фотку с ее аккаунта. Красивее. И я чувствую себя так же как на приеме, нет сил сопротивляться ее обаянию. Может заселить ее на отдельный этаж, чтобы не наделать глупостей. Ох, Девероу. Ты уже сжигал себя однажды у алтаря ради женщины, которая исчезла быстрее, чем успела произнести «да». Второй раз ты сгоришь дотла и даже пепла не останется, чтобы кто-то заметил.

Я открываю перед ней дверь машины, и она задерживается на секунду, прежде чем сесть, глядя на меня снизу вверх с тем же прищуром, с каким смотрела на табло в терминале.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает она. — Просто думаю, во что я ввязалась.

— Поздно сожалеть, мисс Старк. Вы уже в Каире.

Она садится, и я захлопываю дверь чуть резче, чем хотел, обходя машину, чтобы дать себе десять секунд собраться, прежде чем сесть рядом и почувствовать, как в закрытом пространстве салона её запах, что-то цветочное пополам с дорожной пылью, обволакивает меня целиком, и я понимаю, что десять секунд было катастрофически мало.

* * *

Лифт закрывается, и в нём сразу становится слишком тесно для той дистанции, которую я поклялся держать с профессором. Мэри стоит у зеркальной стены, глядя на цифры этажей, и молчит, а я молчу вместе с ней. Она где-то в в 10 сантиметрах, не больше, и когда лифт вздрагивает на старте, её плечо на секунду касается моего рукава. Я чувствую запах её волос

и мне требуется усилие, чтобы не повернуть голову и не вдохнуть глубже.

— Я не могу поверить, что в Каире. Тут и правда жарко… Я так…благодарна вам, Ник, правда.

Я борюсь с желанием ее обнять

— Надеюсь вам понравятся бедуины, — я усмехаюсь и продолжаю серьезно, — Да не за что, Мэри. Номер всё равно был уже забронирован. Почему бы не пригласить туда светило нашей генетики. Вот вы сейчас отдохните и сделаете массу открытий. И даже поблагодарите меня в своих научных трудах

Она чуть улыбается отражению в зеркале, не мне, и я ловлю себя на том, что рассматриваю именно это отражение, линию её шеи, то, как выбившаяся прядь легла на воротник. Лифт останавливается с мягким звоном на пятом этаже, и я выхожу первым, пропуская её чемодан вперёд, будто щит между нами.

Номера расположены друг напротив друга через широкий коридор, устланный ковром с геометрическим узором, и я останавливаюсь ровно посередине, демонстративно указывая рукой в обе стороны.

— Ваш — справа, мой — слева. Чтобы не было недопонимания, — говорю я с интонацией человека, зачитывающего инструкцию по технике безопасности. — Отдельные этажи я вам обещать не мог, Каир не резиновый, но отдельные двери гарантированы.

— Очень предусмотрительно, — отвечает она, и в голосе проскальзывает что-то похожее на иронию пополам с облегчением, хотя я не уверен, что мне нравится это облегчение. — Боитесь скомпрометировать свою репутацию археолога?

— Боюсь скомпрометировать вашу, мисс Старк. Моя была подпорчена ещё до вас.

Она смотрит на меня веселым уставшим взглядом своих мховых глаз, но ничего не говорит, и я веду её в её номер, а оттуда, не давая ей времени рассмотреть кровать,на которую она покасилась, тяну за собой на террасу, потому что там, если честно, настоящая причина, по которой я выбрал именно этот номер.

Терраса широкая, с плетёными креслами и низким столиком, с телескопом на треноге в углу и диваном, достаточно большим, чтобы на нём можно было лежать вдвоём и смотреть на звёзды, хотя я не говорю ей этой мысли вслух. Внизу течёт Нил, мутно-золотой в вечернем свете, с лодками-фелюгами, покачивающимися у берега, и минаретами, прорезающими горизонт тонкими иглами.

— Вот, — говорю я, облокачиваясь на перила с деланой небрежностью гида, который видел это тысячу раз и давно перестал удивляться. — Утром здесь хорошо пить кофе, вид проясняет мозги лучше любого кофеина. Вечером — вино, и уже не так важно, проясняется что-то или нет. Мэри улыбается.

— А телескоп зачем? — спрашивает она, подходя ближе и опираясь рядом, достаточно близко, чтобы я снова почувствовал тепло её тела через тонкую ткань рубашки.

— Он входит в стоимость номера. А вообще он для звёзд, не для бактерий. Как ваши микроскопы, только наоборот, будете смотреть вверх, а не вниз. Здесь не так светло, как в Чикаго, можно даже разглядеть что-то настоящее, а не только спутники и самолёты.

— Романтично, — говорит она с той же интонацией, с какой комментировала экскурсионный пакет в аэропорту, но в этот раз я слышу в голосе меньше насмешки и больше чего-то похожего на удивление.

— Это просто терраса, мисс Старк. Не приписывайте мне поэтических намерений.

Я смотрю на реку, но краем глаза вижу, как она облокачивается на перила, подставляя лицо тёплому ветру, и думаю о том, что всё это время, пока ждал её в терминале, пока мерил шагами плитку у выхода, я ни разу всерьёз не вспомнил ни о раскопках, ни о команде, ни о письме, которое получил от спонсоров вчера вечером. Вместо этого в голове крутились её голосовые в самолёте на пересадке, короткие и усталые, с тем самым смехом после одной из моих дурацких шуток про саркофаги, и я ловил себя на том, что улыбаюсь экрану телефона, как подросток, впервые получивший ответ от девчонки, которая ему нравится.

На секунду я сомневаюсь, правильно ли поступил. Нарушил собственный покой этими мховыми глазами. Но глядя на ее растерянное, уставшие лицо решаю- правильно. Пусть человек отдохнёт. А я с собой справлюсь. Взрослый же, мужчина.

Так что всё правильно. Просто делаем добрые дела- для шикарных генетиков- шепчет внутренний голос. Я отмахиваюсь.

— Устали, наверное, — говорю я, отступая на шаг назад, будто физическое расстояние способно исправить то, что происходит у меня внутри. — Перелёт долгий.

— Есть немного, — отвечает она, и в голосе слышится усталость, настоящая, не притворная, но в глазах сияет неподдельный интерес.

Я киваю, убеждая себя, что это просто забота хозяина о гостье, ничего больше, хотя прекрасно знаю, что вру сам себе так же убедительно, как убеждал весь день, что еду в аэропорт только потому, что так положено.

* * *

— Отдыхайте, мисс Старк. Два часа, больше не дам, иначе вы проспите ужин, и тогда мне придётся объяснять команде, почему я оставил учёного умирать от голода на пятом этаже.

— Два часа — это щедро, — говорит она, уже поглядывая на кровать и я замечаю что она держится на одном усилие воли— Обычно мне хватает двадцати минут, чтобы вернуться к жизни.

— Тогда у вас в запасе час сорок на макияж и сборы, чем не роскошь.

Она закатывает глаза и закрывает за мной двери, и я стою ещё секунду в коридоре, слушая, как щёлкает замок, и думаю о том, что от этого звука почему-то становится не легче, а тяжелее.

У себя я первым делом раскладываю на столе бумаги по раскопкам, будто физическое присутствие документов способно вернуть меня в рабочее состояние. Смета на следующий сезон, письма Сары насчёт разрешений, список оборудования, которое нужно дозаказать до отлёта в Гватемалу. Я читаю строчку про геофизическое сканирование три раза подряд и понимаю, что не помню ни слова.

За стеной, через коридор, работает кондиционер, я слышу его сквозь тонкие двери, или мне просто кажется, что слышу, потому что я слишком внимательно прислушиваюсь. Я ловлю себя на том, что представляю, как она сейчас стягивает с плеч дорожную рубашку, как падают на пол кроссовки, и обрываю эту мысль так резко, будто она опасна физически.

Беру телефон, набираю Сару. Нужен был повод, и повод нашёлся сам.

— Стол на четверых, как договаривались? — спрашиваю, прежде чем она успевает поздороваться.

— Девероу, мы это обсуждали вчера вечером. Да, стол заказан, да, Джон уже предвкушает, как будет всех смешить, да, я помню про вегетарианское меню для той журналистки, которую ты обещал позвать и так и не позвал.

— Отставить журналистку. — Я тру переносицу. — Просто проверь, чтобы столик был не у кухни. Там грохот посуды весь вечер.

— Какая трогательная забота о комфорте гостьи. А журналистка расстроиться, она смотрела на тебя как кот на сметану— усмехается Сара, и в голосе у неё появляется та особая интонация, с которой она обычно комментирует мои решения на раскопе, когда я слишком долго думаю над очевидным. — Обычно тебе было плевать, у кухни стол или у туалета, лишь бы вино несли вовремя.

— Просто хочу, чтобы у неё остались хорошие впечатления о Каире. Она тут впервые.

— Угу. — Пауза, которая говорит больше любых слов. — Конечно, дело в Каире.

— Сара.

— Молчу, молчу. Стол в углу, подальше от кухни, свечи, тихая музыка. Может, ещё цветы на стол заказать, пока я этим занимаюсь?

— Не паясничай.

Я кладу трубку раньше, чем она успевает добавить что-то ещё более меткое, и сижу несколько секунд, глядя в телефон, на котором высвечивается время. Час сорок до ужина. Я веду себя как студент перед первым свиданием, думаю я, и от этой мысли одновременно смешно и неловко, будто кто-то подловил меня за чем-то постыдным, хотя рядом никого нет, кроме стопки бумаг и собственного отражения в тёмном окне.

Это просто ужин, говорю я себе, вставая и подходя к окну. Представить команду, показать достопримечательности, обычное гостеприимство, которое я оказал бы любому коллеге, прилетевшему с другого континента. Ничего особенного в том, что я заказал столик подальше от шума. Ничего особенного в том, что я весь день думал, в каком платье она будет, хотя она наверняка взяла с собой что-то простое и практичное, потому что она не из тех, кто собирает чемодан ради впечатления.

Ничего особенного, повторяю я, и в этот момент понимаю, что убеждаю себя в этом слишком настойчиво для человека, которому действительно всё равно.

В коридоре хлопают двери, люди переговариваются на арабском и я ловлю себя на том, что улыбаюсь в пустую комнату, как идиот, и тут же одёргиваю себя, расстегиваяверхнюю пуговицу рубашки. Ещё час тридцать пять. Я смотрю на часы так, будто от этого время пойдёт быстрее, и впервые за долгое время ловлю себя на мысли, что ждать кого-то может быть почти так же невыносимо сладко, как находиться рядом.

* * *

Я стою у входа в ресторан, когда она появляется на лестнице, и в груди что-то обрывается, коротко и предательски, как струна.

Чёрные брюки, блестящий черный топ на тонких лямках, открытые плечи, волосы собраны в высокий хвост, в ушах длинные серьги, которые чуть покачиваются при каждом шаге. Босоножки на каблуках делают её выше, и она идёт по ступеням так, будто точно знает, куда ступает, хотя я вижу — замечаю, потому что слишком внимательно смотрю, — как она на секунду цепляется взглядом за меня, прежде чем взять себя в руки.

— Надеюсь, я не опоздала, — говорит она, подходя ближе, и от неё пахнет чем-то цитрусовым и свежим.

— Вы пришли вовремя. — Я слышу собственный голос как будто со стороны, слишком ровный для того, что творится внутри. Мы заходим внутрь ресторана при отеле и я подвожу ее к столику, — Сара, Джон, знакомьтесь — Мэри Старк.

Сара поднимается первой, невысокая, темноволосая с короткой стрижкой, с той особой манерой держаться прямо, которая появляется у людей, проведших слишком много лет над раскопами в наклонном положении. Она протягивает руку и разглядывает Мэри с спокойным, чуть прищуренным взглядом, с каким обычно смотрит на найденный черепок — не враждебно, но оценивающе.

— Очень приятно, — говорит Сара. — Наслышана о вас. Ник упоминал, что вы занимаетесь генетикой.

— Да, вирусами, на данный момент, — отвечает Мэри, садясь на предложенный мной стул. — Генная терапия.

Джон присвистывает так громко, что пара за соседним столиком оборачивается.

— Погодите, погодите. — Он подаётся вперёд, упираясь локтями в стол, светлые волосы падают на лоб, и он отбрасывает их жестом, явно отрепетированным перед зеркалом не один год. — То есть вы в самом деле трогаете руками ДНК? Не в переносном смысле, а вот буквально, пробирки, вот это всё?

— Буквально, — подтверждает Мэри с едва заметной улыбкой. — Хотя чаще это выглядит как таблицы в компьютере, а не как в кино.

— Нет, вы издеваетесь. — Джон прижимает руку к груди с таким видом, будто его подстрелили. — Я откапываю кости людей, которые умерли тысячи лет назад, а вы чините код жизни у живых. У меня профессиональный комплекс неполноценности начинается прямо сейчас.

— Переживёшь, — говорю я, разворачивая салфетку, — Мэри, кушайте- вы ничего не ели с дороги.

Мэри накладывает себе салат, я подкладываю ей стейк. Официант разливается вино, мы чекаемся и выпиваем. Мэри всё еще выглядит смущенной.

Джон не замечает моей иронии, или делает вид, что не замечает, и весь следующий час вьётся вокруг Мэри с упорством, которое я нахожу неожиданно раздражающим. Спрашивает про лабораторию, про Сиэтл, не разбирается ли она в породах уток, раз живет у воды, смеётся собственным шуткам раньше, чем успевает их закончить, и всякий раз, когда Мэри отвечает что-то остроумное, смотрит на неё так, будто она единственный человек за столом.

— А правда, что вы можете по одной капле крови узнать всё обо мне? — спрашивает он, понижая голос до того, что должно изображать интимность. — Прошлое, будущее, с кем я должен быть счастлив…

— Я не гадалка, Джон, — отвечает Мэри ровно, не поднимая взгляда от бокала. — Максимум, что я смогу сказать по капле крови, — это стоит ли вам чаще мыть руки перед едой.

Сара фыркает в салфетку, а я чувствую, как у меня дёргается уголок рта, и вместе с этим — короткую, совершенно нелепую вспышку удовлетворения оттого, что она не поддалась.

— Видишь, Джон. — Я откидываюсь на спинку стула, стараясь, чтобы голос звучал лениво, незаинтересованно. — Тебе сказали чаще мыть руки. Чистая наука.

— Это была не наука, это было обидно, — бормочет он, но тут же снова оживляется, наклоняясь к Мэри с новым вопросом, и я ловлю себя на желании как-нибудь незаметно пересадить его подальше, к примеру к той журналистке, которую я так и не позвал.

Это глупо. Он просто разговорчивый парень двадцати шести лет, который флиртует со всем, что движется и умеет поддержать беседу, и я прекрасно это знаю, и всё равно каждый его смешок в её сторону отзывается во мне чем-то похожим на зубную боль.

— Завтра пирамиды, — говорю я громче, чем он, обрывая очередной вопрос Джона на середине. — Выезд в шесть утра, пока не начался ад с туристами и жарой.

— Жестоко, — говорит Сара, но уже тянется за меню десертов, и разговор послушно сворачивает в сторону маршрута, времени, солнцезащитного крема, и я наконец выдыхаю, будто весь вечер держал что-то в кулаке, глядя на Джона.

Мэри слушает, задаёт вопросы по делу, смеётся над шуткой Сары про туристов в сандалиях с носками, и в какой-то момент мне становится не по себе от того, какая она приятная, как она легко, естественно вписывается за этот стол, в этот разговор, в этот вечер, словно всегда была частью команды, частью моей жизни здесь, за тысячи километров от того, что я привык считать своим миром.

Эта мысль пугает меня больше, чем я готов признать, и я тянусь за бокалом вина, чтобы не думать о ней дальше.

* * *

Когда ужин сворачивается к кофе и чекам, Джон тянется за телефоном с видом человека, которому только что пришла гениальная идея.

— Слушайте, тут рядом набережная, можно пройтись, показать мисс Старк ночной Каир, пока она не уснула от джетлага…

— Мэри прилетела несколько часов назад, Джон, — говорю я, и, кажется, не слишком успешно прячу в голосе что-то острое. — Ей нужен сон, а не экскурсия в полночь с геологом, у которого завтра подъём в пять.

— Я бы с радостью, — говорит Мэри мягко, и я ловлю взгляд, которым она на секунду задерживается на мне, прежде чем снова повернуться к Джону с той же вежливой улыбкой, — но правда, думаю, лучше лечь. Завтра пирамиды, не хочу засыпать на верблюде.

Джон пожимает плечами, слишком легко сдаваясь, и я ненавижу себя за облегчение, которое чувствую при этом.

Мы с Мэри идём по коридору отеля, и после шумного ресторана тишина звучит оглушительно. Ковёр глушит шаги, бра вдоль стен бросают тёплый рыжий свет, и где-то за окнами тихо шумит ночной город, который сегодня стал существовать для меня только как фон к её лицу. Разговор иссяк сам собой ещё в лифте, и теперь мы идём молча, и это молчание не тяжёлое, но плотное, будто воздух между нами стал гуще.

Я останавливаюсь у её двери раньше, чем успеваю придумать, что сказать. Я смотрю на неё и ловлю себя на абсурдном, совершенно детском желании коснуться её щеки, убрать прядь волос, выбившуюся из хвоста за вечер, и будто проверить, настоящая ли она здесь, в этом коридоре, так далеко от америке.

Я не делаю этого.

— Завтра в шесть, — говорю я вместо того, что хочу сказать. — Я постучу в полшестого, на всякий случай, вдруг проспите.

— Я не просплю, — отвечает она с лёгкой улыбкой, но не торопится доставать ключ-карту, и я тоже не тороплюсь уходить, хотя прекрасно знаю, что должен. — Хотя после сегодняшнего перелёта ничего не обещаю.

— Тогда буду стучать, пока не откроете. Можете воспринимать это как угрозу.

— Звучит как услуга, а не угроза.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах мелькает что-то похожее на вопрос, который она не задаёт, и я понимаю, что если простою тут ещё минуту, то скажу какую-нибудь глупость, из тех, что потом не возьмёшь обратно.

— Джон неисправим, — говорю я вместо этого, слишком резко меняя тему. — Извините за него. Он думает, что обаяние заменяет такт.

— Он забавный, — говорит Мэри, и в её голосе я слышу смех, но смотрит она при этом на меня так, что сводит челюсть.

Пауза тянется. Я мог бы спросить, как она себя чувствует, напомнить про воду на тумбочке, сказать что угодно, лишь бы не уходить, но вместо этого слышу собственный голос, слишком ровный, слишком деловой:

— Спокойной ночи, Мэри.

Получается резче, чем я хотел, почти как команда, и я вижу, как в её взгляде на долю секунды мелькает что-то вроде удивления, будто она ждала другого тона, другого слова, а я вместо этого захлопнул дверь прежде, чем она успела приоткрыться.

— Спокойной ночи, Ник, еще раз спасибо за всё, — отвечает она тихо, и в этом тихом звучит столько же недосказанного, сколько в моём «спокойной ночи».

Она скрывается за дверью, и щелчок замка кажется мне неприлично громким в пустом коридоре.

Я стою ещё секунду, глядя на номер на на ее двери, которая отделяет меня от неё и целую пропасть здравого смысла, которую я сам же выстроил сегодня днём. Потом разворачиваюсь и иду к своей двери, и каждый шаг по этому ковру отдаётся во мне нелепым, совершенно неуместным сожалением, будто я теряю что-то важное просто потому, что выбрал быть благоразумным.

* * *

Номер на моей двери скользит по сетчатке и остаётся там, когда я закрываю глаза: 1517. Я лежу поверх покрывала не раздевшись, рубашка расстёгнута на две пуговицы.

Потом — шаги. Лёгкие, почти неразличимые, босые по паркету. Я слышу или представляю. Скорее второе. Что-то глухо стукает, наверное, чемодан о тумбочку. Вода в кране течёт недолго и обрывается. Я представляю, как Мэри снимает серьги перед зеркалом, расстёгивает блестящий топ на лямках, и тут же запрещаю себе представлять дальше, потому что дальше мне представлять нельзя, я сам отгородил это расстояние, да и Мэри уж точно не кидается в объятия первого встречного или второго…