Я тебя отыщу

— Доктор Старк слушает.

Голос тёплый и чуть сонный, будто она не ждала звонка в такой час, но и не особенно удивлена. Я почему-то думал, что она ответит сухо, по-деловому, как на фуршете, когда объясняла про вектор доставки, а вместо этого слышу что-то домашнее, мягкое, и вся заготовленная фраза про уточнение деталей исследования рассыпается у меня во рту, как плохо обожжённая керамика.

— Это Ник, — говорю я и тут же понимаю, что не представился по фамилии, будто мы знакомы сто лет. — Археолог. С фуршета.

— Я помню, с кем разговаривала два часа назад, — в голосе смешок, едва заметный. — У вас появились вопросы по генной терапии в одиннадцать вечера? Я из Сиэтла, у нас уже час ночи.

— Простите. Это не терпело отлагательств. У меня появилась мысль, что я не до конца понял механизм доставки гена в клетку.

— Серьёзно?

— Нет, — признаюсь я, и сам удивляюсь, насколько легко это выходит. — Но звучит солиднее, чем «не могу перестать думать о женщине, которая сравнила свою профессию с археологией для живых».

На том конце короткая пауза, и я почти вижу, как она прячет улыбку, хотя видеть, конечно, не могу, вижу только тёмные окна напротив и собственное отражение в бокале.

— Вы всегда так заходите с козырей? — спрашивает она.

— Только когда боюсь, что собеседница повесит трубку раньше, чем я скажу что-то действительно умное.

— Пока что ничего умного я не услышала.

— Дайте мне время, доктор Старк. Я медленно запрягаю, зато потом раскапываю гробницы тысячелетней давности.

Она смеётся, и этот смех разворачивается у меня в груди чем-то совершенно неуместным для мужчины тридцати восьми лет, который видел уже достаточно, чтобы не млеть от женского смеха по телефону. Разговор катится дальше сам, без моего участия, перескакивает с ДНК на кости майя, с костей майя на то, что оба мы, по сути, копаемся в прошлом, только у неё прошлое помещается в пробирку, а у меня — в раскоп шесть на шесть метров.

— Кстати, о раскопе, — говорю я, и вот тут язык обгоняет голову, потому что я ещё не решил говорить это вслух, а слова уже вылетают. — Я завтра улетаю в Каир. Экспедиция, старые захоронения, обычная рутина. В отеле у меня забронировано два номера— один для коллеги, который в последний момент слёг с гриппом. Так что он теперь просто пустует.

Тишина.

Я слышу её дыхание, ровное, но чуть сбившееся, и понимаю, что сказал это вслух, по-настоящему, не как шутку, которую можно забрать назад смешком. Сердце почему-то начинает стучать быстрее, чем положено для телефонного разговора с малознакомой женщиной, и я ненавижу себя за это ровно столько, сколько длится молчание на том конце.

— Вы серьёзно сейчас зовёте меня в Египет, — говорит она наконец, без вопросительной интонации, будто проверяет фразу на звук.

— Я археолог. Мы редко шутим про раскопки, это непрофессионально.

— Николас, — произносит она моё полное имя так, будто взвешивает его на ладони, и мне нравится, как оно звучит в её устах куда больше, чем в устах кого-либо ещё за последние годы. — Я вас видела два часа.

— Два с половиной, если еще считать доклад.

— Это не меняет сути дела.

— Меняет статистику, — говорю я, и тут же сам слышу, как глупо это звучит, и голос у меня чуть дрожит, хотя я стараюсь держать привычный насмешливый тон, как будто мне совершенно всё равно, что она ответит.

А мне не всё равно. Это пугает больше, чем вся эта затея с приглашением.

— Я никогда не доверяла незнакомым мужчинам, которые звонят в одиннадцать вечера с предложениями о совместных поездках, — говорит она тише. — Но я так же пять лет не была в отпуске. Шеф третий день требует, чтобы я отдохнула после открытия, говорит, что я сгорю на работе раньше, чем доведу терапию до клинических испытаний. Каир… почему бы и нет. Мы можем вообще не пересекаться там, если я соглашусь, — говорит она как будто себе. — У вас свои раскопки, у меня свой музей и пирамиды.

— Можем, — соглашаюсь я, хотя всё во мне кричит обратное.

— Дайте мне подумать, — говорит она, и в голосе звучит что-то, чего я не умею разобрать: не отказ, но и не согласие, какая-то дрожащая середина, в которой мне отчаянно хочется разглядеть надежду.

— Думайте, — говорю я легко, будто мне всё равно, сколько времени это займёт. — Только не долго. Самолёт не ждёт даже самых умных генетиков.

Она прощается коротко, вежливо, кладёт трубку первой, а я остаюсь сидеть с телефоном в руке и совершенно непонятным ощущением в груди, будто я только что сам себе вырыл яму и ещё не знаю, упаду в неё или нет.

* * *

Я ещё несколько секунд стою с телефоном в руке, как будто он может взорваться, если я его опущу раньше времени. Экран гаснет сам собой. Где-то в глубине квартиры тикают настенные часы и этот звук сейчас кажется слишком громким.

Я не узнаю себя в том человеке, который десять минут назад произнёс фразу про второй номер так, будто это была самая естественная вещь на свете. Николас Девероу не приглашает в путешествия женщин, с которыми знаком два с половиной часа. Николас Девероу умеет держать дистанцию с такой же точностью, с какой датирует керамику по слою грунта. А тут язык выпалил предложение раньше, чем мозг успел поставить хотя бы один защитный вопрос. И самое интересное. Никакого заболевшего коллеги не существует и номера то же…

Я прокручиваю разговор заново, слово за словом, как будто от этого что-то изменится. Её «вы серьёзно сейчас зовёте меня в Египет» — без вопросительной интонации, с этой едва уловимой смесью недоверия и любопытства. Моё «мы редко шутим про раскопки, это непрофессионально» — сказано легко, а внутри в этот момент всё сжалось так, будто от её ответа действительно что-то зависело. И тишина после. Та самая тишина, в которую я вслушивался, как археолог вслушивается в породу, пытаясь угадать, что там, внутри, — пустота или находка.

Обычная моя уверенность, та, что работает безотказно на фуршетах, переговорах с инвесторами и прощаниях с женщинами, которые хотят от меня больше, чем я готов дать, — она почему-то дала трещину от одного молчания в телефонной трубке. Нелепо. Смешно, если вдуматься. Взрослый мужчина, тридцать восемь лет, куча экспедиций за плечами, человек, который спокойно вскрывает четырёхсотлетние захоронения, не моргнув, — а тут сидит и ждёт ответа женщины, которую видел два с половиной часа, как школьник у телефона в девяностых.

И вот тут я ловлю себя на мысли, от которой хочется налить ещё виски: я хочу, чтобы она сказала «да». По-настоящему хочу. Не из вежливости, не из спортивного интереса добавить ещё одну победу в список, а просто потому, что мысль о Каире без неё вдруг кажется пресной, будто кто-то вынул из блюда главный ингредиент, а остальное оставил на тарелке доедать по привычке.

Сарказм молчит. Тот самый сарказм, который годами спасал меня от любых серьёзных разговоров, от вопросов «почему ты один», от взглядов женщин, которые хотели заглянуть глубже, чем я позволял. Сейчас у меня нет под рукой ни одной колкой фразы, чтобы прикрыться. Есть только голое, неудобное ожидание, которое сидит где-то под внутри и не собирается никуда деваться.

Я подхожу к окну. Город внизу раскинулся огнями— привычная картинка, которая обычно работает не хуже виски: смотришь на этот масштаб, и собственные проблемы ужимаются до размера точки на карте. Сегодня не работает. Я смотрю на огни и думаю о завтрашнем рейсе, о гостиничном номере, куда я приду один. И Каир вдруг кажется мне слишком пустым— так, будто я уже знаю, что будет, если он останется пустым все эти недели раскопок.

«Во что ты только что ввязался, Девероу», — спрашиваю я себя и не получаю ответа, который устроил бы.

Вместо этого беру телефон снова, нахожу номер отеля в Каире, набираю. Голос портье звучит сонно и вежливо одновременно.

— Добрый вечер. Это Николас Девероу, бронь на завтра, номер на имя фонда.

— Да, мистер Девероу, всё подтверждено.

— У вас найдётся еще один номер с видом на Нил? На моем этаже, желательно рядом. На случай, если ко мне присоединится гость.

Пауза на том конце — короткая, деловая, без намёка на удивление: мало ли какие гости бывают у человека, который финансирует половину экспедиции.

— Разумеется, мистер Девероу. Поставим еще один резерв на имя фонда.

Я благодарю, вешаю трубку и только потом понимаю, что сделал. Забронировал номер для женщины, которая ещё даже не ответила «да». Номер с видом на Нил, потому что подумал — ей должно понравиться, как солнце садится над рекой, хотя я понятия не имею, любит ли она закаты вообще, любит ли она реки, любит ли она вообще что-то, кроме своих пробирок и ДНК.

Я усмехаюсь сам себе, но смех выходит каким-то неуверенным, без привычной остроты.

Телефон лежит на столе рядом с бокалом, экран тёмный, молчаливый. Я смотрю на него так, будто он должен зазвонить прямо сейчас, хотя прекрасно знаю: она сказала «дайте подумать», и думать нормальные люди не привыкли за полчаса.

Остаётся только ждать. И гадать, во что я, чёрт возьми, только что ввязался.

Глава 5. Билет в один конец

В кафе пахнет корицей и подгоревшим эспрессо — запах, от которого в обычный день у меня дёргается бровь, а сегодня я даже не замечаю. Самолёт из Чикаго приземлился три часа назад и я успела только заехать домой переодеться. Мел уже сидит за нашим угловым столиком, тем самым, где мы разбирали каждую её ссору с Джейкобом и каждый мой провальный эксперимент за последние пять лет ну и отсутствие моей личной жизни. Она смотрит на меня так, будто я явилась прямо с места преступления.

— Ты написала «срочно». Заглавными буквами. Я решила, что либо тебя повысили, либо случилось нечто, после чего захочется выпить, — говорит она, пододвигая мне чашку, которую,заказала заранее, зная меня слишком хорошо.

— Он позвонил, — говорю я, и уже сама слышу, что голос звучит не так, как должен звучать голос у человека, рассказывающего про рабочую командировку.

— Кто «он»?

— Ник.

Мел медленно опускает свою чашку на блюдце, и в этом жесте столько наигранного спокойствия, что я сразу понимаю: сейчас начнётся допрос.Мы созванивались после фуршета и я в кратце рассказала что познакомилась с опасным мужчиной. Но он точно не позвонит.

Я рассказываю всё по порядку, хотя порядок у меня в голове давно перемешался: звонок поздно вечером, его голос — чуть хриплый, будто он позвонил, не успев толком подумать, — приглашение в Каир, его раскопки, две недели, отдельный номер с видом на реку, потому что у второго члена его команды грипп и место в освободилось. Я проговариваю детали быстро, перескакивая, и ловлю себя на том, что мои руки обвивают чашку слишком крепко, будто я боюсь, что кто-то её отнимет.

— Погоди, — Мел поднимает ладонь, останавливая меня. — Отдельный номер. Он предложил тебе отдельный номер в Каире. С видом на Нил. Вот прямо так, без того чтобы спросить, согласна ли ты вообще на что-то, кроме кофе.

— Да.

— Доктор Старк, — Мел наклоняется вперёд, и в глазах у неё пляшут знакомые чёртики, — вы издеваетесь. Вы знакомы с этим человеком 2 часа. Вы даже не целовались.

Жар приливает к щекам быстрее, чем я успеваю придумать достойный ответ, и я утыкаюсь взглядом в пенку на капучино, будто там написана подсказка.

— Мы разговаривали, — говорю я неубедительно. — И потом, он просто предоставляет мне номер бесплатно. Я могу его и не увидеть…ни разу.

— Ну конечно. Высокий, богатый археолог, внезапно оказался тонкой душевной организации. Как неожиданно. Интересно почему он не пригласил какого нибудь пристарелого мужика, который не в состоянии купить себе путевку. — Мел откровенно смеётся.

Я уже готовлю ответную колкость, что-то про её собственный вкус на мужчин, который не выдерживает никакой критики, но осекаюсь, потому что Мел вдруг замолкает сама. Она смотрит на меня — не с подколкой, а как-то иначе, внимательнее, будто разглядывает что-то, чего не видела очень давно.

— Мэри, — говорит она тихо. — У тебя глаза горят.

— Что?

— Два года, — Мел качает головой, и шутливость в её голосе исчезает без следа. — Два года я смотрю, как ты заходишь в эту дверь с таким лицом, будто идёшь сдавать кровь. А сейчас у тебя вид, как будто тебе снова пятнадцать и ты влюбилась в соседа по парте.

Мне хочется возразить, сказать что-то про профессиональную необходимость, про то, что фонд Девероу спонсирует половину лаборатории и будет невежливо отказать но слова застревают где-то в горле, потому что это неправда, и мы обе это знаем.

— Я боюсь, — говорю я вместо этого, и голос предательски садится. — Не самолёта. Не Каира, не песка, не того, что там наверняка сорок градусов в тени. Я боюсь, что снова почувствовала.. почувствую что-то настоящее. А потом окажется, что это снова… — я не договариваю, потому что имя бывшего до сих пор застревает у меня где-то в душе, как заноза, которую так и не вытащили до конца.

Мел накрывает мою руку своей, тёплой, с въевшимся запахом реагентов, который никаким мылом не смыть до конца.

— Так беги, — говорит она просто. — Хоть раз в жизни не думай, а беги.

Телефон в кармане вибрирует именно в эту секунду, будто ждал своего часа, и я вытаскиваю его почти против воли. На экране — сообщение, короткое, без лишних слов, не принимающее возражение.

«Я в Каире. Встречу в аэропорту. Когда вылет?»

Я смотрю на эти семь слов дольше, чем они того заслуживают, и чувствую, как по лицу расползается улыбка, которую я даже не пытаюсь спрятать.

* * *

Кабинет Стива пахнет кофе третьей заварки и бумагой, которая никогда не переводится на его столе, несмотря на все попытки лаборатории перейти на безбумажный документооборот. Я захожу с заготовленной речью, которую репетировала всю дорогу от парковки: про протокол переноса образцов, про то, что данные по третьей серии ещё не критичны, про то, что Мел прикроет меня на культивировании клеточных линий.

— Стив, мне нужно на неделю уехать, и я понимаю, что сейчас не лучший момент, учитывая, что мы подходим к публикации результатов по…

— Мэри.

Он поднимает взгляд от монитора раньше, чем я успеваю добраться до части про перенос данных, и в этом взгляде нет ни раздражения, ни того вежливого терпения, с которым он обычно слушает мои оправдания перед отгулом. Он смотрит на меня так, как смотрят на график, где что-то идёт не по плану.

— У тебя круги под глазами такие, что их можно было бы использовать как контрольный образец для исследования хронического недосыпа, — говорит он, откидываясь в кресле. — И последний раз ты брала отгул три года назад, когда у тебя сломался замок и ты не могла попасть домой. Я помню, потому что это был единственный раз, когда ты позвонила мне после десяти вечера.

— Это не отгул из-за замка, — говорю я, чувствуя, как заготовленная речь рассыпается где-то между грудной клеткой и горлом. — Это личное.

— Личное, — повторяет он, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на любопытство, которое он тут же пытается замаскировать под профессиональную озабоченность. — Личное, не личное. Не важно. Ты одна свернула гору у нас в лаборатории. Ты заслужила отпуск, больше чем кто либо.

Улыбка расползается сама по себе, непрошенная, и я прикусываю щёку изнутри, пытаясь загнать её обратно, но получается плохо.

Стив смотрит на меня ещё секунду, потом коротко усмехается и качает головой, будто подтвердил гипотезу, в которой и не сомневался.

— Данные подождут, — говорит он просто. — А вот ты, кажется, не очень.

— Стив, я серьёзно, если третья серия…

— Третья серия простоит без изменений хоть месяц, Мэри, это клеточная культура, а не суфле. — Он снимает очки, трёт переносицу жестом человека, который слишком долго смотрит в монитор, и добавляет, уже мягче: — Я три года наблюдаю, как ты приходишь сюда в семь утра и уходишь в десять вечера, и единственное, что у тебя происходит за пределами этих стен, это ужин с Мел по пятницам. Езжай. Я больше доверяю твоей рассудительности, чем собственным графикам экспериментов, а это, поверь, высокая планка.

Я стою посреди его кабинета с ощущением, будто кто-то снял с плеч груз, о существовании которого я даже не подозревала, пока он не исчез. Хочется сказать что-то в ответ, поблагодарить как-то более весомо, чем простое «спасибо», но горло предательски сжимается, и я просто киваю, разворачиваюсь и выхожу в коридор, пока не сделала чего-то совсем непрофессионального вроде объятий посреди лаборатории.

Телефон в кармане халата нагрелся от того, что я весь разговор сжимала его в кулаке. Я достаю его уже на лестнице, набираю сообщение одним пальцем, пока спускаюсь.

«Чувствую себя пятнадцатилетней, которая сбегает за незнакомым парнем через полмира. Это нормально?»

Ответ приходит быстрее, чем я успеваю дойти до парковки.

«Абсолютно ненормально. Но я проверил, в список серийных похитителей генетиков меня пока не внесли, так что риски приемлемые».

Я смеюсь вслух, одна, посреди пустой лестничной клетки, и прохожий охранник смотрит на меня с лёгкой тревогой. Пальцы сами набирают следующее сообщение.

«Если честно, я давно мечтала увидеть пирамиды. Это чисто профессиональный интерес к древним цивилизациям».

Пауза длится дольше, чем обычно, будто он что-то обдумывает, и когда ответ приходит, в нём уже не ирония, а что-то более тихое, более настоящее, от чего у меня почему-то щемит в области сердца.

«Тогда я покажу их тебе, до рассвета, пока там нет туристов. Обещаю».

Я останавливаюсь у машины с ключами в руке и телефоном, прижатым к груди, и несколько секунд просто стою так, глядя на серое сиэтлское небо, пытаясь понять, когда именно семь слов стали значить для меня больше, чем годы осторожности.

* * *

Чемодан опять лежит на кровати раскрытым, еще не успев отдохнуть от Чикаго. И я скармливаю ему всё подряд, не особо разбирая логику: льняное платье цвета песка падает рядом с блокнотом, где исчёркан весь последний протокол по вектору доставки, сверху ложится купальник, которого не доставала два лета, а под ним — зарядка от ноутбука, потому что даже в Каире, даже ради мужчины с хриплым голосом, данные по экспрессии генов не перестают существовать.

Я беру голубое платье, то самое, в котором чувствую себя чуть выше ростом и чуть умнее, чем есть, и кладу его сверху. Потом вынимаю и кладу зелёное. Потом снова голубое. Надо докупить пару платьев.Стою над чемоданом с этим куском ткани в руках, как будто от выбора зависит исход всей поездки, и вдруг слышу себя со стороны — взрослая женщина, доктор наук, перебирает платья, точно школьница перед первым свиданием, которого, строго говоря, даже не было.

«Ты летишь через полмира к человеку, которого знаешь четыре дня, нет два часа. Да точно! Пол часа беседы»— говорит мне голос, подозрительно похожий на голос мамы, когда та отчитывала меня за растраченные на ерунду выходные. Этот голос у меня в голове очень рассудителен, он напоминает про авиабилеты, про протокол третьей серии, про то, что взрослые люди не принимают решения, повинуясь звонку в полночь и фразе про пирамиды до рассвета.

Но есть и другой голос, тише, и он почему-то звучит убедительнее. Он напоминает, как давно у меня не билось сердце быстрее при виде входящего сообщения. Как давно я не улыбалась в пустой лестничной клетке так, что перепуганный охранник смотрел на меня с подозрением. Два года я выстраивала стены аккуратно, кирпичик к кирпичику, и вот один человек с ироничной усмешкой и слишком прямым взглядом нашёл в этой кладке щель, о существовании которой я сама не подозревала.

Оба. Остаются оба платья.

Я защёлкиваю замки чемодана, оба сразу, будто боюсь передумать, если задержусь хоть на секунду, и ловлю своё отражение в тёмном стекле окна над водой. За ним — чёрная гладь залива, редкие огни соседних домиков, а в стекле — я сама, растрёпанная, с горящими щеками, незнакомая немного той женщине, что неделю назад уходила из лаборатории в десять вечера и приходила обратно в семь утра. Эта, в отражении, выглядит так, будто вот-вот сделает глупость. И мне нравится, как она выглядит.

Я наливаю себе бокал вина, почти не задумываясь, просто чтобы руки чем-то занять, и выхожу через стеклянную дверь на маленькую террасу — пирс у кромки воды. Доски под ногами ещё хранят дневное тепло, хотя воздух уже остыл, пахнет водорослями и чужим ужином с соседней лодки. Забираюсь с ногами на плетёный диванчик, подтягиваю колени к груди и обхватываю бокал двумя ладонями, как будто он может согреть больше, чем вино внутри него.

Имею же я право на отдых, думаю я, глядя на отражение фонарей, дрожащее на воде. Три года без единого настоящего отпуска, три года клеточных культур и грантовых отчётов — заслужила хотя бы неделю без будильника в шесть утра. И пусть Ник Девероу останется просто ярким, забавным знакомым на этой неделе, просто интрижкой, случившейся в чужой стране с чужим небом над головой, вспоминать которую через год я буду с улыбкой, как вспоминают студенческую глупость. Я не стану отказывать себе в этом. Понаслаждаюсь его шутками, тем хриплым шёпотом заговорщика, которым он произносит что-то серьёзное, будто доверяет секрет только мне одной. Отпуск с привкусом чего-то нового. Больше ничего. Я почему-то доверяю ему. Он не обидит. Он порядочный человек, главное избегать того, что ранит сердце.

Я делаю глоток, и вино кажется чуть терпче, чем обычно, а может, это просто вечер такой — терпкий, ждущий, пахнущий солью и решимостью, которую я ещё не до конца готова признать своей.

* * *

Чемодан стоит у моих ног, как верный пёс, готовый сорваться с места по первому свистку. Я сижу на деревянных ступенях крыльца, и доски под плащом холодят бёдра сквозь джинсы.. Залив дышит ровно, где-то вдалеке лает мотор проплывающей лодки, и весь этот привычный мир плавучего домика кажется мне декорацией к пьесе, в которой я вот-вот перестану играть роль сомневающеся женщины.

В последний раз спрашиваю себя, не сошла ли я с ума. Лечу через полмира, через океан и несколько часовых поясов, к мужчине, которого знаю меньше недели, повинуясь голосу в телефонной трубке и фразе про пирамиды на рассвете. Будь что будет, решаю я наконец и чувствую, как от этой мысли что-то внутри отпускает узел. Даже если там, в Каире, окажется только пустыня и разочарование, даже если Ник Девероу забудет, что сам меня пригласил, отдых всё равно будет что надо. Я заслужила его без всяких условий.

Телефон вибрирует в кармане плаща, и я вздрагиваю так, будто меня застали за чем-то неприличным.

«Отдельный номер не означает отдельную жизнь. Если вдруг передумаешь в последний момент — буду ждать на ресепшене с табличкой „Доктор Старк, без похищения“.

Смех вырывается из меня слишком громко для пустой улицы, эхом отскакивает от соседних домиков, и я зажимаю рот ладонью, оглядываясь по сторонам, будто кто-то мог это услышать. Тревога, что сжимала грудь последние полчаса, на секунду отступает, уступая место теплу.. Вот ведь. Даже через текстовое сообщение этот человек умудряется находить щель в моей обороне.

Я перечитываю фразу ещё раз, потом ещё, словно хочу выучить её наизусть, как студентка — формулу перед экзаменом. Табличка с моей фамилией. Ресепшен. Без похищения. У меня не было отношений с мужчиной, который заставлял бы меня улыбаться в пустоту, с тех пор как… да, пожалуй, никогда не было.

Убираю телефон в сумку, как раз когда фары такси выхватывают из темноты доски причала, и поднимаюсь, подхватывая чемодан. Кроссовки чуть скользят на влажном дереве, но я иду уверенно, и водитель, невысокий мужчина с добрым усталым лицом, молча забрасывает мой багаж в багажник, пока я устраиваюсь на заднем сиденье и в последний раз оборачиваюсь на домик. Окна тёмные, вода блестит под уличным фонарём, и всё это на неделю останется без меня. И как в детстве я спрашиваю у самой себя: интересно, что я буду чувствовать и знать, когда вернусь?

Дорога до аэропорта тянется через утренний город, мимо светофоров и редких прохожих, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь собственному отражению в стекле, как будто кто-то невидимый стоит рядом и шутит без остановки. Водитель пару раз косится в зеркало заднего вида, вероятно, решая, не позвонить ли кому-нибудь из моих близких для проверки психического здоровья пассажирки. Я не могу стереть эту улыбку, даже когда пытаюсь напустить на себя серьёзный вид, достойный учёного степени доктора генетика.