Я тебя отыщу

Стив наклоняется ближе к монитору, снимает очки, протирает их о край свитера — жест, который я видела сотню раз, обычно перед тем, как он произносит что-то важное, — и снова надевает.

— Это за какой период? — его голос звучит ровно, слишком ровно для человека, который только что увидел то, что видит.

— Двенадцать недель. Вирусная нагрузка падает ниже порога определения уже к восьмой.

Он молчит, и в этой тишине я слышу гул холодильников за стеной, далёкий лязг чьей-то центрифуги этажом ниже, собственное дыхание, которое почему-то стало чуть короче обычного. Стив пролистывает графики назад, потом снова вперёд, сверяет цифры в таблице, будто ищет ошибку, которую сам же и хочет найти, потому что так проще, чем поверить.

— Мэри, — говорит он наконец, и в этом единственном слове слышится то, чего я не слышала от него года три, с тех пор как мы получили первый грант под эту тему, — это не предварительные данные. Это результат.

— Я пересчитывала три раза.

— Пересчитай ещё раз. А потом ещё раз. Потому что если это воспроизводимо, мы не просто публикуем статью. Мы меняем протокол лечения для миллионов людей.

Я чувствую, как по позвоночнику пробегает что-то похожее на холод, только наоборот, горячее, и одновременно колени становятся слабыми, будто я несколько часов стояла на одном месте. Гордость поднимается изнутри плотной волной, и я позволяю себе улыбнуться, впервые за это утро по-настоящему, не для коллег, не для зеркала, а просто потому, что хочется.

— Мне страшно в это верить, — признаюсь я тише. — А вдруг мы что-то упускаем. Какой-то побочный эффект, который проявится через полгода.

— Поэтому и нужно показать это людям, которые умнее нас, — Стив складывает руки на груди и смотрит на меня так, как смотрит на провинившихся студентов, только без раздражения, скорее с нежностью старшего коллеги. — Данные должны выйти за пределы этой комнаты, Мэри. На конференцию в Чикаго съедутся лучшие генетики страны. Это шанс, который не повторяется.

— Можно подать как постер. Или попросить кого-то из молодых сотрудников представить доклад.

— Можно, — соглашается он слишком легко, и от этой лёгкости мне становится тревожно. — А можно поехать самой и ответить на вопросы, которые тебе будут задавать те, кто решает судьбу грантов. Знаешь, в чём разница между постером и докладом лично?

— В количестве бессонных ночей перед выступлением, — отвечаю я, пытаясь свести всё к шутке и нелепо сама же смеюсь.

Стив не улыбается в ответ, только качает головой, как делает всегда, когда видит, что я ухожу от разговора привычным манёвром.

— В том, что постер забывают через час. А человека, который стоит перед залом и уверенно говорит о том, что сам же и открыл, запоминают на годы.

Я смотрю на графики на экране, на эту вторую кривую, что взлетает слишком красиво для реального мира, и думаю о том, сколько вечеров я провела здесь одна, доказывая себе, что права. Мне проще остаться среди пробирок, где всё подчиняется формулам и статистической значимости, чем выйти к залу незнакомых людей и позволить им смотреть на меня так, как смотрят на тех, кто рискнул.

— Подумаю, — говорю я, собирая распечатки аккуратной стопкой, хотя внутри уже знаю, что согласие почти созрело, просто ещё не готово прозвучать вслух.

— Подумай быстрее, — отвечает Стив, снова надевая очки и возвращаясь к монитору, уже погружённый в цифры настолько, что следующая фраза звучит почти рассеянно. — Регистрация закрывается через неделю.

* * *

Кафе зажато между двумя корпусами кампуса, и в обеденный час здесь пахнет корицей и мокрыми куртками. Мел уже заняла столик у окна, разложив перед собой салат так, будто это тоже эксперимент с контрольной группой, и поднимает глаза на меня с таким выражением, которое я знаю слишком хорошо: сейчас начнётся допрос.

— Ты опять пахнешь лабораторией, — говорит она вместо приветствия. — Не парфюмом, не кофе из автомата, а именно реагентами. Это уже диагноз, Мэри.

— Это называется преданность профессии, — отвечаю я, садясь напротив и разворачивая обёртку сэндвича с преувеличенной сосредоточенностью.

— Это называется два года без мужчины ближе, чем на расстояние вежливой улыбки, — Мел не ест, она изучает меня поверх вилки, и от этого взгляда хочется спрятаться за меню, которого даже нет на столе. — Я считала. У меня в телефоне список, шутит она: Марк из отдела статистики, тот милый невролог с конференции в прошлом году, даже Джейсон из техподдержки, который чинил тебе принтер три раза подряд явно не из-за принтера. Всем ты улыбалась ровно столько, сколько нужно для вежливости, и ни на миллиметр больше.

— Может, мне просто никто не понравился.

— Может, ты просто решила, что безопаснее никому не нравиться самой, — она произносит это легко, почти шутя, но в глазах у неё нет ни капли шутки, и я понимаю: сегодня не получится отделаться коротким «всё в порядке».

Я кручу в руках пластиковый стаканчик с чаем, наблюдая, как пар поднимается тонкой струйкой и исчезает в холодном воздухе кафе, и молчу так долго, что Мел откладывает вилку.

— Эй, — говорит она мягче. — Я не для того, чтобы доставать. Просто мы дружим четыре года, а ты до сих пор рассказываешь мне о мутациях генома подробнее, чем о себе.

— Потому что про мутации проще. Там всё предсказуемо, если знаешь формулу.

— А про людей?

Я смотрю в окно, где студенты пробегают мимо с рюкзаками под дождём, и вспоминаю, против воли, тот день два года назад: лабораторию, в которой задержалась допоздна, дверь кабинета Дэвида, не до конца прикрытую, смех, который не предназначался для моих ушей и понимание, что почти все узнали раньше меня, что он спал с лаборанткой уже больше 10 месяцев. Помимо унизительного предательства, я еще узнавала подробности от коллег.

— Мне хватило Дэвида. Ну ты знаешь. Я пока не готова к новым стрессом, надо закончить с исследованиями. — я отворачиваюсь и смотрю в окно. — Хорошо что он уехал. В Бостон, что ли… Хоть забывать начала.

Мел не перебивает, не задает вопросов, только слушает, и это помогает больше, чем любое сочувствие вслух.

— Дело даже не в том, что он изменил, — добавляю я, и это честнее, чем я готовилась признать даже себе. — Дело в том, что я снова поверю кому-то так же сильно. А потом снова ошибусь. Вот чего я боюсь на самом деле. Не предательства. А того, что опять не замечу его, пока не станет слишком поздно.

— Ты не можешь прожить жизнь, проверяя каждого мужчину на детекторе лжи, Мэри.

— Я не проверяю. Я просто не подпускаю.

— Это то же самое, только медленнее, — Мел накрывает мою руку своей, коротко, по-дружески. — Нельзя вечно прятаться за пробирками. Рано или поздно придётся выйти из лаборатории.

Я вспоминаю разговор со Стивом час назад, регистрацию, которая закрывается через неделю, и чувствую, как внутри что-то сжимается от одной мысли оказаться перед залом незнакомых людей без защитного стекла между нами.

— Кстати о выходе из лаборатории, — говорю я, хватаясь за повод сменить тему с облегчением, которое наверняка заметно невооружённым глазом, — у нас сегодня невероятные результаты по второй волне образцов. Стив чуть не перекрестился, увидев кривую.

Мел смотрит на меня ещё секунду, явно понимая манёвр насквозь, потом вздыхает и качает головой.

— Ладно, учёная. Рассказывай про свою кривую. Но я запомню этот разговор.

Я улыбаюсь, уже увереннее, пряча облегчение за звучанием научных терминов, которые всегда были моим самым надёжным укрытием, и начинаю рассказывать про цифры, про то, чего никто ещё не видел, предпочитая говорить о генах, а не о собственном сердце.

* * *

Стив ждёт меня у входа в лабораторию с тем выражением лица, которое я уже научилась расшифровывать за три года совместной работы: приподнятая бровь, сложенные на груди руки, терпение человека, который знает, что рано или поздно добьётся своего.

— Регистрация на конференцию в Чикаго закрывается в пятницу, — говорит он вместо приветствия, едва я переступаю порог. — Я уже отправил заявку на твоё выступление. Осталось только нажать кнопку подтверждения.

— Стив.

— Что «Стив»? Ты видела цифры своими глазами два часа назад.

— Я видела цифры. Я не видела себя на сцене перед залом из трёхсот человек.

Он идёт за мной к моему столу, и я чувствую спиной его взгляд, пока раскладываю папки, которые на самом деле раскладывать не нужно, просто руки хотят занять себя чем-то, кроме этого разговора.

— Можно отправить постер. Пусть кто-то другой стоит у доски и отвечает на вопросы, — я повторяю то что уже предлагала. Понимая что Стив видит — я хватаюсь за соломинку.

— Постер, Мэри. У тебя терапия, которая потенциально меняет протокол лечения ВИЧ, а ты хочешь повесить её на доску рядом с графиками про метаболизм дрозофил.

— Это не унижает результат.

— Это его прячет, — Стив садится на край стола, что он делает крайне редко, только когда разговор для него по-настоящему важен. — Ты сама говорила мне в прошлом году: наука без голоса — это данные, которые никто не прочитает. Ты написала это мне в письме после защиты гранта, я помню дословно.

Я молчу, потому что он прав, и это раздражает больше, чем если бы он ошибался.

— Я не публичный человек, — произношу я наконец, и это звучит слабее, чем хотелось бы. — Мне комфортнее здесь. С пробирками, с протоколами, с вещами, которые ведут себя предсказуемо.

— Люди тоже не так уж непредсказуемы, если дать им шанс, — Стив смотрит на меня внимательнее, чем я готова выдержать, и я понимаю, что он думает не только о конференции. — Ты второй месяц прячешь эти результаты так, будто боишься, что их украдут из-под носа, если покажешь кому-то, кроме меня и Мел.

— Я осторожна. Это разные вещи.

— Это одно и то же, только у осторожности есть научное название, а у страха — нет.

Он произносит это без упрёка, скорее с той мягкостью, с которой говорят люди, проработавшие рядом достаточно долго, чтобы видеть сквозь чужую броню, и мне нечем на это ответить, кроме молчания.

За окном лаборатории идёт дождь, мелкий, сиэтлский, под который хорошо сидеть внутри и делать вид, что весь мир умещается в границах этого здания. Но где то внутри меня, шевелится то упрямое, цепкое чувство, которое всегда появляется, когда я уверена в собственной работе: смесь гордости и азарта, которую невозможно до конца заглушить ни страхом, ни привычкой прятаться.

— Если ты не поедешь, этим результатом займётся кто-то другой, — добавляет Стив тише, почти без нажима, зная, что это сработает лучше любого давления. — Кто-то, кто прочитает твои данные с трибуны и получит грант, пока ты будешь сидеть здесь с постером.

Это бьёт туда, куда он целился, и мы оба это знаем.

— Хорошо, — говорю я, и слово выходит тяжелее, чем я ожидала от самой себя. — Я поеду. Но исключительно ради презентации данных. Не ради того, чтобы кому-то что-то доказывать.

— Разумеется, — Стив прячет улыбку неубедительно, вставая со стола. — Исключительно ради науки.

— Именно.

— Я уже купил тебе билет в Чикаго на следующую пятницу и забронировал отель, — бросает он, направляясь к двери, и я едва успеваю швырнуть ему вслед папку с протоколами, которую он ловко избегает, посмеиваясь.

Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь одна среди пробирок и центрифуг, повторяя себе, что еду туда ради гранта, признания, науки, которой отдала последние пять лет жизни. Я сильная. Я справлюсь.

* * *

Чемодан лежит на кровати раскрытый, как спящее животное, которому вот-вот прикажут проснуться, и я раскладываю в нём вещи по списку, который составила ещё утром: три блузки, одна строгая, две на случай, если первая помнётся; строгий костюм,ноутбук с презентацией, которую проверяла уже семь раз; зарядка; папка с распечатанными графиками на случай, если проектор откажет, потому что проекторы всегда отказывают именно тогда, когда нельзя. За окном вода тихо бьётся о сваи, дом чуть покачивается, как всегда по вечерам, когда ветер с залива набирает силу, и этот ритм успокаивает меня больше, чем должен бы успокаивать человека, которому завтра лететь через всю страну.

Я складываю вещи, проверяю список, вычёркиваю пункт за пунктом, и где-то между зарядным устройством и упаковкой тампонов меня накрывает странное, совершенно нелогичное чувство: будто эта поездка окажется не просто докладом перед комиссией, не просто строчкой в резюме и шансом на грант. Будто там, в Чикаго, меня ждёт что-то, чему я пока не могу дать имени, что-то, что изменит привычный порядок вещей так же необратимо, как генная терапия меняет клетку изнутри.

Мысль настолько неуместная, что я сама усмехаюсь вслух, коротко, невесело.

— У тебя едет крыша, Мэри, — говорю я пустой комнате, и голос звучит глухо среди стен, обшитых деревом. — Это конференция. Доклад. Проектор, микрофон, вопросы из зала. Больше ничего.

Но чувство не уходит, оно сидит где-то в области сердца, тёплое и упрямое, и я заставляю себя задавить его методично, как привыкла задавливать всё, что не поддаётся расчёту. Я напоминаю себе про Дэвида: как он смотрел на меня через стол, когда признавался, что встречается с лаборанткой уже около года, и в его голосе не было даже стыда, только усталая досада человека, которого наконец поймали. Я напоминаю себе, что надежда стоит дорого, что за неё платят валютой, которой у меня больше нет в избытке, и что цена всегда оказывается выше, чем кажется в момент, когда решаешься поверить снова.

Рука замирает над косметичкой, и на секунду меня будто окатывает тем самым вечером два года назад: холод кафельного пола в ванной, где я сидела, обхватив колени, и телефон с открытой перепиской, которую не должна была видеть. Страх тогда был не в самом предательстве, он пришёл позже, расползся медленно, как трещина по стеклу: страх, что я снова поверю кому-то так же полно, снова открою дверь настежь, и снова останусь стоять среди обломков, удивляясь, как вообще могла быть такой слепой.

Любопытство к неизвестному, то самое тёплое чувство, что шевельнулось минуту назад, пригибается под тяжестью этого воспоминания и затихает, как пригибается трава под дождём, который вот-вот пройдёт.

— Это просто выход из зоны комфорта, — говорю я себе вслух, уже тише, застёгивая косметичку. — Доклад, грант, самолёт обратно. Всё чётко, по графику.

Я ещё раз проверяю список, уже скорее по привычке, чем по необходимости: паспорт, посадочный талон, распечатка презентации, визитки лаборатории на случай, если кто-то спросит про финансирование. Всё на месте, всё разложено так, как должно быть разложено в жизни, которой я управляю сама, без чужого вмешательства, без чужих рук, которые однажды протягиваются с нежностью, а потом исчезают, оставляя после себя пустоту размером с целую квартиру.

За окном где-то в темноте залива перекликаются сигнальные огни лодок, редкий плеск воды, мягкий скрип свай под домом, и этот звук, знакомый до последней ноты, возвращает меня в тело, в комнату, в настоящий момент, где нет ничего, кроме чемодана и завтрашнего рейса.

Я закрываю крышку чемодана и застёгиваю замки по очереди, с нажимом, будто этим жестом можно захлопнуть не только отделение для вещей, но и ту странную, непрошеную надежду, что успела прорасти во мне за последние полчаса. Щелчок, второй щелчок, тишина.

— Ради науки, — повторяю я вслух, уже сама себе не очень веря, и выключаю свет в спальне, оставляя чемодан стоять у двери, готовый к утру, которое, что бы я себе ни говорила, пугает меня чуть больше, чем хотелось бы признать.

Глава 3. Встреча на фуршете

Зеркало в дамской комнате отеля «Дрейк» обрамлено бронзой, потемневшей от времени, и свет в нём ложится мягко, без той безжалостной прямоты, к которой я привыкла в лаборатории. Я поправляю блузку у ворота, разглаживаю невидимую складку на лацкане пиджака, и руки у меня почти не дрожат. Почти.

Полчаса назад голос у меня сорвался на третьем слайде. Я помню этот момент так ясно, будто он всё ещё происходит: белый экран позади, курсор мигает на графике экспрессии генов, а я слышу собственный голос со стороны, тонкий, чужой, будто кто-то украл его у меня и теперь пытается говорить от моего имени. Но данные есть данные. К пятому слайду, когда на экране появилась кривая вирусной нагрузки, падающая к нулю у всех двенадцати пациентов контрольной группы, в зале стало тихо той особенной тишиной, которая случается, когда люди перестают слушать из вежливости и начинают слушать по-настоящему. Я заговорила увереннее. Я всегда знала: цифры не умеют лгать, и если дать им достаточно пространства, они говорят громче любого голоса, даже самого дрожащего.

Я смотрю на себя в зеркало и выдыхаю. Зелёные глаза, слегка уставшие от перелёта и волнения, но живые. Темно русые локоны, которые я укладывала утром феном в номере, уже начинают виться по своей собственной воле, спускаясь волнами по плечам и ниже, на спину, как будто у них свой характер, не подчиняющийся расписанию конференций. Брюки сидят ровно, пиджак — тёмно-синий, строгий, тот самый, который Мел называет «доспехами». Шпильки добавляют три сантиметра роста и ещё больше уверенности, хотя ноги в них к вечеру будут гудеть. Макияж лёгкий, почти незаметный: немного туши, блеск на губах, ничего лишнего. Я опять вспоминаю, что мне проще разговаривать с пробирками, чем с людьми, с цифрами, чем с лицами, и сегодняшний доклад — лучшее тому доказательство. Там, за стеклом секвенатора, всё честно: вставил образец, получил результат. Здесь, в зале, полном незнакомых учёных и спонсоров, честность работает иначе, и я никогда толком не умела в ней ориентироваться.

Но Стив прав. Когда сказал тогда в лаборатории, посмотрев на меня тем своим взглядом, в котором смешаны отеческая забота и упрямая настойчивость: «Мэри, грант не свалится тебе на стол сам по себе. Нужно, чтобы люди видели твоё лицо, а не только твои графики». Он прав, и от этого не легче.

Я подмигиваю своему отражению, чуть склонив голову набок.

— Ты справилась, детка, — говорю я тихо, одними губами, почти не разжимая их, чтобы никто, случайно зашедший в комнату, не подумал, что я разговариваю сама с собой вслух, как сумасшедшая. — Ты лучшая. Грант будет наш.

Весь перелёт я слушала одну и ту же запись аффирмаций, которую скачала себе на телефон в приступе отчаяния два дня назад, и теперь эти фразы крутятся у меня в голове сами собой, без моего участия, въевшись глубже, чем мне бы хотелось признавать. «Я заслуживаю успеха. Моя работа важна. Я не боюсь быть увиденной». Звучит немного нелепо, когда произносишь это вслух, но где-то глубоко внутри, под слоем иронии, которым я привычно укрываюсь, это работает. Или я убеждаю себя, что работает, что, возможно, то же самое.

Я достаю из сумочки помаду, обновляю блеск на губах коротким движением, убираю тюбик обратно. За дверью доносится приглушённый гул фуршета: звон бокалов, смех, обрывки разговоров о финансировании, о клинических испытаниях, о чьей-то статье в последнем номере журнала. Люди, которые будут решать, получит ли моя лаборатория деньги на следующий этап исследований, уже там, с бокалами шампанского в руках, и моя задача сейчас — выйти к ним, улыбнуться, пожать несколько рук, обменяться визитками, может быть, рассмеяться над чьей-то шуткой, даже если она не особенно смешная.

Полчаса, решаю я, глядя на часы на телефоне. Ровно полчаса вежливости и контактов, а потом я уйду в номер, закажу себе что-нибудь, полистаю научный журнал и лягу спать пораньше, потому что завтра обратный рейс, и потому что я устала изображать общительность, которой во мне от природы куда меньше, чем мне хотелось бы.

Я расправляю плечи, в последний раз проверяю отражение — безупречна, собранна, именно такой меня хочет видеть Стив, именно такой я хочу казаться сама себе — и толкаю тяжёлую дверь дамской комнаты.

Зал ударяет в меня светом хрустальных люстр и гулом голосов, смешанных в один плотный звук, из которого невозможно выделить ни одной отдельной фразы. Официанты скользят между группами гостей с подносами, полными бокалов шампанского и крошечных закусок на шпажках, и где-то в глубине зала звенит чей-то смех, слишком громкий для вежливого приёма. Я беру бокал с первого же подноса, который оказывается рядом, делаю маленький глоток для храбрости и ступаю в этот гул, напоминая себе: тридцать минут. Всего тридцать минут, и я могу спрятаться обратно в свою раковину.

* * *

Шампанское оказывается тёплым и слишком сладким, но я допиваю его почти залпом, потому что держать бокал в руках — единственный способ не выглядеть так, будто ищу, куда бы спрятаться. Вокруг меня громким гулом перекатываются разговоры: кто-то вслух прикидывает сумму следующего транша, кто-то спорит о сроках третьей фазы испытаний, женщина в изумрудном платье рядом со мной уверяет собеседника, что без увеличения выборки данные не примет ни один рецензируемый журнал. Я киваю этим обрывкам, будто участвую в беседе, хотя на самом деле просто пытаюсь занять лицо выражением, которое не выдаёт, насколько мне хочется оказаться в номере, под одеялом, подальше от этого гула.

Официант забирает мой пустой бокал и тут же вручает полный, и я уже собираюсь отойти ближе к окну, где воздух кажется чище, как замечаю его.

Он стоит у мраморной колонны чуть в стороне от основной толпы, один, с бокалом чего-то темного в руке, и смотрит на зал так, будто пришёл сюда по ошибке и до сих пор не понял, стоит ли оставаться. Высокий, на голову выше большинства мужчин вокруг, в костюме, который сидит на нём слишком хорошо для случайной покупки, но при этом в его позе нет ни капли той скованности, которая обычно выдаёт людей науки, привыкших сутулиться над микроскопами и жаться по углам конференц-залов. Тёмные, но как будто выгоревшие волосы чуть длиннее, чем принято носить на подобных мероприятиях, небрежно зачёсаны назад, будто он провёл рукой по ним минуту назад и забыл о причёске. На подбородке — то, что явно не бреют уже третий день, не случайная небритость, а что-то намеренное, почти вызывающее посреди моря гладко выбритых щёк и консервативных галстуков.

Он похож на ковбоя, которого случайно нарядили в костюм за несколько тысяч долларов и отправили на светский приём, а он взял и выдержал это испытание с кривой усмешкой на губах, будто вся эта сцена кажется ему немного смешной.

Наши взгляды сталкиваются раньше, чем я успеваю отвести глаза, и я жду, что он, как положено воспитанному человеку, сделает вид, будто смотрел куда-то мимо меня, на картину за моей спиной или на часы на стене. Но он не отводит взгляд. Вместо этого уголок его рта ползёт вверх, он поднимает свой бокал, коротко салютует мне им, а потом показывает большой палец, будто оценивает что-то во мне, как судья на соревнованиях. Надеюсь ему понравился мой доклад, а не моя задница.

Я чувствую, как губы сами собой складываются в вежливую улыбку, короткую, профессиональную, ту самую, которой я одариваю спонсоров на фотографиях для годового отчёта, и тут же отворачиваюсь к окну, хотя там, честно говоря, нечего особенно разглядывать, кроме огней Мичиган-авеню внизу.

Сердце почему-то бьётся быстрее, чем должно биться от одного только обмена взглядами с незнакомцем через весь зал, и это меня раздражает едва ли не больше, чем сам факт, что он на меня смотрел. Я уговариваю себя, что дело в шампанском на голодный желудок, в усталости после перелёта, в адреналине, который ещё не вышел после доклада, в чём угодно, только не в том, что мужчина с трёхдневной щетиной и повадками человека, которому плевать на мнение окружающих, за пять секунд сделал то, что не удавалось никому за последние два года. Заставил сердце биться чаще.

Прекрати, говорю я себе. Ты приехала сюда ради гранта, а не ради того, чтобы краснеть от взглядов случайных ковбоев в смокингах.

Я поворачиваюсь спиной к залу и делаю вид, что меня до крайности интересует фуршетный стол: аккуратные ряды канапе с лососем, башня из профитролей, которую никто, кажется, не решается тронуть из опасения разрушить архитектурное сооружение. Я беру тарталетку, которую не собираюсь есть, просто чтобы занять руки, и рассматриваю её с преувеличенным вниманием, будто от состава начинки зависит судьба моего гранта.

Но даже стоя спиной, даже разглядывая несчастную тарталетку с таким усердием, будто пишу по ней рецензию, я ощущаю этот взгляд. Он не переместился на кого-то другого, не отвлёкся на разговор с коллегой, не ушёл к бару. Он всё ещё там, за моей спиной, тёплый и тяжёлый одновременно, и кожа между лопаток покалывает так, будто кто-то провёл по ней пальцем.