Я тебя отыщу

— Не пялься так, — говорит он, заметив мой взгляд, и отталкивается от колонны. — А то я подумаю, что ты наконец оценила мою внешность по достоинству, и начну задирать нос.

— Я просто пытаюсь понять, где труп того человека, который утром рычал на Сару из-за какого-то факса.

— Похоронен с почестями. — Он берёт мою руку, не спрашивая, просто вкладывает её в свою, и разворачивает ладонью вверх, будто хочет прочитать линию судьбы. — Сон творит чудеса, Мэри. Советую как-нибудь попробовать.

Мне хочется спросить, сколько он всё-таки проспал и спал ли вообще, или это просто вторая, более убедительная маска, но вместо этого я смотрю на его сумку, перекинутую через плечо, и вижу торчащий угол свёрнутой карты.

— Готовишься к побегу?

— К лекции про Нил, которую ты должна выслушать молча и с благодарностью.

Мы идём к выходу, и швейцар придерживает дверь, кивая Нику с той особенной почтительностью, какую оказывают людям, которые щедро дают чаевые и никогда не торгуются из-за мелочей. На улице воздух густой, тёплый, пахнет пряностями и пылью, и где-то вдалеке кричит мулла, созывая на вечернюю молитву.

— Кстати, — говорит Ник, покосившись на мою сумку, которую я по привычке прижимаю к боку — я слышал, ты сегодня устроила на базаре настоящую военную операцию. Сара говорит, ты скупила половину лавки с сувенирами.

— Преувеличение.

— Шарф для подруги, скарабей для начальника, какие-то мелочи для лаборатории… — Он загибает пальцы, перечисляя с деланой серьёзностью следователя. — А мне, значит, ничего?

— Ты не просил.

— Я не просил, потому что надеялся на твою интуицию, Мэри. А интуиция меня подвела.

Я фыркаю, пытаясь скрыть, что на дне сумки лежит крошечная фигурка с голубыми глазами, завёрнутая так тщательно, будто это что-то постыдное, а не глупый сувенир с базара.

— В следующий раз составь список.

— Список желаний? — Он поднимает брови, в глазах мелькает что-то дразнящее, лёгкое, то самое, что в обед отсутствовало напрочь, когда он подошёл к нам с Джоном в ресторане, с лицом человека, не спавшего неделю и готового укусить первого, кто подойдёт слишком близко. — Опасная территория для долгой прогулки.

— Долгой, если ты и правда собираешься читать лекцию про реку. Ты говорил что этого не будет. Но я не против, даже за!

Я смотрю на него искоса, пока мы идём по направлению к набережной, и чувствую, как внутри что-то расслабляется, впервые за весь день. Этот лёгкий, подтрунивающий взгляд, которым он смотрит на меня сейчас, не имеет ничего общего с тем затравленным, пустым выражением, что застыло в его глазах днем, когда он вышел из номера, не смотря ни никого вокруг, будто всю ночь провёл не в постели, а где-то глубоко внутри себя, в месте, куда никому не было доступа. Я всё еще эгоистично надеюсь, что это из-за моей скромной персоны.

Мне хочется спросить, что это было. Чтобы он подтвердил мои догадки. Хочется остановиться прямо здесь, на тротуаре, развернуться к нему и сказать: расскажи мне, что случилось, почему ты кричал на Сару, почему заперся, почему у тебя было такое лицо, как будто ты увидел призрака. Но это было бы слишком, слишком личное для вечера, который я сама себе обещала провести легко, без раскопок чужих тайн, без попыток влезть туда, куда меня не звали.

Поэтому я молчу, и вместо вопроса просто иду рядом, подстраиваясь под его шаг.

У самого выхода на набережную он вдруг останавливается, оборачивается ко мне и сгибает руку в локте — старомодным, почти карикатурным жестом, каким в старых фильмах мужчины сопровождают дам на бал.

— Мадам.

— Мы идём гулять вдоль реки, а не на приём к королеве.

— Для меня это одно и то же. — Он смотрит на меня с той смесью иронии и чего-то более тёплого, что мне до сих пор не удаётся правильно расшифровать. — Берёшь руку или мне придётся изображать трагически отвергнутого кавалера весь вечер?

Я вздыхаю, будто делаю ему одолжение, хотя сердце уже давно решило за меня, и вкладываю пальцы в сгиб его локтя. Рубашка под моей ладонью тёплая от вечернего воздуха, и сквозь тонкую ткань я чувствую, как напрягается его предплечье, когда он чуть крепче прижимает мою руку к себе.

— Так-то лучше, — говорит он, и мы вместе сворачиваем к воде, туда, где вечерний Нил уже начинает наливаться медным светом заката.

* * *

Закат превращает Нил в расплавленную медь, и по воде бегут блики, будто кто-то рассыпал по поверхности хлопья старого золота. Фелуки покачиваются у берега, их паруса свёрнуты на ночь, а где-то вдалеке кричит муэдзин, и звук растворяется в теплом воздухе прежде, чем успевает долететь до нас полностью.

— Знаешь, что самое смешное? — Ник останавливается у парапета, облокачивается на него и смотрит на воду с видом человека, который вот-вот откроет страшную тайну. — Они думали, что эта река течёт прямо с небес. Представляешь? Разлив каждый год — одно и то же время, одна и та же щедрость. Для них это было чудо, которое повторяется, как часы.

— А на самом деле?

— На самом деле всё куда скучнее. Тающие снега где-то в Эфиопии, муссоны. Но попробуй скажи это жрецу, который всю жизнь приносил жертвы, чтобы Хапи не разгневался.

— Хапи?

— Бог Нила. Толстый, с женской грудью и бородой, если тебе интересны подробности. — Он скашивает на меня глаза, явно наслаждаясь моим лицом. — Что? У египтян было интересное чувство прекрасного.

Я фыркаю, не сдержавшись, и это получается слишком громко для вечерней набережной, слишком по-детски для женщины, которая весь день убеждала себя быть сдержанной.

— Ты сейчас гордишься собой.

— Безмерно. — Он разворачивается, снова предлагая мне руку, и мы идём дальше вдоль парапета, туда, где свет закатного солнца уже начинает уступать место фонарям. — Это называется страсть к предмету. У тебя то же самое с твоей ДНК, только ты рассказываешь это с меньшим количеством богов с женской грудью.

— Моя страсть куда строже. У меня есть хромосомы вместо мифологии.

— Звучит менее романтично, признаю.

— Зато работает.

— Богиня тоже работала. Разливалась каждый год, как часы, помнишь?

Я закатываю глаза, но уголки губ сами ползут вверх, и я ничего не могу с этим поделать. Есть что-то обезоруживающее в том, как легко он переключается между лекцией и подначкой, будто знание истории для него не способ покрасоваться, а просто ещё одна форма игры.

— Ты всегда так разговариваешь с незнайками истории? — спрашиваю я. — Или это особая программа для генетиков, которые плохо разбираются в богах с бородой?

— Это особая программа для тех, кто купил себе серьги со скорпионами и думает, что я не замечу символизм.

Я краснею и мгновенно хочу прикрыть уши ладонями, но вместо этого просто вздёргиваю подбородок.

— Может, мне просто нравится дизайн.

— Может быть. — Он смотрит на меня с таким удовольствием, что хочется толкнуть его в бок. — Или может, кое-кто втайне без ума от одного конкретного Скорпиона и слишком горд признать это вслух.

— Ты невозможен.

— Я археолог. У нас профессиональная деформация — копать, пока не найдём то, что спрятано.

Мы останавливаемся у самой воды, там, где каменные ступени спускаются к реке и волна лениво облизывает нижние плиты. Нил пахнет илом и чем-то сладковатым, цветочным, что приносит ветер с другого берега, и в этом запахе, смешанном с теплом его плеча рядом с моим, есть что-то настолько живое, что хочется закрыть глаза и просто дышать этим моментом подольше.

— Знаешь, что меня всегда поражало в этой реке? — говорит Ник уже тише, без прежнего лекторского азарта. — Она течёт не туда, куда должна бы течь по всем правилам логики. С юга на север, против того, что кажется естественным для большинства рек в мире. И тысячи лет люди просто научились с этим жить, перестали спорить с направлением и начали строить свою жизнь вдоль того течения, которое есть, а не того, которое логично.

Я смотрю на него сбоку, и на секунду мне кажется, что он говорит вовсе не про реку, но момент проходит прежде, чем я успеваю в этом убедиться, а он уже снова улыбается своей обычной, чуть кривоватой улыбкой.

— Философия Нила от Николаса Девероу, — говорю я. — Запишу в блокнот рядом с Хапи и его бородой.

— Пожалуйста, не забудь указать меня в соавторах, когда будешь издавать свой научный труд.

— Обязательно. Раздел «Благодарности», сноска мелким шрифтом.

Он смеётся, запрокинув голову, и в этом смехе столько настоящей лёгкости, что мне самой становится теплее просто от того, что я стою рядом и слышу его. Весь день сжатый узел где-то под рёбрами наконец начинает ослабевать, будто я впервые за много часов позволяю себе выдохнуть полностью.

Ник поворачивается ко мне, всё ещё улыбаясь, но когда наши взгляды встречаются, что-то в его лице едва заметно меняется. Улыбка никуда не девается, но за ней проступает другое выражение, более пристальное, более серьёзное, будто он смотрит не на женщину, которая только что посмеялась над его шуткой, а на что-то куда более важное, что он пытается удержать в фокусе чуть дольше положенного.

— Что? — спрашиваю я, вдруг смутившись под этим взглядом.

— Ничего, — отвечает он, но пауза перед этим словом слишком длинная, слишком заметная для простого «ничего», и я чувствую, как по коже пробегает тепло, не имеющее отношения к вечернему воздуху Каира.

* * *

Ник молчит секунду, потом снова смотрит на воду, будто давая мне пространство уйти от темы, если захочу. Но что-то в его молчании тянет за ниточку, и я, сама не замечая как, начинаю говорить.

— Просто у меня… есть привычка. Проверять. Людей, в смысле. — Я пожимаю плечами, глядя на тёмную воду, где отражаются последние полосы заката. — Раньше не проверяла. А потом научилась.

— Кто-то научил, — говорит он, не вопрос, утверждение.

— Кто-то научил, — соглашаюсь я и чувствую, как слова выходят сами, без разрешения. — Мы встречались два года. Я думала, у нас всё серьёзно. А потом узнала, что у него были отношения с лаборанткой из нашей же команды. Почти год параллельно. Я последняя об этом узнала, разумеется. Все остальные знали раньше меня.

Голос у меня ровный, слишком ровный, будто я зачитываю протокол эксперимента, а не собственную историю, и в ту же секунду, как последнее слово слетает с губ, меня прошибает холодом стыда. Зачем я это сказала. Мы гуляем вдоль реки, был вечер шуток про Хапи и его бороду, а теперь я вываливаю на Ника свою старую рану, как будто жду, что он станет её разглядывать.

Я напрягаюсь, готовясь к неловкой паузе, к осторожному «мне жаль», к тому фальшивому сочувствию, которое хуже любого равнодушия, потому что заставляет чувствовать себя ещё более жалкой в собственных глазах.

Но Ник не торопится отвечать. Он останавливается — по-настоящему останавливается, не просто замедляет шаг, — и поворачивается ко мне целиком, так что уличный фонарь со стороны набережной обрисовывает резкую линию его скулы.

— Это дерьмо, — говорит он просто. Без театральности, без наигранного сострадания в голосе. — Не только потому что он тебя предали. А потому что год ты жила рядом с ложью, которую все вокруг видели, кроме тебя. Это другое. Это уже не только про него. Это про то, что тебя окружали и молчали.

Я смотрю на него, и что-то внутри груди предательски дрожит, будто натянутая струна, по которой провели смычком. Никакой жалости в его лице нет, только эта спокойная, почти профессиональная точность, с которой он называет вещи своими именами, не пытаясь ни смягчить, ни исправить то, что уже случилось.

— Ты говоришь так, будто сам через это проходил, — говорю я тихо, и это звучит скорее как вопрос, чем утверждение.

Ник не отвечает прямо. Только долгая пауза, в которой что-то проходит через его лицо — тень, быстрая, как облако над закатным солнцем, — и тут же исчезает, спрятанная за привычной сдержанностью.

— Доверие дорого стоит, — говорит он вместо ответа. — Особенно после того, как кто-то доказал, что ему верить не стоило.

К горлу подкатывает ком, совсем не такой, какого я ждала. Не жалость к себе, не привычное сжатие от воспоминания о предательстве. Это что-то другое, незнакомое, похожее на облегчение такой силы, что оно почти физически тяжело, — будто меня впервые за долгое время услышали, не пытаясь погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо, не пытаясь перевести разговор в удобное русло.

Я отворачиваюсь к воде, чтобы скрыть то, что наверняка написано у меня на лице, слишком явно, слишком обнажённо для вечерней прогулки у реки. Нил течёт мимо, тёмный и спокойный, унося с собой отражения фонарей вдоль набережной, и я цепляюсь взглядом за эту воду, как за что-то устойчивое, пока внутри всё ещё немного штормит.

Его пальцы касаются моих — осторожно, почти невесомо сначала, будто спрашивая разрешения, — а потом сжимаются, крепко, уверенно, и наши руки переплетаются сами собой, без единого слова договорённости об этом. Тепло его ладони проходит сквозь мою кожу куда-то глубже, до сердца и оно сжимается и бьёт по дых.

Я поворачиваюсь к нему, заглядываю в его глаза, тёмные в сумерках, и в них нет ни капли той снисходительности, которой я так боялась.

— Да, генетик, потрепала нас жизнь, — говорит он тихо, уголок губ дёргается вверх в полуулыбке, которая совсем не похожа на его обычную браваду. — Но ты такая красивая, что не останешься одна. Зуб даю.

* * *

Мы делаем шаг — не сговариваясь, просто ноги сами несут туда, где камень набережной обрывается к самой воде. Нил здесь совсем близко, в метре, тёмный и маслянистый, с дрожащими в нём отражениями фонарей. Ник останавливается первым, и я почти врезаюсь в его плечо, но вовремя ловлю равновесие.

Наши руки все ещё переплетены. Он не отпустил, когда мы пошли, а я не стала вытаскивать пальцы, хотя знала, что следовало бы, что это именно та черта, за которой начинается территория, куда я поклялась себе не заходить сегодня вечером. Теперь его локоть почти касается моего плеча, и я чувствую тепло его кожи даже через тонкий рукав рубашки, будто между нами не осталось воздуха, способного остудить эту близость.

— Красиво, — говорю я, кивая на воду, просто чтобы заполнить паузу хоть чем-то.

— Угу, — отвечает он, но смотрит не на реку.

Я поворачиваюсь к нему и понимаю свою ошибку слишком поздно: его взгляд уже на мне, и в сумерках, разбавленных жёлтым светом фонаря, его лицо вдруг оказывается так близко, что я различаю отдельные тени под скулами, едва заметную щетину, которую он, кажется, не брил со вчерашнего утра. Разговор, который минуту назад ещё держался на плаву — про Нил, про фараонов, про что-то лёгкое и безопасное, — обрывается на полуслове, будто кто-то выключил звук.

Повисает тишина, неправильная, слишком длинная для простой паузы между друзьями. Я считаю про себя секунды, пытаясь понять, сколько уже прошло с того момента, как кто-то из нас должен был отвести взгляд, сказать что-нибудь про усталость или про то, что завтра рано вставать. Три секунды. Пять. Десять. Никто не двигается.

Его глаза — тёмные, почти чёрные в этом освещении — опускаются на мгновение, короткое, почти незаметное, если бы я не следила за каждым его движением с той внимательностью, с которой изучаю под микроскопом цепочки ДНК. Он смотрит на мои губы. Всего долю секунды, но этого достаточно, чтобы воздух в лёгких превратился во что-то густое и вязкое, и мне приходится напомнить себе, что дышать всё ещё нужно.

Сердце колотится так, что я почти уверена: он слышит его сквозь те несколько сантиметров, что разделяют нас. Кожа на руке, там, где его пальцы обвивают мои, горит, будто через неё пропускают ток, и это ощущение поднимается выше, по запястью, по предплечью, разливается где-то в груди тёплой, тревожной волной.

Внутри меня начинается спор, быстрый и беспощадный, как перепалка двух учёных, отстаивающих противоположные гипотезы. Одна часть меня — та, что всю жизнь мечтала хоть раз не просчитывать последствия, — шепчет: шагни. Просто шагни чуть ближе, подними лицо, и дальше всё случится само, без твоего разрешения, без твоего контроля. Другая часть, та, что помнит год лжи, год чужих взглядов за своей спиной, год унижения, которое я тогда даже не замечала, кричит громче: отступи. Немедленно. Ты знаешь, чем заканчиваются такие вечера. Вы разъедитесь в разные города и ты опять будешь собирать себя по частицам! Ты знаешь, как легко спутать благодарность за то, что тебя услышали, с чем-то большим.

Я смотрю на его губы — всего секунду, которую, надеюсь, он не успел заметить, — и внутри что-то сжимается так резко, что я почти вздрагиваю. Хочется забыть обо всех разумных доводах. Хочется просто закрыть эти несколько сантиметров и выяснить, каково это — почувствовать его дыхание на своих губах не в фантазии, не в полусне, а наяву, здесь, у этой тёмной воды, под этим чужим небом.

Но страх оказывается быстрее желания. Он всегда быстрее.

Я отступаю на полшага назад, якобы для того, чтобы развернуться к реке, и вытаскиваю руку из его пальцев — медленно, стараясь, чтобы это не выглядело бегством, хотя это именно оно и есть.

— Ты обещал рассказать что то смешное про Хапи, — говорю я, и голос предательски звучит на полтона выше обычного, слишком легко, слишком бодро для того, что только что между нами произошло.

Ник молчит несколько секунд в растерянности. Я вижу, как в его глазах что-то гаснет, не резко, а медленно, будто кто-то прикручивает фитиль лампы, и на этом месте появляется что-то другое — не обида, не злость, а странная, терпеливая тень разочарования, которую он тут же прячет за знакомой полуулыбкой.

— Хапи, — повторяет он, и в его голосе снова звучит та лёгкая ирония, что была весь вечер, будто ничего и не произошло. — Символ плодородия и изобилия. Египтяне считали, что без него вся страна умрёт от голода. Весьма неблагодарная работа — быть единственным, от кого зависит жизнь целой цивилизации.

Он поворачивается к воде вместе со мной, но я чувствую, что улыбка на его лице не совсем настоящая, и то, что он не произносит вслух, повисает между нами так же ощутимо, как минуту назад повисало невысказанное притяжение. Это не конец разговора. Просто я выиграла себе ещё немного времени.

* * *

Он отвечает что-то про гарантированную занятость Хапи ещё на ближайшие пять тысяч лет, и смех почти вырывается у меня, но в этот момент я замечаю, что снова стою слишком близко, и земля под ногами будто чуть кренится набок.

Я отступаю на полшага, прижимая ладонь к виску — жест небрежный, отрепетированный за секунду до того, как я его выполняю.

— Кажется, от заката у меня голова кружится не меньше, чем от твоих лекций, — говорю я, и голос звучит легко, почти весело, как будто ничего не случилось, как будто минуту назад я не смотрела на его губы так, как будто хотела их съесть.

Ник замирает. Всего на миг, но я успеваю увидеть это: тень, проскальзывающая по его лицу, что-то похожее на разочарование, прежде чем он гасит его улыбкой, настолько привычной, что я почти ей верю.

— Тогда нам определённо нужно присесть, — говорит он, кивая на реку, — пока ты не свалилась в Нил и не стала местной легендой. «Генетик из Сиэтла, утонувшая от переизбытка исторических знаний». Неплохой заголовок, кстати.

В его голосе та же ирония, что весь вечер, но под ней — что-то другое, не досада, а терпение. Будто он говорит: хорошо, беги сейчас, но я подожду.

Мы снова идём, и некоторое время молчим, слушая, как вода плещется о бетонные плиты набережной. Фонари зажигаются один за другим, и их отражения дрожат на поверхности реки длинными золотыми полосами. Где-то позади слышится музыка из кафе, арабская мелодия, обёрнутая вокруг барабанного ритма, и этот звук кажется таким же древним, как сам город.

Ник вдруг останавливается. Просто останавливается, посреди шага, и я по инерции делаю ещё один и оборачиваюсь к нему.

— Хватит, — говорит он негромко.

От этого слова и интонации, моё сердце пропускает удар, в сладком предчувствии.

— Что хватит?

— Вот этого. — Он очерчивает рукой воздух между нами. — Этого танца, который мы оба делаем вид, что не замечаем.

Прежде чем я успеваю придумать очередную шутку, он подходит ближе и притягивает меня к себе за талию, ладонью. Второй рукой касается моих волос, убирает прядь за ухо, медленно, будто у нас впереди вся ночь и некуда спешить. Я чувствую тепло его пальцев на скуле и, готова поклясться, они дрожат. Сердце падает куда-то вниз, как лифт с оборванным тросом.

— Ниик? — говорю я шепотом, и это звучит не как протест, а как вопрос.

Он не отвечает. Только смотрит мне в глаза так долго, что я забываю, как дышать, а потом наклоняется и касается губами уголка моего рта, легко, почти невесомо, как крыло бабочки, севшей на кожу. Я замираю. Он целует щёку, бровь, веко, и каждый раз это настолько нежно, что хочется плакать от того, как давно никто не прикасался ко мне с такой осторожностью, будто я могу разбиться.