Я тебя отыщу

Я иду в сторону базара, стараясь думать только о сувенирах, о том, что купить Стиву — наверное, что-нибудь с иероглифами, он оценит шутку, — и чувствую, как с каждым шагом тревога в груди немного ослабевает. Может быть, Мел права. Может быть, сегодня достаточно просто дожить до вечера, не обгоняя события и не придумывая себе катастроф, которых ещё не случилось.

Я не оглядываюсь на отель, хотя где-то внутри меня тянет сделать именно это, будто я могу заглянуть снизу, в окно его номера, как он там, спит ли ещё, думает ли обо мне так же, как я думаю о нём. Вместо этого я прибавляю шаг, убеждая себя, что иду просто за сувенирами, и что сегодняшний день — это просто день, один из многих, ничего особенного.

* * *

Базар издалека начинает привлекать своим шумом. Звук наростает постепенно. Гортанные выкрики торговцев, звон медной посуды, где-то кричит осёл, и поверх всего этого плывёт густой, почти осязаемый запах — корица, кумин, жареный миндаль, пыль, нагретая солнцем ткань. Я ныряю в этот поток, и на секунду меня относит течением, пока глаза не привыкают к полумраку крытых рядов после белого каирского света.

Прохожу мимо развалов с пряностями, горки которых насыпаны так высоко и аккуратно, что кажутся нарисованными: охра куркумы, бордовый сумах, чёрный перец. Торговец, не старше двадцати пяти, начинает что-то говорить мне по-арабски, потом переходит на ломаный английский, предлагая попробовать смесь для чая на меду и шафране. Я качаю головой, улыбаюсь, иду дальше — и ловлю себя на том, что впервые за это утро улыбаюсь без второго дна, без мысли о телефоне в сумке.

У лотка с тканями останавливаюсь надолго. Пожилая женщина в чёрном хиджабе, расшитом по краю серебряной нитью, разворачивает передо мной шарф цвета вечернего Нила, с переливом от синего к зелёному, и называет цену, явно рассчитанную на туристку, у которой вместо мозгов кошелёк. Я называю свою, вдвое меньше, качаю головой, делаю вид, что ухожу — и через полминуты шарф уже у меня в руках за сумму где-то посередине, а продавщица довольно кивает, будто мы обе выиграли, что, наверное, так и есть.

— Это для Мел, — говорю я сама себе вслух, складывая шарф в сумку. Для Мел, которая два часа назад сказала мне по телефону жить здесь и сейчас, а сама небось сидит в лаборатории под люминесцентными лампами и мечтает о любом пейзаже ярче серого сиэтлского неба.

Для Стива нахожу маленькую статуэтку скарабея из зелёного камня — грубоватую, явно сувенирную, без претензии на древность, но с выгравированными на спинке иероглифами, которые, если верить продавцу, означают «удачу в делах». Я представляю, как Стив водрузит его на край своего рабочего стола рядом с кружкой остывшего кофе и будет весь день рассказывать коллегам байку о том, что лично откопал его в Каире. Улыбаюсь этой картинке так широко, что проходящий мимо мальчишка со связкой открыток тут же пристраивается рядом, решив, что нашёл благодарного покупателя.

Для лаборатории беру горсть мелочей: магниты с верблюдами, закладки с папирусом, что-то похожее на брелоки в форме анка — пусть лежат в общей вазочке на кухне, пусть кто-нибудь возьмёт себе, не жалко. Торгуюсь за всё это с удовольствием, почти азартно, и в какой-то момент замечаю, что торговец уже обращается ко мне не «мисс», а по имени, которое я случайно обронила пару минут назад, — будто мы знакомы много лет, а не десять минут.

И вот в этом, именно в этом моменте — руки заняты пакетами, пальцы пахнут корицей, голова занята подсчётом сдачи в фунтах, — я вдруг чувствую себя собой. Не женщиной, которая полночи провела на террасе, вцепившись в телефон, не той, что тонет в чужих голубых глазах стоит им задержаться на секунду дольше обычного. Просто Мэри. Учёной из Сиэтла, которая торгуется за сувениры на каирском базаре, потому что ей нравится процесс торговли, нравится этот город, нравится утро, в котором пока ничего не случилось плохого.

Это длится недолго.

Я останавливаюсь у лотка с украшениями, где среди бус из лазурита и колец с глазом Гора лежат маленькие фигурки животных, вырезанные, кажется, из обсидиана — отполированные до блеска, тёмные, почти чёрные. Скорпионы, кошки, соколы. Беру в руки небольшого скорпиона, провожу пальцем по изогнутому хвосту, и торговец, заметив мой интерес, тут же протягивает мне другого — чуть крупнее, с инкрустированными в глазницы крошечными кусочками бирюзы.

Я замираю.

Глаза у него голубые. Не такие, как у настоящего скорпиона, конечно, — камень есть камень, — но тон именно такой, какой бывает у ясного зимнего неба или, думаю я совершенно некстати, у глаз человека, который вчера весь говорил о будущем так, будто в нём точно есть место ещё для кого-то.

«Это просто сувенир, — говорю я себе, — Он же археолог. Скорпионы, древности, вот это всё. Это подходящий подарок для археолога, и только поэтому я его рассматриваю».

Но я знаю, что неправда. Я знаю, что выбираю этого скорпиона не потому, что Ник копает в земле, а потому, что хочу увидеть, как он улыбнётся этой нелепой шутке — знаку зодиака, подаренному мужчине, который им же и является, и что я уже представляю, куда он поставит эту фигурку: на подоконник в чикагской квартире на восьмидесятом этаже, рядом с телескопом, или в сумку, где везёт с собой все мелочи из путешествий, или, может быть, просто положит в карман, чтобы не расставаться.

Торговец, почувствовав, что клиентка попалась, называет цену в три раза выше начальной. Я даже не спорю — просто плачу, забираю скорпиона, заворачиваю его сама в кусок хлопковой ткани, которую мне суют бесплатно, и укладываю на самое дно сумки, подальше от остальных покупок, будто он требует особого обращения.

Выйдя из крытого ряда обратно на солнце, я несколько секунд стою, щурясь, с пакетами в обеих руках, и чувствую странную смесь удовлетворения и досады на саму себя. Удовлетворения — потому что утро прошло так, как я хотела: наполненно, предметно, без единой мысли о мужчинах дольше трёх минут подряд. Досады — потому что всё равно, абсолютно всё равно, чем бы я ни занимала голову, пальцы сами тянулись к тому, что хоть немного напоминало о нём.

Телефон в сумке молчит — я не проверяю его почти час, и это маленькая, но настоящая победа, которой я позволяю себе порадоваться, пока иду обратно по узким улочкам в сторону отеля, обходя тележки с манго и лотки с жареными орехами. Жара хуже, чем утром, воздух дрожит над раскалённым асфальтом, и я уже предвкушаю прохладу холла, стакан холодной воды у стойки, может быть, короткий сон после обеда — спокойный остаток дня, целиком принадлежащий мне самой.

Отель показывается за поворотом, белый и строгий на фоне рыжих крыш, и я прибавляю шаг, уже чувствуя, как ноги гудят от долгой ходьбы по жаре, а в сумке приятно оттягивает плечо вес сегодняшних трофеев. Скорпион с голубыми глазами лежит на самом дне, завёрнутый в ткань, и я почти слышу, как он молчит там, выжидая момент, когда я наконец решу, что с ним делать — отдать сразу или подождать более подходящего случая, который, подозреваю, я буду придумывать себе ещё очень долго.

* * *

У входа в отель меня нагоняет голос, звонкий и совсем не сдержанный:

— Мэри! Мэри, подожди!

Оборачиваюсь — Джон почти бежит через холл, лавируя между креслами и чемоданами на колёсиках, в расстёгнутой рубашке навыпуск, с таким лицом, будто за ним гонятся. Останавливается в шаге от меня, слегка запыхавшийся, и смотрит так, что я невольно перехватываю сумку с сувенирами поближе к себе, будто она может защитить меня от того, что он собирается сказать.

— Слава богу, — говорит он. — Что я встретил тебя

— Что-то случилось?

— Пойдём выпьем кофе, — он уже тянет меня за локоть в сторону открытой террасы кафе при отеле, где под белыми зонтами стоят низкие столики. — Разговор не на пять секунд.

Что-то внутри у меня сжимается, пока мы идём, и я пытаюсь угадать по его спине, по тому, как он держит плечи, насколько это серьёзно. Джон не из тех, кто драматизирует по пустякам, насколько я успела его узнать за эти дни, он из тех, кто шутит даже над саркофагами. Если он бежит через холл, значит, что-то действительно не так.

Мы садимся за столик в тени, официант приносит два эспрессо почти сразу же, будто ждал нас, и Джон молчит до тех пор, пока чашки не оказываются на столе. Потом залпом отпивает половину и только тогда поднимает на меня глаза.

— Ник сегодня невменяемый, — говорит он. — Серьёзно. Я таким его ещё не видел.

— Что значит невменяемый?

— С утра. Прямо с рассвета. Мы должны были встретиться в восемь обсудить смету, он не вышел. Сара пошла его искать, говорит, сидел на балконе в одних шортах и смотрел в одну точку. На её вопрос, что случилось, рявкнул так, что она аж отшатнулась.

Кофе во рту вдруг кажется слишком горьким, я ставлю чашку обратно на блюдце осторожнее, чем нужно, чтобы она не звякнула о фарфор слишком громко.

— Он объяснил, из-за чего?

— В том и дело, что нет, — Джон разводит руками, и в этом жесте столько искреннего недоумения, что мне почти смешно, если бы не было так тревожно. — Мы думали может ты знаешь. Отменил встречу с бригадиром раскопщиков, которую сам же назначил на сегодня. Наорал на администратора из-за номера, хотя номер тот же, что и был. Потом заперся у себя и не отвечает ни на звонки, ни на стук. Сара стучала минут десять, говорит, слышала, как он там ходит, туда-сюда, как зверь в клетке.

Я смотрю на свою чашку, на тонкую плёнку пенки, которая успела остыть сверху, и чувствую, как внутри что-то ворочается, неприятное и тёплое одновременно, два совершенно разных ощущения, перемешанных так плотно, что их не разделить.

Вина — вот первое, что я узнаю отчётливо. Потому что я знаю, из-за чего он не вышел на балкон вчера с привычной улыбкой, знаю, что он весь вечер говорил о будущем так осторожно, будто боялся спугнуть, и я ушла, не договорив, ушла, когда он почти позволил себе быть настоящим. А сегодня утром написала, что хочу побыть одна, и отправилась на базар покупать подарки.

А второе чувство я узнаю хуже, потому что мне стыдно его называть: это что-то похожее на радость. Нелепую, постыдную радость от мысли, что мужчина, который так тщательно следит за собой, который умеет в любой компании казаться самым спокойным человеком в комнате, из-за меня теряет этот контроль. Что я каким-то образом смогла пробить в нём трещину шире, чем просто вежливый интерес к спутнице по путешествию.

— Может, у него что-то с работой, — говорю я вслух, хотя сама не верю ни единому слову. — Звонок от инвесторов, проблема с разрешением на раскопки.

— Может быть, — Джон пожимает плечами, но смотрит на меня так, будто ему вовсе не кажется, что дело в работе. — Знаешь, Мэри, я его пять лет знаю. Он бывает резким, бывает саркастичным до зубовного скрежета, но вот таким — взвинченным, из-за ерунды орущим на людей, которые ни в чём не виноваты, — таким я видел его один раз. Три года назад

Он не уточняет, когда именно, но мне и не нужно уточнение: три года назад — это достаточно близко к той свадьбе, о которой Ник ни разу не заговорил сам, но о которой я уже слышала достаточно, чтобы собрать картину без лишних слов.

— Думаешь, это из-за меня? — спрашиваю я тихо, уже зная ответ, но желая услышать его не от себя, а со стороны, будто чужой голос сможет либо развеять, либо подтвердить то, что внутри меня и так разрастается с каждой секундой.

Джон долго молчит, крутит в пальцах чашку, потом отвечает осторожнее, чем говорил до этого:

— Я не знаю, что между вами происходит. Это не моё дело, и я не лезу. Но вчера он на тебя смотрел так, что я один раз чуть не поперхнулся, честное слово. А сегодня он заперся в номере и орёт на людей. Делай выводы сама. Вы поссорились?

Я молчу, глядя на Нил через ограду террасы, на его тяжёлую коричневую воду, которая несёт на себе солнечные блики так спокойно, будто ничего во вселенной не может её смутить. Мне хочется быть такой же: невозмутимой, текущей своим путём, не сбиваемой ничьим взглядом. Но внутри у меня всё наоборот — течение сбилось, завернуло не туда, и я уже не уверена, куда оно меня несёт.

— Мне кажется, — говорю я медленно, подбирая слова так осторожно, будто они могут взорваться, стоит произнести их неправильно, — нам с ним сегодня, пожалуй, лучше не пересекаться.

Джон поднимает брови, удивлённый, и это удивление — первое честное выражение на его лице за весь разговор.

— Серьёзно? А я думал, ты побежишь сейчас его спасать.

— Именно поэтому и нет, — отвечаю я, и сама слышу, что в голосе больше решимости, чем я на самом деле чувствую. — Если я пойду к нему сейчас, взвинченная, он взвинченный, мы оба наговорим того, что потом не возьмём обратно. Пусть остынет. Пусть я остыну. Вечером разберёмся.

Это звучит разумно, звучит как решение уверенного в себе человека, который умеет держать дистанцию, когда ситуация того требует, и я почти верю самой себе, пока произношу это вслух. Но где-то глубже, в той части меня, которая не подчиняется никакой логике и никакой науке, уже скребётся совсем другое желание, нелепое и упрямое: подняться на его этаж, постучать в дверь тихо, без требований, и просто сесть рядом, даже если он не захочет говорить, даже если будет злиться. Просто быть рядом, пока эта злость, что бы её ни вызвало, не выйдет из него, как выходит жар во время болезни.

Я отгоняю эту мысль так же, как отгоняла её весь день, убеждая себя, что сегодняшнее решение остаться в стороне — правильное, взвешенное, спасительное для нас обоих. Джон допивает кофе и смотрит на меня с тем особым выражением, которое бывает у людей, разгадавших чужую тайну, но решивших до поры промолчать.

— Как скажешь, — говорит он, пожимая плечами. — Только учти, что он не из тех, кто успокаивается сам по себе. Обычно наоборот — заводится сильнее, если его оставить одного.

Я киваю, не зная, что на это ответить, и перевожу взгляд обратно на Нил, туда, где рыбацкая лодка медленно режет носом воду, оставляя за собой широкий расходящийся след, который через секунду снова смыкается, будто его никогда и не было.

* * *

Я еще не успеваю ответить, как раздаются шаги, и я поднимаю глаза, готовая увидеть кого угодно, кроме тех двоих, что появляются из-за угла террасы.

Ник идёт рядом с Сарой, и даже с такого расстояния я вижу, что с ним что-то не так. Волосы растрёпаны, будто он весь день проводил по ним рукой, не замечая этого, рубашка помята так, словно он в ней спал, а может, и не спал вовсе. Когда он подходит ближе, я вижу его глаза — красные, воспалённые, с тёмными кругами внизу, и это зрелище расстраивает меня больше, чем я готова признать.

Все мои утренние доводы, которые я так старательно выстраивала на террасе, на базаре, здесь, за этим столиком, в одну секунду начинают трещать по швам. Я хочу встать, подойти, взять его лицо в ладони и спросить, что случилось, кто его обидел, почему он не спал. Хочу убрать эту растрёпанную прядь со лба — она падает ему на глаза, а он даже не замечает, — хочу увести его в номер, уложить, укрыть одеялом от кондиционера и сидеть рядом, пока он не уснёт, охраняя его покой, как будто это моя обязанность, как будто я давно уже выбрала эту роль для себя, просто ещё не признавалась в этом вслух.

Вместо этого я сижу неподвижно, сцепив руки на коленях под столом, и улыбаюсь той самой ровной, вежливой улыбкой, которую отрабатывала годами на научных конференциях, когда нужно было сохранять лицо перед людьми, которые тебе не доверяют.

— Доброе утро, — говорю я, и голос звучит почти естественно.

— Утро, — отвечает Ник, и в этом коротком слове слышна такая усталость, что мне становится физически больно.

Сара садится рядом с Джоном, перекидывается с ним какой-то шуткой про музей, и я благодарна ей за то, что она заполняет паузу, потому что сама я не знаю, что сказать. Ник остаётся стоять, опираясь рукой на спинку свободного стула, будто не решил ещё, садиться ему или нет.

— Как сходила на базар? — спрашивает он, и в его тоне я слышу попытку звучать обычно, непринуждённо, но получается у него это хуже, чем у меня.

— Купила сувениры, — говорю я. — Подруге, начальнику, себе на память.

Он кивает, смотрит куда-то в сторону Нила, не на меня, и я замечаю, что за весь разговор он так и не взглянул мне прямо в глаза. Это странно, непривычно, и от этого внутри у меня что-то сжимается ещё сильнее, чем от вида его красных век.

— Джон сказал, у тебя сегодня тяжёлый день, — произношу я осторожно, пробуя почву, хотя обещала себе ещё час назад держаться подальше от этой темы.

Ник бросает быстрый взгляд на Джона, и тот неловко отводит глаза, делая вид, что его очень интересует чашка кофе перед ним.

— Бумажная работа, — говорит Ник коротко. — Разрешения, музейные формальности. Скучно рассказывать.

Я понимаю, что это не вся правда, может быть, вообще не правда, но не настаиваю. Сара тоже молчит, хотя по тому, как она прячет лёгкую усмешку, уголком губ, я догадываюсь, что ей есть что добавить, просто она умнее, чем Джон, и умеет держать язык за зубами.

Повисает пауза, неловкая, густая, как воздух перед дождём, и я снова ловлю себя на желании протянуть руку через стол и коснуться его ладони, лежащей на спинке стула. Всего на секунду. Просто чтобы он почувствовал, что рядом есть кто-то, кому не всё равно, рвёт он и мечет сегодня или нет.

— Ты останешься в номере весь день? — спрашивает Ник наконец, и в этом вопросе я слышу что-то похожее на осторожность, будто он боится услышать «да» так же, как боится услышать «нет».

— Да, хотела отдохнуть немного, — отвечаю я. — Перевести дух.

Он кивает снова, слишком быстро, и смотрит на реку, на баржу, медленно плывущую мимо берега с горой каких-то тюков на палубе.

— Понимаю, — говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на разочарование, хотя он явно старается это скрыть.

Сара с Джоном переглядываются, и я чувствую себя так, будто нас четверых связывает невидимая нить, которую все замечают, кроме, может быть, самого Джона, который снова тянется за кофе с таким видом, будто ничего интереснее в мире для него нет.

— Слушай, — говорит вдруг Ник, и впервые за всё это время он смотрит прямо на меня, впервые по-настоящему, и от этого взгляда, усталого, тёмного, с каким-то отчаянием на дне, у меня перехватывает дыхание. — Может, вечером прогуляемся вдоль реки? Без музеев, без лекций про фараонов. Просто пройтись.

Он произносит это так, будто это ничего не значит, будто это обычное предложение между двумя знакомыми, скоротать вечер вместе, но я слышу за этими словами что-то совсем другое — просьбу, почти мольбу, замаскированную под небрежность. И весь мой утренний план, вся та выстроенная за день линия обороны, рушится в одну секунду, как карточный домик от сквозняка.

— Хорошо, — говорю я, и слышу, как собственный голос звучит мягче, чем мне бы хотелось при Саре и Джоне. — Вечером.

Что-то в его лице меняется, едва заметно, усталость будто немного отступает, хотя глаза остаются такими же красными, и уголок губ дёргается в подобии улыбки, которую он тут же прячет, отводя взгляд обратно к реке.

— Тогда до вечера, — говорит он и, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит в сторону отеля, а Сара, бросив на меня последний красноречивый взгляд, идёт следом за ним, оставляя меня наедине с Джоном и с чашкой остывающего кофе.

Я смотрю ему вслед, на его сутулые от усталости плечи, на то, как он проводит рукой по волосами, уже знакомым жестом и понимаю, что весь день, который я планировала провести в блаженном одиночестве, собирая по кусочкам разумные доводы о дистанции и осторожности, был потрачен впустую в ту самую секунду, когда я сказала «хорошо».

Джон тихо присвистывает рядом, качая головой.

— Ну и ну, — говорит он с усмешкой, которая на этот раз не кажется беззаботной. — Чет его накрыло. А ты говорила — не пересекаться.

Я ничего не отвечаю, только смотрю на Нил, туда, где баржа с тюками уже почти скрылась за поворотом реки, уходя дальше, туда, куда я пока не вижу пути.

Глава 10. Слишком близко

Зеркало в номере отеля — высокое, с чуть пожелтевшей от времени рамой, и я стою перед ним уже минут десять, поворачиваясь то одним боком, то другим, как будто от угла обзора зависит, достаточно ли я выгляжу собранной, или наоборот, слишком стараюсь казаться такой.

Платье серое, на тонких бретельках, открытое настолько, что я дважды думаю накинуть сверху лёгкую рубашку и дважды передумываю. Оно облегает именно там, где должно, и когда я вдыхаю, ткань натягивается на груди так, что я быстро отвожу взгляд от собственного отражения, будто меня застали за чем-то неприличным. Чёрные ремешки сандалий обвивают щиколотки, завязываясь крест-накрест, и в этом есть что-то от старых фильмов про Египет, где героини всегда выглядят так, будто вот-вот сойдут с баржи Клеопатры. Я стала смелее? А может и правда решила покориться судьбе впервые в жизни и не думать о последствиях?

Расчёсываю волосы, пока они не начинают виться мягкими волнами по спине и плечам, и вдеваю в уши серьги со скорпионами, те что купила сегодня утром на базаре, пока торговец нахваливал мне сапфировую пыль в их глазах и божился всеми пророками, что это настоящее серебро. Маленькие, с крохотными голубыми камешками вместо глаз. Я верчу головой, ловлю, как они покачиваются и ловят свет лампы, и подмигиваю своему отражению, будто сообщница самой себе.

Духи — на запястья, за уши, одно едва уловимое облако на шею. Так. Надо быть легче. Не портить себе вечер заранее выстроенными сценариями того, как всё пойдёт не так.

«Хватит дрожать, как первокурсница перед экзаменом», — говорю я зеркалу вслух, и собственный голос в пустой комнате звучит неожиданно строго, совсем не так, как я себя чувствую внутри.

Вспоминаю утренний разговор с Мел, её голос.

— Мэри, — сказала она — ты единственный человек на планете, который умеет превратить романтическую прогулку в вопрос этики и долгосрочного планирования. Просто иди. Просто будь с ним. Хоть раз в жизни не считай наперёд.

Я конечно посмеялась, сказала, что она преувеличивает, а сама весь оставшийся разгово записывала эти слова где-то глубоко, зная, что когда-то они мне понадобятся.

Сумка лежит на кровати, и я тянусь к ней, нащупываю на самом дне, под косметичкой и завёрнутым в бумагу шарфом для Мел, что-то твёрдое и прохладное. Фигурка скорпиона с глазами того же оттенка, что и серьги, почти игрушечная, но вырезанная с удивительной тщательностью, каждая клешня, каждый сегмент хвоста. Я достаю её, кладу на ладонь.

Это глупо. Дарить мужчине фигурку его знака зодиака на, можно сказать, третий вечер знакомства — это глупо и слишком откровенно, как будто я вывешиваю табличку с надписью «я думала о тебе весь день, пока выбирала сувениры для коллег». Я быстро прячу скорпиона обратно в сумочку, а шарф и другие подарки оставляю в номере.

Сегодня просто разговор. Дружеская прогулка вдоль реки, ничего больше. Если он захочет сказать что-то серьёзное, я выслушаю. Если нет — что ж, будет вечер, баржи на воде, огни на другом берегу, и я, наконец, перестану считать это испытанием.

Хотя где-то в области сердца, совсем другое желание, неуместное и слишком явное: протянуть руку и запустить пальцы в его отросшие тёмные волосы, которые чуть вызжены солнцем и некоторые пряди светлее, которые утром были взъерошены от бессонницы и мне так хотелось пригладить их вместо того, чтобы сидеть в стороне с чашкой остывающего кофе.

Я качаю головой своему отражению, как будто это может отогнать мысль, и в этот момент телефон на столике коротко вибрирует.

Беру его, экран высвечивает имя, и что-то внутри предсказуемо вздрагивает, прежде чем я успеваю прочитать сообщение.

«Жду внизу. Надеюсь, ты готова к лекции про Нил».

Я смеюсь вслух, уже тише, уже без всякой строгости к себе, и, бросив последний взгляд на отражение — волосы, серьги, слишком короткое платье, — тянусь за ключом от номера.

Будь что будет, думаю я, выключая свет.

* * *

Лифт звякает, и я выхожу в лобби, где мраморный пол отражает люстру так, что весь вечер становится чуточку театральным, будто декорация к пьесе, в которой я так до конца и не выучила свою роль.

Ник уже там, у колонны, и первое, что я замечаю, — он не похож на человека, который утром орал на бедного администратора и запирался в номере с пачкой бумаг. Рубашка расстёгнута на две пуговицы больше, чем позволяет приличие, рукава закатаны до локтей, волосы всё ещё влажные после душа и уложены небрежно, ровно настолько, чтобы выглядеть так, будто он вообще не прикладывал усилий. Под глазами — ни намёка на тёмные круги. Как будто кто-то за пять часов стёр с него всю ночь без сна и подменил свежей версией.