Я тебя отыщу

Она молчит, опускает взгляд в бокал, потом поднимает его снова, и в этом взгляде смешиваются сразу два выражения, тепло и что-то похожее на испуг, будто она стоит на краю чего-то и не знает, шагнуть или отступить. Я узнаю это чувство, потому что ношу его в себе с того дня, как невеста не пришла в церковь, только у неё, кажется, тоже есть история, которую она ещё не рассказала.

— Звучит как план, — говорит она наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но я слышу в нём трещину. — Хороший план.

— Ты не веришь.

— Я верю, что ты в это веришь.

Разница есть, и я её слышу, но не давлю, потому что вижу, как она отворачивается, как её взгляд уходит мимо меня, к огням Каира на другом берегу, к минаретам, подсвеченным снизу, к мосту, по которому ползут фары машин. Она смотрит туда так долго и так сосредоточенно, будто там, среди этого света, можно спрятать лицо.

— Красиво, — говорит она, не оборачиваясь.

Я молчу, не желая портить то немногое, что она мне только что позволила увидеть, трещину в её собственной броне, такую же, как та, что я только что показал ей сам. Плед соскальзывает с её плеча, и я не тянусь поправить его, хотя рука уже наполовину в движении, потому что сейчас не время снова касаться её кожи, когда воздух между нами и так натянут туже, чем следует для простого ужина на двоих.

— Расскажи мне про царя, которого ты ищешь, — говорит она вдруг, всё ещё глядя на огни, и я слышу в этой просьбе не любопытство, а способ уйти в сторону от того, что между нами только что произошло.

Я позволяю ей эту уловку, потому что сам нуждаюсь в ней не меньше.

* * *

Я рассказываю ей про царя так, будто это самая простая вещь на свете — имя, которое не встречается ни в одном известном списке правителей, намёк на титул на обломке стелы, найденном три сезона назад в двадцати километрах от основного раскопа. Голос постепенно теряет напряжение, которое держал весь день, и становится таким, каким я говорю об этом с коллегами на конференциях, спокойным, увлечённым, своим. Мэри слушает, подперев щёку рукой, и кивает в нужных местах, но я вижу, что она не столько запоминает факты о династии, сколько наблюдает за тем, как я их рассказываю, и от этого мне становится легче дышать.

Разговор иссякает сам собой, без паузы, без неловкости — просто слова заканчиваются, и остаётся только Нил внизу, чёрный, с рассыпанными по нему огнями фелук, и свеча между нами, которая уже не столько горит, сколько тлеет синеватым язычком у самого фитиля. Плед всё ещё держится на плечах Мэри, один край сполз почти до локтя, но она не поправляет, и я тоже не тянусь, хотя рука снова начинает жить своей отдельной жизнью.

Прядь волос выбивается у неё из-за уха и падает на щёку, задевая скулу, и я ловлю себя на том, что уже представляю, какой будет на ощупь эта прядь между пальцами, какой тёплой окажется кожа под ней от свечи и вечернего воздуха. Рука у меня действительно приподнимается на пару сантиметров над столом, прежде чем я успеваю её остановить, и я убираю её обратно, под предлогом того, что мне нужно взять бокал, хотя вино в нём давно нагрелось и мне не хочется пить.

Мэри не замечает этого движения, или делает вид, что не замечает, что в её случае, кажется, одно и то же. Она смотрит на огни на другом берегу, потом снова на меня, и вот тут что-то происходит со временем, оно будто спотыкается и идёт медленнее обычного. Наши взгляды встречаются, и ни один из нас не отводит глаз в ту секунду, когда это было бы естественно сделать, в ту секунду, когда взгляд превращается из случайного в намеренный.

Секунда растягивается во вторую, потом в третью, и я чувствую, как у меня внутри что-то натягивается туже, чем футболка на моих плечах, туже, чем всё, что я позволял себе чувствовать с того дня, когда стоял в костюме перед пустой скамьёй в церкви и слушал, как шепчутся гости. Мэри не улыбается и не хмурится, у неё такое лицо, будто она сама не понимает, что с ним делать, и от этого мне хочется сказать что-то, разбить момент шуткой, спасти нас обоих привычным способом.

Я ничего не говорю.

Слова, которые приходят в голову, все какие-то неправильные, слишком большие для террасы над Нилом на вторую неделю знакомства, и я глотаю их обратно, одно за другим, пока не остаётся только молчание и тёплый воздух, пахнущий воском и рекой. Мэри тоже молчит, и я вижу, как у неё на шее под тонкой цепочкой чуть сбивается дыхание, как будто она задержала его на пару секунд.

Что-то между нами только что перестало быть прежним и мы это оба понимаем, я это чувствую так же ясно, как чувствовал вчера её руку под своей на телескопе, только сейчас ещё яснее, потому что сегодня я говорил вслух вещи, которые обычно держу запертыми крепче, чем гробницу, которую ищу восемь лет. Мэри тоже это чувствует, я вижу это по тому, как у неё дрогнули пальцы на краю пледа, по тому, как она чуть подалась вперёд, едва заметно, и тут же остановила себя, будто одёрнула.

Она первой отводит взгляд, резко, почти виновато, смотрит на свечу, потом на часы на запястье, хотя я готов спорить, что не видит на них ни одной цифры.

— Мне, наверное, пора, — говорит она, и голос выходит чуть быстрее, чем обычно у неё получается, чуть менее ровным. — Завтра рано вставать.

— Конечно, — отвечаю я, и это слово тоже выходит не совсем таким, как я хотел, слишком мягким для человека, который весь вечер старался держать расстояние.

Она встаёт, придерживая плед и смотрит на меня ещё долю секунды, будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает.

— Спасибо за ужин, Ник. И за… — она обводит рукой террасу, свечу, реку, не находя точного слова, — за всё это.

— Спокойной ночи, Мэри, — говорю я, и когда она уходит, слишком быстро для человека, который только что никуда не торопился, я остаюсь сидеть один между почти погасшей свечой и ощущением, что я только что едва не сказал что-то, после чего пути назад уже не было бы ни для кого из нас.

Я только позже понял, что не проводил Мэри до номера. Слишком долго приходил в себя.

Глава 9. С тобой и без тебя

Просыпаюсь в четыре с чем-то, за окном ещё совсем темно, и первая мысль — не о экскурсиях, не о Каире, а о том, как Ник смотрел на меня вчера, когда свеча почти догорела. Пытаюсь снова закрыть глаза, зарыться в подушку, уговорить себя, что это просто разница во времени мстит мне за неделю перелётов, но тело не слушается, сердце колотится так, будто я бежала, а не лежала без движения битых двадцать минут.

Переворачиваюсь на другой бок, потом обратно, потом смотрю в потолок, разглядывая тени от уличного фонаря, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Сон ушёл окончательно, я это чувствую по той особой ясности в голове, которая бывает только в такие часы, когда весь мир ещё спит, а ты уже нет, и некому напомнить тебе, что нужно вести себя разумно.

Сдаюсь. Тянусь к телефону на тумбочке, звоню в службу обслуживания номеров, прошу кофе — покрепче, пожалуйста, — и голос на том конце звучит удивлённо-вежливо, будто в Каире никто в такую рань кофе не заказывает. Может, и правда никто. Может, только я, со всей своей взбудораженной физиологией и мыслями, которые отказываются выстраиваться в хоть какой-то порядок.

Пока жду, встаю, накидываю тонкий халат поверх пижамы и босиком иду к балконной двери. Плитка под ногами прохладная, почти ледяная после тёплой постели, и это отрезвляет лучше любого кофе. Отодвигаю занавеску, открываю дверь — петли чуть скрипят, — и выхожу на террасу.

Нил в этот час почти не похож на себя дневного, шумного, суетливого. Он чёрный с проблесками серебра там, где на воду падает свет редких фонарей, и тихий, настолько тихий, что слышно, как где-то вдалеке лает собака и перекликаются муэдзины, готовясь к утреннему азану. Воздух пахнет сыростью, тиной и чем-то сладковатым — не то жасмином, не то просто предрассветной прохладой, которая всегда кажется ароматнее дневной жары.

Сажусь в плетёное кресло, поджимаю ноги под себя, кутаюсь в халат и смотрю на воду, а в голове крутится одно и то же — его взгляд. Не слова, которые он говорил весь вечер — про гробницу, про инвестиции, про усталость быть человеком, у которого якобы всё в порядке, — а именно взгляд в самом конце, когда свеча почти погасла и он просто молчал, глядя на меня так, будто решал что-то важное и никак не мог решить.

Я тоже молчала. Господи, что я творю.

Костяшками пальцев тру лоб, будто это поможет вытереть из памяти то ощущение, с которым я уходила с террасы — слишком быстро, почти бегом, как будто за мной гнались. А гналась, по сути, только собственная паника, тот знакомый холодок под рёбрами, который появляется у меня всякий раз, когда что-то начинает значить больше, чем положено значить на второй неделе знакомства.

Со мной никогда не было так. Даже с Дэвидом, в самом начале, в те месяцы, когда я ещё верила, что мы строим что-то настоящее, не было этого ощущения, будто земля чуть смещается под ногами каждый раз, когда он входит в комнату. С Дэвидом было спокойно, удобно, предсказуемо, и я только теперь, сидя в холодном кресле над чужой рекой, понимаю, что спокойствие и удобство — это совсем не то же самое, что вот это, незнакомое, пугающее чувство, когда кто-то смотрит на тебя и ты забываешь, как дышать.

В дверь тихо стучат — приносят кофе. Благодарю мальчика по-английски, даю чаевые, забираю поднос и снова выхожу на террасу, ставлю чашку на низкий столик рядом с креслом. Пар поднимается в прохладном воздухе тонкой струйкой, и я смотрю, как он тает, думая о том, что примерно так же, наверное, тает моя способность держать дистанцию с человеком, который вчера признался мне, что чувствует себя гостем в собственной жизни.

Земля уходит из-под ног в самом буквальном смысле этого слова, и это пугает сильнее, чем я готова признать даже самой себе. Я привыкла держать всё под контролем — реакции, эмоции, собственное сердце, которое однажды уже позволило себе довериться не тому человеку и получило за это сполна. А сейчас сижу здесь, в чужом городе, в четыре утра, и чувствую, что контроль куда-то испаряется вместе с паром над чашкой кофе, и мне одновременно и страшно, и, что хуже всего, совсем не хочется его возвращать.

Небо на востоке начинает едва заметно сереть, будто кто-то невидимой рукой стирает черноту ластиком, и я понимаю, что через час-другой весь отель проснётся, Ник выйдет к завтраку в своей привычной сдержанной манере, будто вчерашнего вечера не было, и мне снова придётся делать вид, что я тоже в порядке. А я не в порядке. Я совсем не в порядке, и чем дольше сижу здесь одна, тем яснее понимаю, что мне нужен кто-то, кто скажет это вслух вместо меня, пока я ещё способна произнести это сама себе.

Беру телефон, смотрю на разницу во времени — в Сиэтле сейчас где-то около семи вечера, Мел наверняка уже дома, может, ещё на работе, но точно не спит. Пальцы сами набирают номер, прежде чем голова успевает придумать причину этого не делать.

Гудки тянутся долго, и я уже почти готова сбросить, когда в трубке раздаётся знакомое, чуть хрипловатое со сна или усталости:

— Мэри? Ты там жива вообще?

Голос Мел звучит так обыденно, так по-домашнему, что у меня неожиданно щиплет в глазах, и я понимаю, насколько соскучилась не по дому даже, а вот по этому — по возможности сказать что-то вслух человеку, который не будет искать в моих словах скрытый смысл или строить теории.

— Жива, — говорю я, и голос предательски дрожит на этом одном коротком слове. — Мел, я не знаю, что мне делать.

Отпиваю кофе, отодвигаю чашку подальше, чтобы не опрокинуть, подтягиваю колени к груди, и небо над Нилом медленно светлеет, становится из чёрного желто-красным, будто сама природа готовится выслушать то, что я собираюсь сказать, прежде чем выпустить меня навстречу новому дню.

* * *

— Мел, я в растерянности, — говорю я, не дожидаясь, пока она успеет спросить что-то ещё. — Вообще. Полностью.

На том конце провода слышен шорох, будто Мел перекладывает телефон в другую руку, устраивается удобнее, готовится слушать.

— Так, начинай с начала, — говорит она тем самым тоном, которым обычно разбирает наши эксперименты, когда что-то идёт не по протоколу. — Что случилось. Только по порядку, пожалуйста, без твоего «я не знаю с чего начать».

Я смотрю на светлеющую полосу над Нилом и правда не знаю, с чего начать, но всё равно начинаю, потому что молчать уже невозможно.

— Вчера вечером. Мы сидели на террасе, он принёс плед, потому что я замёрзла, хотя я даже не жаловалась, просто поёжилась один раз. И укрыл меня сам, понимаешь, не подал плед, а укрыл, подоткнул с боков, как будто я ребенок. И он вдруг начал говорить про будущее. Про то, что когда-нибудь перестанет копать сам, будет только финансировать экспедиции. Таким учёным, как я, сказал он.

— Таким учёным, как ты, — повторяет Мел с едва уловимой улыбкой в голосе. — Это он тонко намекнул, что видит в своём будущем конкретную учёную, или мне кажется?

— В том-то и дело, что я не знаю, намекал он или нет. Может, это просто мысли вслух. Мне кажется он вообще не из тех, кто говорит о будущем, Мел, он весь вечер до этого рассказывал, что чувствует себя гостем в собственной квартире на восьмидесятом этаже. А тут вдруг — планы, причём такие, в которых есть место кому-то ещё.

Я замолкаю, прижимаю телефон плечом к уху и обхватываю чашку кофе обеими руками, хотя она уже почти остыла. Пар больше не поднимается, только тонкая дымка держится над поверхностью, будто нехотя.

— И что тебя пугает? — спрашивает Мел осторожно, без нажима, но я слышу в этом вопросе настоящий интерес, а не просто дежурную реплику.

— Пугает то, что мне это нравится, пугает что я примеряю его слова на себя, хотя не должна— говорю я, и слова выходят быстрее, чем я успеваю их обдумать. — Пугает, что я лежала потом в своей комнате и не могла уснуть, думала только про то, как он на меня посмотрел, когда накрывал этим пледом. Будто я не случайный попутчик в этой поездке, а что-то важное. И знаешь, что самое страшное, Мел? Мне кажется, дело вообще не в дружбе.

— А в чём?

Я делаю паузу, подбираю слова, потому что это нужно сказать правильно, не размазать в невнятное бормотание, а произнести так, как оно есть на самом деле.

— Химия, Мел. Настоящая, на уровне подсознания, такая, которую невозможно объяснить разумом. Мы вроде бы просто разговариваем, просто смотрим вместе на звёзды, ничего такого, а я чувствую это всем телом, будто воздух между нами наэлектризован. Мне ни с кем не было так хорошо. Вообще ни с кем, даже с Дэвидом в самом начале, когда казалось, что это навсегда.

Произнести имя Дэвида вслух оказывается неожиданно легко, будто оно давно перестало резать, осталось просто частью прошлого, факт, а не рана. И эта лёгкость пугает меня почти так же сильно, как мысли про Ника, потому что я не помню, когда именно это случилось, в какой момент боль перестала быть главной.

— Ого, — тихо говорит Мел, и в этом одном слове умещается целая гамма эмоций: удивление, радость за меня, лёгкая тревога. — Мэри, это же хорошо. Почему ты говоришь об этом так, будто случилась катастрофа?

— Потому что я не знаю, что с этим делать! — почти кричу я и тут же осекаюсь, оглядываюсь на закрытую дверь террасы, хотя знаю, что никто меня не слышит в такую рань. — Мы через несколько дней летим обратно каждый в свой город. У него Чикаго, у меня Сиэтл, у него раскопки, у меня лаборатория, у него квартира на восьмидесятом этаже с видом на озеро, у меня плавучий домик, который качается при каждом шторме. И потом эта его бывшая невеста, которая бросила его у алтаря, я же вижу, какой у него делается взгляд, когда разговор заходит рядом с этой темой, будто он до сих пор проверяет, не обманут ли его снова. А у меня своя история с Дэвидом, и я тоже не самый смелый человек на свете, когда дело доходит до доверия.

Я перевожу дыхание и вдруг понимаю, что говорю слишком быстро, слишком много, будто если остановлюсь хотя бы на секунду, вся эта конструкция рассыплется и обнажит что-то, с чем я пока не готова встретиться.

— Мэри, — говорит Мел спокойно, и в этом спокойствии чувствуется что-то очень надёжное, будто она держит меня за руку через тысячи километров. — Ты сейчас пытаешься решить проблему, которой ещё даже не существует. Вы оба в Каире, под одним небом, рядом друг с другом, а ты уже мысленно разводишь вас по разным городам и строишь график, по которому у вас ничего не получится.

— Но ведь так оно и будет! Расстояние, работа, его прошлое, моё прошлое…

— Так будет, если ты сейчас сбежишь, — перебивает меня Мел мягко, но твёрдо. — А если не сбежишь? Если просто позволишь себе прожить эти оставшиеся дни, не просчитывая всё на пять шагов вперёд? Мэри, ты всю жизнь всё просчитываешь. Каждую реакцию, каждый эксперимент, каждую возможную ошибку. Может, именно сейчас стоит попробовать жить здесь и сейчас, без таблицы вероятностей.

Я молчу, смотрю на небо, которое уже окрасилось в мягкий розовато- серый, похожий на внутреннюю сторону ракушки, и чувствую, как слова Мел оседают во мне, но не успокаивают, а скорее добавляют ещё один слой тревоги, потому что жить здесь и сейчас — это именно то, чего я не умею делать, и именно то, чего я боюсь больше всего.

— А если я позволю себе это, а потом окажется, что всё закончится так же, как с Дэвидом? — спрашиваю я тихо, и голос предательски садится.

— А если не закончится? — отвечает Мел вопросом на вопрос, и в её голосе слышится та же мягкость, с какой она разговаривает со своими пробирками, когда боится спугнуть хрупкую реакцию. — Мэри, ты не обязана сейчас решать, выйдешь ли ты за него замуж или разъедетесь навсегда. Тебе не нужно решение прямо сегодня. Тебе нужно просто дожить этот день, и следующий, и тот, что после него, и смотреть, что будет происходить между вами на самом деле, а не в твоей голове в четыре утра.

Я усмехаюсь сквозь внезапно подступившие слёзы, хотя плакать вроде бы не из-за чего, просто слишком много всего накопилось за последние два дня, слишком много чувств, которые я не привыкла испытывать настолько сразу.

— Откуда ты знаешь, что сейчас четыре утра?

— Потому что я тебя знаю, — отвечает Мел с теплом в голосе. — И потому что только в четыре утра человек способен позвонить подруге и выдать такую речь, какую ты мне сейчас выдала. Ну и умею считать, как незначительный факт.

Мы обе тихо смеёмся, и на секунду становится легче, будто этот смех смывает часть напряжения, скопившегося во мне за ночь. Но стоит разговору чуть стихнуть, как тревога снова подкатывает, тупая и настойчивая, напоминающая, что через несколько часов я снова увижу Ника за завтраком, и мне придётся как-то справляться с этим взглядом, с этой заботой, с этой необъяснимой химией, от которой земля уходит из-под ног.

— Спасибо, что выслушала, — говорю я наконец. — Мне правда стало немного легче.

— Для этого и существуют лучшие подруги, — отвечает Мел. — Просто попробуй не сбегать от того, что происходит. Хотя бы ради эксперимента. Ты же учёный, Мэри, иногда стоит дать гипотезе шанс подтвердиться, прежде чем опровергать её на берегу.

Мы прощаемся, и я ещё долго сижу с погасшим экраном телефона в руке, глядя, как розовый свет над Нилом густеет, превращается в настоящее утро. Слова Мел звучат разумно, звучат правильно, но тревога в груди никуда не девается, она просто перестаёт кричать и переходит в тихий, неотступный гул, с которым, кажется, придётся прожить весь этот день.

* * *

Телефон лежит на столе экраном вверх, и я долго смотрю на него собираясь написать одно короткое сообщение. Пальцы зависают над клавиатурой, будто сами не уверены, какими словами прикрыть то, что на самом деле происходит внутри меня.

«Доброе утро! Сегодня, пожалуй, останусь наедине с собой, схожу на базар за сувенирами для своих — Стив обидится, если я вернусь без какой-нибудь безделушки для лаборатории. Хочу побыть немного одна, собраться с мыслями. Увидимся вечером?»

Перечитываю трижды, вычёркиваю «собраться с мыслями» — слишком похоже на правду, слишком легко читается между строк, — заменяю на «разобрать фотографии». Отправляю, пока решимость не успела снова рассыпаться на сомнения, и сразу убираю телефон подальше, на тумбочку у кровати, будто физическое расстояние способно что-то изменить в том, что происходит у меня внутри.

Звоню на ресепшн и заказываю завтрак в номер: яичницу, свежий хлеб, кофе покрепче. Голос у портье сонный и доброжелательный, он желает мне хорошего утра на ломаном английском, и я улыбаюсь в трубку, хотя он этого, конечно, не видит.

Пока жду, иду в душ, подставляю лицо под тёплые струи и пытаюсь выдохнуть всё, что скопилось за эту ночь: разговор с Мел, розовое небо над Нилом, тупой гул тревоги под рёбрами, который так и не прошёл. Вода стекает по плечам, и я говорю себе, что сегодняшний день будет просто днём. Самым обычным. Я пройдусь по базару, куплю несколько глупых сувениров, вернусь, лягу пораньше спать. Ничего особенного.

Звучит убедительно, пока я не выключаю воду и не слышу стук в дверь.

Завтрак накрыт на маленьком подносе — яичница с томатами, горячие лепёшки, дольки манго, нарезанные так аккуратно, будто их выкладывал кто-то, влюблённый в свою работу. Я благодарю официанта, даю чаевые и выношу поднос на террасу, где воздух уже прогрелся, но ещё не превратился в то плотное, душное марево, которым полдень накрывает город.

Нил внизу течёт медленно, лениво, будто ему некуда спешить, и в его зеркальной поверхности отражаются первые лучи, разбивающиеся на сотни мелких бликов. Где-то вдалеке кричат чайки, сигналит машина, перекликаются голоса с воды — рыбаки, наверное, или те, кто возит туристов на фелуках. Я сажусь, завтракаю не спеша, стараясь растянуть этот момент, пока он не разорвался мыслями о вчерашнем вечере, о пледе на плечах, о взгляде Ника через стол, от которого у меня до сих пор теплеет внутри непонятным образом.

Яичница остывает быстрее, чем я успеваю её доесть, потому что я то и дело замираю с вилкой на весу, глядя на реку и ничего в ней не видя. Мел права: мне не нужно сейчас ничего решать. Но знание этого почему-то не мешает мне проверять телефон каждые несколько минут, будто если я не посмотрю, то упущу что-то важное.

Экран темен. Никаких сообщений.

Я кладу телефон обратно рядом с тарелкой экраном вниз, строго себе напоминая, что сегодня я договорилась побыть одна, а значит, мне совершенно не должно быть дела до того, ответил Ник или нет. Делаю глоток кофе, он горький и крепкий, именно такой, какой нужен после почти бессонной ночи, и на секунду мне действительно становится спокойнее.

Проходит минут десять, и я снова беру телефон в руки — просто чтобы посмотреть время, убеждаю я себя, — и снова вижу пустой экран. Ни единого сообщения. Где-то в груди шевелится странная смесь разочарования и облегчения одновременно, и я сама на себя злюсь за то, что вообще способна испытывать и то и другое из-за одного короткого молчания человека, которого я знаю так недолго

«Это просто дружба, — повторяю я про себя слова, которые прозвучали в разговоре с Мел несколько часов назад, и тут же слышу её голос в своей голове: — Ну да, конечно, Мэри. Дружба». Я усмехаюсь сама себе, качаю головой и доедаю остывшую яичницу уже без всякого удовольствия, просто чтобы не оставлять еду.

Собираюсь быстро: лёгкое льняное платье, удобные сандалии, широкополая шляпа от солнца и сумка через плечо, в которую кладу воду, крем от загара и, подумав, косметичку — хотя кому я собираюсь нравиться на базаре среди торговцев специями, непонятно даже мне самой. Перед зеркалом в прихожей задерживаюсь разглядывая своё отражение: усталые глаза, которые не скрыть никаким тональным кремом, и странное, незнакомое мне самой выражение не то тревоги, не то предвкушения.

«Это просто прогулка, — говорю я вслух своему отражению, будто произнесённая фраза способна стать правдой только от того, что прозвучала. — Сувениры для Стива, для Мел, может быть, что-нибудь для Саманты, хотя бог знает, чем можно удивить мою непутевую сводную сестру, которая сейчас на съемках где-то в Милане и совсем не звонит». Мэри видит фото Саманты в инстаграмме, ставит реакции. Но сестра слишком импульсивная. Может год не проявляться, потом приехать и не вылазить из ее плавучего домика месяц. Мэри привыкла.

Телефон снова в сумке, снова проверен — молчит, — и я, не позволяя себе больше ни секунды колебаний, выхожу из номера и иду к лифту, где уже привычно улыбается портье, желающий мне хорошего дня. Я улыбаюсь в ответ, выхожу из прохладного холла отеля на улицу, и утренний каирский зной тут же обнимает меня со всех сторон, густой, пыльный, пропитанный запахом специй, выхлопных газов и чего-то сладкого, доносящегося, кажется, с соседней улицы.