
Полная версия:
Сердце не считает
Я сунула руку в сумку, за телефоном, и нащупала что-то мокрое.
Там, между плюшевым задом и правым копытом, завёрнутая в единорожью гриву, лежала рыба. Брезентовая, тяжёлая, насквозь сырая, с моим красным носом на морде. Я вытащила её на свет и уставилась на неё. Рыба уставилась на меня чёрной пуговицей. На брезенте большими мужскими стежками было вышито одно слово: "Сазан".
Девочка четырёх лет, которая спит с ней и не выпускает её из рук ни на секунду, положила её мне в сумку. Сама. Пока обнимала меня за ногу.
- Ох, - сказала я вслух. - Ох ты ж…
Телефон зазвонил. Номер был незнакомый. Было слышно, что на том конце, где-то очень высоко над землёй, кто-то кричит. Страшно, на одной ноте, как кричат только очень маленькие дети.
Глава 5. Полная семья
Олег
Пункт 2.1: "Стороны создают видимость полной семьи для всех заинтересованных лиц. Стороны понимают, что это нехорошо".
В банковском деле это называется обеспечением. Когда контрагент уходит и ты не уверен, что он вернётся, ты берёшь у него залог. Нормальная практика.
Наталья Андреевна Рябинина применила её в четыре года, в обратном порядке. Она отдала в залог самое ценное, что у неё было, чтобы контрагент был вынужден вернуться.
Я понял это не сразу. Сначала она кричала. Она обнаружила пропажу в пять часов, и я впервые услышал, как кричит человек весом шестнадцать килограммов, когда в нём заканчивается всё остальное. Это был один звук, очень высокий, без слёз. Он не прерывался на вдох. У меня в квартире триста сорок квадратных метров звукоизолирующих панелей, и они не помогали. Мы перевернули всё. Я лично вынул из слона набивку. Гриша проверил мусоропровод. Аудит забился под диван, а Тимофей сел в угол, зажал уши руками и закрыл глаза, и я в какой-то момент понял, что он дрожит.
- Она не потеряла, - сказала Варя.
Она стояла посреди разгрома, белая как стена, держа сестру поперёк живота. Наташа выгибалась у неё в руках дугой.
- Что значит "не потеряла"?
- Она её отдала. Я видела, как она совала что-то в сумку. Я думала, блин. - Варя говорила быстро и ровно, а губы у неё почти не двигались. - Папа всегда так делал. Когда уходил на смену надолго, сажал Сазана ей на кровать и говорил: "Я оставляю Сазана за старшего. Значит, я за ним вернусь. Человек всегда возвращается туда, где оставил свою рыбу". Седьмого он тоже оставил. Понимаете? Он оставил рыбу. Он должен за ней вернуться. Она поэтому его не выпускает. Она его кормит, поит, она его сторожит. А сейчас отдала его этой… Носу. Чтобы Нос вернулась. Только она ей этого не объяснила, потому что ей четыре года, а теперь у неё нет рыбы. Вы понимаете вообще, что она сделала?
Я понимал. Я понимал это очень хорошо. Я работаю с обеспечением одиннадцать лет. Я стоял в носках на осколках чего-то белого и понимал, что ни один финансовый инструмент в моей жизни не вызывал у меня такого чувства, как будто мне вскрыли грудь консервным ножом.
Я взял телефон. Людмила Аркадьевна продиктовала номер, не задав ни одного вопроса.
Она приехала через час десять. Я послал за ней Гришу, и он нашёл её на платформе "Перловская", где она стояла с клетчатой сумкой и ждала обратную электричку. Она вошла в квартиру в трениках и мокрой от дождя футболке. Без единорога она оказалась совсем маленькой. Медные кудри торчали из-под карандаша. Она не посмотрела на меня. Прошла через разгром, как проходят через пустую комнату, и остановилась у двери в спальню. Дверь была открыта настежь. Варя сидела на полу, а Наташа уже не кричала, а издавала какой-то сиплый скрип, потому что голос у неё кончился.
Женщина подняла руку и постучала по косяку.
- Можно войти? - спросила она.
Скрип прервался. Я видел, как круглая голова медленно повернулась. Лицо было красное, опухшее, глаза совсем маленькие.
Женщина присела на корточки на пороге, не переступая его. Вынула из-за пазухи рыбу. Положила её на пол и подтолкнула вперёд одним пальцем. На морде у рыбы всё ещё сидел красный нос.
- Ты мне её дала, чтобы я вернулась, - сказала она негромко и очень серьёзно, как говорят с партнёром по бизнесу. - Я вернулась. Договор выполнен. Рыба твоя. Я, между прочим, очень хорошо за ней смотрела. Она пила в электричке.
Наташа смотрела на рыбу. Потом на женщину. Потом ползком, как раненый солдат, пересекла два метра пола, легла животом на Сазана и обхватила его руками. И в то же мгновение, как будто кто-то выдернул вилку, заснула. Просто заснула, на полу, лицом в мокрый брезент.
В квартире стало так тихо, что заложило уши.
Женщина посидела ещё минуту. Потом поднялась, держась за косяк. Вышла мимо меня в прихожую. Я пошёл за ней. Мне надо было что-то сказать. Я перебрал четыре варианта.
- Такси, - сказал я. - Или Гриша…
- Нет, - сказала она.
- Хотя бы скажите, как вас зовут. Вас ведь не Единорог зовут.
Она обернулась на пороге. Лицо у неё было серое от усталости. Я только теперь заметил щербинку между передними зубами. Карие глаза посмотрели на меня, и в них не было никакой ненависти. Там было что-то гораздо более неприятное. Там было разочарование специалиста.
- Вы у неё спросили, - сказала она, - почему она отдала рыбу?
- Варя мне объяснила…
- Вы у неё спросите, - сказала она. - Когда проснётся. - И вошла в лифт.
Людмила Аркадьевна сообщила мне в понедельник, что исполнительницу зовут Жарова С. Р. В ведомости было указано: двадцать тысяч рублей ноль копеек. Остальные сто восемьдесят лежали у меня на столе в конверте.
За всю мою карьеру от меня ещё ни разу не отказывались по такой цене.
* * *
Первого июня, в понедельник, ровно в восемь ноль-ноль, консьерж позвонил снизу и упавшим голосом сообщил, что ко мне идёт старушка с сумкой на колёсах и что он её не остановил. Он пробовал.
Зоя Павловна вошла в мою квартиру, как входит налоговая. Она приехала на ночном поезде. Я предложил кофе. Она поставила на стеклянный стол свой термос.
Она провела здесь шесть часов. Она открыла холодильник и понюхала кастрюлю. Померила рулеткой спальные места. Посмотрела в уши Наташе. Постояла возле Тимофея, ничего не сказав, положила ему на пол рядом с верёвкой пакетик с карамельками "Дюшес" и отошла. Прочитала Варин дневник и Варину тетрадь в клетку, где были мои расходы за неделю, и хмыкнула. Спросила про семь нянь. Я начал излагать в форме таблицы, но она подняла ладонь и сказала, что звонила в агентства, она в курсе, про ботинок тоже. Потом спросила про слона.
- Подарок, - сказал я.
- Я так и подумала. Садитесь, гражданин Ледовский.
Мы сидели на кухне. В окне висела Москва. Она достала из клетчатой сумки папку, вынула из папки лист и положила передо мной.
- Двадцать шестого мая к нам поступило заявление. Дергачёва Лариса Николаевна, родная сестра покойной матери. Просит назначить её опекуном всех троих.
На одну секунду, и я говорю об этом потому, что решил говорить здесь правду, у меня внутри что-то радостно подпрыгнуло.
Родная тётка. Женщина. Кострома. Семья! Вот же он, нормальный вариант, сам пришёл, строка шестнадцать, и столбец заполнен, и вопрос закрыт, и я могу вернуться к своим бондам и своему белому дивану, и Цюрих перестанет писать мне вежливые письма. Я почувствовал это физически. Как будто с моей шеи снимают что-то тяжёлое и мокрое.
Я надел очки, чтобы скрыть выражение лица.
- Это та, которая взяла их на неделю и вернула? - спросил я.
- Та самая.
- Что изменилось?
Зоя Павловна посмотрела на меня поверх крышки с некоторым новым интересом.
- Вот и я себя спрашиваю. Читайте. Вы же читаете.
Я читаю. Я прочитал заявление, потом справку с места работы, потом выписку на жильё, потом акт обследования. Там было четыре страницы и приложения. Двухкомнатная квартира, район Давыдовский. Дергачёв Станислав Игоревич, сорок четыре года, менеджер по сбыту. Положительные характеристики. Всё было написано правильно, и всё было написано человеком, который уже знает, как надо писать. Потому что женщина, которая работает администратором в поликлинике и две недели назад вернула детей, не пишет слова "в соответствии с частью второй статьи десятой". На третьей странице приложения, мелким шрифтом, была ещё одна строка. Она всегда бывает. На свете нет бумаги без такой строки, поэтому я и читаю до конца.
"В связи с ограниченной жилой площадью и особенностями развития несовершеннолетнего Рябинина Т. А. полагаем целесообразным его направление на обследование и дальнейшее пребывание в областном коррекционном учреждении интернатного типа".
Я прочитал это один раз. Перевернул лист. Посмотрел на оборот. Оборот был пустой.
- Это что? - сказал я.
- А вы что подумали?
- Мальчику восемь лет. Он не сумасшедший. Он вяжет узлы, которые не может развязать бывший десантник.
- Я знаю, что он вяжет. - Она налила себе. - Старшей через три года шестнадцать, она тоже проблема, она им не нужна, её определят к бабке Дергачёва в деревню, "для помощи по хозяйству", это мне на словах передали. Им нужна младшая, Лариса на неё наглядеться не может, вылитая Лиза. Я тридцать один год на этой работе, гражданин Ледовский, я вижу, что к чему, но то, что вижу я, в акт не впишешь. В акт впишут другое. - Она загнула сухой палец. - Двадцать второго июня у нас опекунский совет. В этот же день кончается ваша предварительная. Продлить я могу до шести месяцев, но только если совет сочтёт, что вы подходите. Вот что совет увидит. С одной стороны, кровные родственники. Женщина, полная семья, муж работает, характеристики. С другой стороны - вы. Мужчина тридцати трёх лет, холостой, восемьдесят пять часов в неделю, семь нянь за восемь дней, стекло от пола до потолка и слон. Вы бы сами кому отдали?
- В законе нет требования, чтобы опекун был женат, - сказал я. - Я прочитал. Статья десятая закона об опеке и статья сто сорок шестая Семейного кодекса. Одинокому мужчине закон не запрещает.
- В законе нет, - сказала Зоя Павловна. - В законе много чего нет. А в жизни есть председатель совета, женщина, у которой трое своих внуков, и когда она посмотрит на ваше дело, у неё будет такое же лицо, какое сейчас у меня. Опека вам не откажет, потому что не положено. Опека напишет "полная семья" и поставит галочку напротив другой фамилии. Я не могу вам ничего советовать. Я государственный служащий. - Она закрутила термос. Движения у неё были очень точные. - Вы хотели закрыть вопрос. Подпишите отказ, и он закрыт. Младшая будет сыта и одета. Старшая как-нибудь. Мальчик в интернате, ну, что ж, у нас есть неплохие.
Она взялась за ручку сумки. Колёсики скрипнули. Я сидел и смотрел в бумагу. За окном пролетела какая-то птица. На такой высоте их почти не бывает.
- Я подумаю, - сказал я.
- Подумайте, - сказала она и встала, и оказалась ненамного выше, чем сидя. - До вечернего поезда ещё далеко. Я пока посижу с ребёнком.
В дверях она обернулась.
- И вот ещё что. У вас в квартире хорошая слышимость. Я бы на вашем месте поговорила со старшей. Мне показалось, что за этой дверью минуту назад кто-то перестал дышать.
* * *
Варя пришла ко мне сама, в два часа ночи.
Я сидел в кабинете. Точнее, я сидел в той части квартиры, где стоял письменный стол. На столе лежал заключительный лист файла "Кострома_семьи_критерии". Я только что удалил из него всё, кроме строки с Дергачёвыми, и теперь смотрел на неё. Модель была простая. Подписать - и послезавтра я снова свободный человек. Я прогнал её трижды. Модель сходилась. Я не мог понять, почему меня тошнит.
Дверь открылась. Варя была в длинной отцовской футболке с надписью "МЧС", с распущенной косой, и волосы её оказались очень длинными и делали её ещё тоньше. Очков на ней не было. Без очков ей было тринадцать лет. Она двумя руками несла перед собой коробку из-под обуви, перемотанную скотчем. Подошла. Поставила на стол, прямо на бумаги.
- Я хочу вас нанять, - сказала она.
Голос был тот же, ровный, только немного севший. Вероятно, она долго держала его в руках, прежде чем принести.
- Варя…
- Подождите, у меня всё подготовлено. - Она взяла со стола канцелярский нож, разрезала скотч и подняла крышку.
В коробке, плотно, корешок к корешку, как картотека, стояли белые конверты с логотипом курьерской службы. Я узнал логотип. Я узнал бланк. Я видел их в бухгалтерии каждый февраль. Они все были запечатаны. Ни на одном не был надорван край. На каждом стоял год, написанный детским почерком, сначала большими кривыми цифрами, потом всё ровнее. Две тысячи четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать…
- Здесь тринадцать, - сказала Варя. - Я ни одного не открывала. Папа хотел, чтобы я открывала, а я не стала. Я думаю, там деньги. Я не знаю сколько. Если вы посылали одинаково и с учётом инфляции, то, наверное, это больше миллиона. Может быть, два. Мне они не нужны, я всё равно не собиралась их брать. Я слышала, что она сказала. Про Тима. Я слышала всё.
Она положила обе руки на стол. Я видел, как у неё дрожат пальцы, и видел, как она это заметила и прижала их к столешнице.
- Вы понимаете только деньги, - сказала моя крестница. - Я не в упрёк, это просто факт. Поэтому я предлагаю вам нормальную сделку. Заберите это. Здесь все ваши деньги за тринадцать лет обратно. Вы мне ничего не должны и никогда не были должны. А за это вы откажете тёте Ларисе. Я не прошу, чтобы вы нас любили, это не входит. Я буду готовить, я буду смотреть за Наташей, вы нас не увидите. Вы можете не приходить домой. Только не отдавайте Тима. Он там умрёт. Вы понимаете? Он там ляжет лицом к стене и умрёт, он уже так лежал. И Наташу не отдавайте одну. Она укусит тётю Ларису, и её будут бить. И всё, я больше ничего не хочу. Если мало, я могу работать, я могу делать вам таблицы, я быстро считаю. Я посчитала: мне до восемнадцати четыре года и восемь месяцев, это тысяча семьсот восемнадцать дней. Я всё верну.
Она замолчала.
Она сказала всё это, глядя мне прямо в лицо. Ни одна мышца не дрогнула. Только по левой щеке, очень медленно, ползла одна-единственная слеза, и она, кажется, об этом не знала.
В кабинете было тихо. Внизу под нами лежала миллионами огней Москва, город, в котором всё продаётся. Я был одним из лучших специалистов в этом городе.
Я смотрел на тринадцать конвертов.
Ты спрашивал, Андрей, почему у меня не сходилось. Тем летом, в школьной тетрадке. Я тебе тогда сказал, что ты не учёл амортизацию лодки. Ты смеялся. Ты сказал: Олег, нельзя же всё считать.
Я снял очки. Положил их на стол. Я взял крышку от коробки, очень аккуратно накрыл ею конверты, поднял коробку двумя руками и переставил на другой конец стола, поближе к Варе.
- Мало? - спросила она одними губами.
- Варя, - сказал я.
Голос мне не понравился. Я откашлялся. Потом протянул руку и нажал на клавиатуре одну клавишу. На экране выскочило окошко: "Удалить файл Кострома_семьи_критерии.xlsx?" Я развернул ноутбук экраном к ней и нажал "Да".
- Я очень плохой человек, - сказал я. - Я это понял не сейчас. Но у меня есть один полезный дефект. Я ненавижу проигрывать. Твоя тётя со своим грамотным заявлением, которое писала не она, сделала большую ошибку. Она в мелком шрифте упомянула человека, у которого я в долгу. Так что слушай. Сделки не будет. Убери, пожалуйста, эту коробку. Никого я не отдам. Ни Тимофея, ни Наталью, ни тебя. Ты меня поняла?
Она стояла и смотрела на меня. На этот раз мне не поставили никакой оценки. Она как будто не верила собственным ушам, а затем, с тем же недоверием, быстрым злым движением вытерла щёку тыльной стороной ладони.
- Почему? - спросила она.
Я мог бы сказать много правильных вещей. В книге, наверное, было написано, каких.
- Понятия не имею, - сказал я честно. - Посчитаем. Иди спать.
Она взяла коробку. В дверях, не оборачиваясь, произнесла:
- У вас нет ни одного шанса, господин финансовый директор. Я читала заявление. Вам нужна полная семья. Вы хоть знаете, где её взять?
Вот в этом и была вся проблема.
* * *
Лев Матвеевич Шубин кормил голубей.
Он сидел на лавочке на Патриарших, в чёрном пальто, несмотря на июнь. Тридцать лет он вёл дела нашей семьи, и в январе мой брат уволил его при четырнадцати свидетелях. С тех пор он не сказал об этом ни слова и никому не отомстил. Он похож на старую черепаху и живёт, по-видимому, так же долго. Я сел рядом и изложил суть за четыре минуты. Он открыл один глаз только один раз: на словах "мелким шрифтом".
- Ваш брат меня уволил, - сказал он скрипучим голосом и бросил крошку.
- Сергей поступил правильно, - сказал я.
- Безусловно. Я бы сделал то же самое. - Он помолчал. Голуби топтались у него на ботинках. - Кто готовил заявление Дергачёвых?
- Не знаю. Юрист, и дорогой. В Костроме таких нет.
- Значит, это не про детей. Пока оставим. - Он отряхнул ладони. - Вы знаете, Олег Викторович, вы всегда были единственным Ледовским, с которым мне было не скучно. Совет соберётся двадцать второго. У вас меньше трёх недель. Спорить об интересах ребёнка бесполезно: комиссия не читает, комиссия смотрит на фотографию. Вам нужна фотография. Мужчина, женщина, трое детей, все улыбаются. Вам нужна жена.
Я засмеялся. Голубь рядом вздрогнул.
Лев Матвеевич не засмеялся. Он никогда не смеётся. Он повернул ко мне голову, медленно, и открыл второй глаз.
- Настоящая, - сказал он. - С паспортом и штампом. На срок, необходимый для установления постоянной опеки, скажем, на год. Союз двух взрослых людей, заключённый по взаимной договорённости, с подробным урегулированием всех имущественных и неимущественных вопросов. Такие вещи обычно не афишируются. Я подготовил их за свою жизнь одиннадцать штук. Вы удивитесь, какие там фамилии. Только учтите. Брак без намерения создать семью называется фиктивным. Статья двадцать седьмая. Он признаётся недействительным, а опека отменяется. Если вас поймают, вы потеряете всё. Значит, это должна быть женщина, которая сможет продержаться год под взглядом этой маленькой старухи с термосом. Которую дети подпустят к себе. Это главное. Подпустят по-настоящему, такое не подделаешь. И которая никому никогда ничего не скажет.
Я перестал смеяться.
Вечером я сделал таблицу. Это мой способ не сходить с ума. Строки: кандидатки. Столбцы: возраст, репутация, цена, риск утечки, педагогические навыки, переносимость укусов. Я внёс бывшую подругу Викторию (манекенщица, держит удар, детей называет "эти маленькие"), двух дочерей партнёров и одну очень милую женщину из отдела комплаенса. Людмиле Аркадьевне я сделал предложение в шутку, за обедом, просто чтобы услышать, как это звучит. Она посмотрела на меня поверх очков и сказала, что такого мужа на свою пенсию не потянет.
В среду я заехал к брату. Оля сидела на крыльце с чертежами, положив их на круглый живот. Дима объяснял таксе устройство отбойного молотка. Я показал таблицу Сергею, и он просмотрел её с кофе в руке. Потом протянул планшет жене.
Оля прочитала её до конца. Посмотрела на меня своими ясными серыми глазами, и я вспомнил, что эта женщина за три месяца разобрала по винтику моего брата.
- Олег, - сказала она. - А как ты узнал, что у них с той девушкой получилось? Ты рассказывал. Которая в единороге.
- Какое это имеет значение? Она меня ненавидит. Она взяла двадцать тысяч и послала меня в самой изысканной форме, какую я слышал со времён аудитора из "Прайсуотерхаус". Я даже не знаю толком, кто она. Какая-то артистка из больницы, Людмила Аркадьевна выяснила: в ближайший четверг на Ленинском, на шестом этаже у…
Я осёкся.
- У кого? - спросила Оля.
- У Левицкой, - медленно сказал я.
У дверей этого здания у меня один раз в жизни отказали ноги. Я тогда просидел всё лечение моей крестницы на парковке, в машине, с включённой печкой, и сказал Андрею по телефону, что у меня совещание.
Сергей отпил кофе. Он внимательно смотрел мне в лицо. Потом глянул вниз: на мой галстук, на маленький аккуратный узел посередине, который я почему-то так и не развязал.
- Найми единорога, - сказал мой брат. - Это не обсуждается.
Отчёт № 3.
Получатель: Рябинин А. С.
Период: с 31 мая по 3 июня.
Поступления: коробка, тринадцать конвертов (возвращена отправителю).
Списания: файл "Кострома_семьи_критерии" (1 шт., окончательно).
Вывод: к 22 июня мне нужно родить полную семью. Для этого мне нужна женщина, которая меня презирает. Для этого мне нужно войти в здание, в которое я не вхожу. Спасибо, Андрей. Ты всегда умел устроить людям отдых.
Статус: доставлено. Одна галочка.
Глава 6. Презентация
Соня
Пункт 3.1: "Вознаграждение Стороны 2 составляет 4 870 000 (четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч) рублей. Ни рублём больше. На этом настаивает Сторона 2. Сторона 1 до сих пор не понимает почему".
- Там какой-то длинный сидит, - сказала Гуля.
Был четверг, половина третьего. Я стояла в сестринской, смывала с щеки веснушку и думала про шашки. Илюша разгромил меня четыре раза подряд и один раз уснул посреди партии, с шашкой в руке. Раньше такого не было.
- Где сидит?
- На парковке. - Гуля подошла к окну и отодвинула пальцем жалюзи. Гульнара Рашидовна, старшая смены, человек, который может попасть в вену спящему ребёнку на ходу в лифте. Рост метр пятьдесят, вес неизвестен науке. - С девяти утра. Костюм такой, что охранник ходил посмотреть. Он спросил на вахте Жарову. Его пропускают, а он не идёт. Дошёл до дверей, постоял и вернулся. Минут пять стоял, я видела. Держался за перила. Потом сел в машину и сидит. С утра, Соня. Пять с половиной часов. Это твой?
Я подошла к окну. Шестой этаж. Внизу, на парковке, среди обшарпанных родительских "Логанов", стояла длинная серая машина. На капоте лежал открытый ноутбук. Рядом с ним сидела, нет, стояла, прислонившись, очень знакомая фигура.
- Это не мой, - сказала я. - Это Эдгар номер два.
- Красивый, - задумчиво сказала Гуля.
- Он покупает людей.
- Так это ж не недостаток, если платит, - сказала Гуля и отпустила жалюзи. - Иди, он там скоро сгорит.
Я спустилась на служебном лифте и вышла через приёмный покой. Июньское солнце лупило по асфальту. У меня в кармане халата лежал нос, а на ногах были разные носки: один зелёный в горох, другой с надписью "Пятница". Он увидел меня метров за тридцать и выпрямился. Вид у него был такой, как будто он пересидел в бане. Лицо бледное, почти зелёное, волосы мокрые у висков, галстук ослаблен. На галстуке посередине я заметила маленький узел. Почему-то мне было приятно это увидеть, и я немедленно на себя за это разозлилась.
- Софья Романовна, - сказал он.
- Как вы узнали, что я Романовна?
- Ведомость. Вы на меня работали два часа сорок восемь минут сверх оплаченного времени. Я должен вам двадцать восемь тысяч, но это потом.
- Почему вы не поднялись? Вас же пропускают. Шестой этаж, лифт налево.
Что-то мелькнуло у него в глазах и сразу спряталось.
- У меня аллергия на хлорку, - сказал он.
- Сильная, смотрю, - сказала я. - Пять с половиной часов на солнце. Что вам нужно?
- У меня к вам деловое предложение. Я подготовил материалы. Займёт шесть минут. - Он развернул ко мне ноутбук на капоте, поправил экран, чтобы не бликовал, и надел очки. Очки его сразу изменили. Он стал похож на очень умного и очень уставшего старшеклассника. - Прошу.
На экране появился белый слайд с синей полосой. На нём аккуратным шрифтом было написано:
"ПРОЕКТ СЕМЬЯ. Инвестиционный меморандум. Строго конфиденциально".
Я посмотрела на слайд. Посмотрела на него. Он нажал на клавишу. У него была маленькая указка. Лазерная. Я не шучу.
- Слайд два. Проблема. Двадцать второго июня опекунский совет города Костромы рассмотрит вопрос о постоянном устройстве троих несовершеннолетних. Конкурирующая заявка: Дергачёвы, родственники. Ожидаемый результат: младшая остаётся в семье тётки, старшая направляется в деревню, средний - в коррекционный интернат. Вероятность, по моей оценке, восемьдесят пять процентов. Основной фактор риска: заявитель, то есть я, не имеет полной семьи.
Смешинка у меня внутри, которая было зашевелилась, вдруг остановилась. Он сказал "в коррекционный интернат" тем же тоном, что и всё остальное. Только красная точка указки на этих словах дёрнулась.
- Что? - сказала я. - Мальчика? Какой интернат? Того мальчика? С верёвкой?
- Слайд три, - сказал он. - Решение. Устранение фактора риска. Заключение брака между заявителем и подходящим лицом сроком на двенадцать месяцев, на период установления постоянной опеки. Слайд четыре. Анализ кандидатов. Мной рассмотрено восемь кандидатур по шести критериям. Вес критерия "переносимость укусов" ноль целых двадцать пять сотых. Вы видите, что первая строка таблицы значительно опережает все остальные. Семь и девять десятых балла. Слайд пять: возможные риски и способы их снижения.

