Читать книгу Сердце не считает (Мария Шефер) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Сердце не считает
Сердце не считает
Оценить:

5

Полная версия:

Сердце не считает

- Подержи, - сказала я. - Это нос. Он волшебный, но очень глупый. Если на него нажать, он не делает вообще ничего.

Мальчик нажал. Нос не сделал вообще ничего. Что-то в лице у Мирона Эдгаровича слегка дрогнуло. Он нажал ещё раз.

Мы просидели там двенадцать минут. Мне за них никто не заплатил.

* * *

Эдгар прибыл без пятнадцати пять.

Его привёз чёрный вертолёт, и я говорю это без всякого преувеличения: лужайку снесло, шатёр поехал, пони лёг. Он шёл через траву большими шагами, в льняном пиджаке, загорелый, лет сорока пяти, и говорил в наушник. Рядом семенил кто-то с папкой. Мамы под зонтами зашевелились. Я стояла у торта, снова в полной амуниции, держа за руку маленького человека в смокинге, потому что отпускать мою руку он отказался, и я чувствовала через плюш, как у него затряслись пальцы.

- Папа, - сказал Мирон.

- О! - сказал Эдгар и поднял палец, потому что ему что-то сказали в ухо. - Нет, закрывайте по четыре двести. Да. - Он опустил взгляд. - Именинник! Ну, ты как, мужик? Сколько тебе там уже, семь?

Мальчик ничего не ответил. Он смотрел на отца снизу вверх с таким лицом, что у меня внутри единорога что-то хрустнуло.

- Шесть, Эдгар, - сказала от зонтов женщина, не поднимая очков.

- Шесть! Красавец. Ну, зачётно у вас тут. - Он потрепал сына по голове, как треплют чужую собаку. Отступил на шаг, глянул на часы, потом на человека с папкой, потом на меня. - Так, давайте быстро фото для бабушки, я через десять минут улетаю. Сын, улыбнись. Ну? Что он у вас такой кислый? Эй, лошадь. Да, ты. Сделай его весёлым, ну сделай что-нибудь, я за что вам плачу?

Говорят, что перед смертью вся жизнь проходит перед глазами. Я могу сообщить, что перед увольнением происходит то же самое.

Я увидела восемь лет. Две тысячи праздников. Именинников под столами, на чердаках и в туалетах, с кислыми лицами и квадроциклами. Отцов, которые "вот-вот". Переводы вместо пап. Дом, который стоит сорок миллионов, и шестилетнего ребёнка, который ждёт, что ему исполнится шесть хотя бы на десять минут.

И ещё я увидела одну палатку у забора, про которую не думаю никогда. Но это к делу не относится.

Я отпустила руку мальчика. Подняла копыта, взялась за шею и потянула.

Голова снялась с мокрым чавкающим звуком. Майский воздух ударил в лицо, и это было прекраснее шампанского. Волосы вывалились во все стороны, карандаш упал. Тридцать детей на лужайке застыли, потому что единорог только что на их глазах снял себе голову, и кто-то из маленьких тихо заплакал. Мне до сих пор перед ним неудобно.

Я поставила голову на торт. Она вошла в футбольное поле с небольшим сопротивлением.

- Не лошадь, - сказала я. - Единорог. Премиальный ростовой персонаж. Девять тысяч в час, две мне. Эдгар, простите, не знаю вашего отчества. Вашему сыну шесть. Он боится лопающихся шариков, его кусает ваш пони, а на квадроцикле у него не достают ноги. Он два часа просидел под столом в смокинге и ждал вас. Вы опоздали на час сорок пять. За это время он успел спросить, сколько сейчас времени, примерно столько раз, сколько вы посмотрели на свои часы за последнюю минуту. Весёлым его сделать нельзя. Вы за это не платите. Это вообще не продаётся, представляете? Я бы вам уступила по знакомству, но у меня нет. Это есть только у вас. Это называется "сесть рядом". Занимает десять минут, вертолёт может подождать.

Стало так тихо, что было слышно, как шоколад течёт в фонтане.

Эдгар посмотрел на меня. У него были очень светлые глаза и лицо человека, который давно не слышал слова "нет". Он не рассердился. Это было хуже всего: он слегка удивился, как удивился бы, если бы заговорила кофемашина. Потом посмотрел на человека с папкой.

- Кто это? - спросил он. - Уберите.

Я почувствовала, как кто-то тянет меня за хвост. Я обернулась. Мирон Эдгарович смотрел на меня. Глаза у него стали совсем круглые. Он разжал кулак. На ладошке лежал красный поролоновый нос.

- Оставь себе, - сказала я тихо. - Если будет совсем плохо, нажми. Он ничего не сделает. Но ты будешь знать.

И вынула из торта свою голову, потому что она числилась за мной по описи.

* * *

- Третий раз, - сказала Жанна в трубку. - Соня. Третий раз! Ты понимаешь, кто это? Это Эдгар Нерсесян! Он только что звонил нашему учредителю. Ты испортила торт за триста сорок тысяч. Ты напугала детей. Ты, я цитирую, оскорбила заказчика в присутствии гостей.

- Я назвала его Эдгаром, - сказала я. - Это его имя.

Я сидела в электричке на Мытищи с единорогом в большой клетчатой сумке, и рог торчал наружу. Бабушка напротив смотрела на него с большим подозрением.

- Ты уволена. И я тебя предупреждаю как человек, потому что ты мне нравишься: я разослала по всем. Такое правило, ассоциация. Тебя теперь никто не возьмёт ни в одно агентство до Нового года. И шесть тысяч за смену тебе не будет, вычтем за торт. И костюм верни.

- Жанна, вы мне должны за апрель ещё восемнадцать, - сказала я.

- Вычтем за торт.

- Тогда костюм оставлю в залог, - сказала я и нажала отбой.

Я посмотрела на рог. Рог посмотрел на меня.

- Ну что, - сказала я ему. - Вот мы и свободные люди.

Бабушка пересела.

* * *

По четвергам я не единорог.

В четверг в девять утра я прихожу на шестой этаж детской больницы на Ленинском, в служебную раздевалку за сестринской, надеваю застиранный белый халат с огромной кривой пуговицей, разные носки (сегодня один в полоску, другой с пингвинами, всегда разные, это важно), рисую на щеке веснушку, которой у меня нет, и надеваю нос. Настоящий. Старый, с трещинкой, его мне подарили пять лет назад. И становлюсь Доктором Ой.

- У вас пуговица криво, коллега, - сказал Борис Яковлевич, разглядывая меня через стетоскоп, который он приставил к глазу.

- Спасибо, коллега, у вас голова криво.

- Это не голова, это опыт.

Борису Яковлевичу семьдесят два года. Сорок лет он проработал на манеже Цирка на Цветном, потом на манеже случился инсульт, а потом он пришёл в эту больницу и попросил разрешения заглянуть в одну палату на пять минут, и заглядывает уже девятнадцатый год. Он маленький, лысый, с левой рукой, которая слушается через раз, и он лучший клоун из всех, кого я видела. На спине халата у него написано "Доктор Ах". На спине моего - "Доктор Ой". Фонд наш называется так же, а денег в нём столько, что нам хватает на носы и на то, чтобы платить мне семь тысяч в месяц, которые я стесняюсь брать.

Он научил меня всему. Когда я пришла сюда в двадцать два, смешная, громкая, с третьего курса эстрадного факультета, я влетела в первую палату с криком "Здравствуйте, дети!" Он за шиворот вывел меня в коридор и сказал своим тихим голосом:

- Девочка, послушай. Этому ребёнку сегодня воткнули в руку иглу. Ему не сказали "можно?". Его не спросили, хочет ли он есть, спать, лежать, быть лысым, болеть. Двадцать человек в день заходят к нему без стука и что-то с ним делают. Единственное, что у него осталось в целом мире, - это ты. Потому что тебе он может сказать "нет". Значит, ты стучишь. Даже если дверь открыта. Ты спрашиваешь: "Можно войти?" И если он скажет "нет", ты уйдёшь с такой радостью, будто это лучшее, что с тобой случилось. Поняла?

Я поняла. Потом было ещё пять правил, и последнее из них он сообщил мне только через год, зато оно оказалось главным.

В палате номер девять, у окна, в обнимку с капельницей сидел Илюша.

Илюше семь. Он лысый, как коленка, с огромными чёрными глазами, ушами-локаторами и самым отвратительным чувством юмора на этаже. Мы знакомы два года. За это время он дважды уезжал домой, дважды возвращался, и у него в тумбочке лежит полный список всех моих проигрышей. Я постучала по открытой двери. Просунула в щель только нос.

- Можно войти?

Он посмотрел на меня с глубоким наслаждением. Выдержал паузу. Он это умеет, у него великолепный тайминг, мне бы такой.

- Нет, - сказал Илюша.

- Нет! - завопила я в полном восторге и подпрыгнула. - Коллега, вы слышали? Мне сказали "нет"! Первое "нет" за неделю! Какое прекрасное! Какое крепкое! Доктор Ах, запишите!

Я станцевала в коридоре короткий победный танец, поскользнулась на собственной ноге, села на пол и уехала за угол. Из палаты донёсся хриплый смешок, похожий на кашель маленького бульдога.

Я подождала. Борис Яковлевич разглядывал потолок в стетоскоп.

- Ладно, - сказал голос из палаты. - Заходи. Только быстро, я занят.

Он был занят. Он играл со мной в камень-ножницы-бумагу на щелбаны, и я проиграла одиннадцать раз подряд. Когда я выбирала бумагу, у него оказывались ножницы, а когда я выбирала ножницы, у меня немедленно отказывала рука. В этом вся наука. Клоун всегда проигрывает. Больше никто в этом здании Илюше не проигрывает: ни анализы, ни врачи, ни эта штука в его крови, которая называется длинным словом. Я проигрываю ему изо всех сил, каждый четверг, и он записывает. Счёт на сегодня был 1412:0.

- Ты неудачница, Ой, - сказал он с нежностью, когда я, вся в щелбанах, ползла к двери. Голос у него был слабее, чем неделю назад. Под глазами появилась синева, которой я раньше не видела. - Придёшь в четверг?

Правило четвёртое. Не обещай того, что от тебя не зависит. Обещай только следующую шутку.

- В четверг я приду проигрывать тебе в шашки, - сказала я. - Я как раз разучилась.

Он хмыкнул и закрыл глаза.

Я вышла в коридор. Сделала ещё два смешных шага, на случай если кто-то смотрит. Дошла до лифта, служебного, большого, того, на котором возят каталки. Двери закрылись. Лифт поехал вниз. Я сняла нос, прислонилась лбом к холодной стенке и дала себе ровно шесть этажей.

Правило шестое. Плачь в лифте.

На первом этаже двери открылись. У меня было сухое лицо, и я шла за шваброй, потому что Гуля обещала мне чай.

* * *

В пятницу я обзвонила все агентства, какие знала. Ни одно не взяло трубку дважды.

В Мытищах мы с мамой снимаем комнату с балконом на улице Лётной. Вечером мама сидела за столом, в очках, под настольной лампой. Перед ней лежала амбарная книга, в которую она вписывает всё, вплоть до батона, тридцать лет главбуха из неё никуда не делись. Рядом лежал белый конверт с окошечком.

Моя мама не плачет. У нас это семейное. Она только аккуратно положила конверт так, чтобы край совпал с краем стола.

- Поешь, - сказала она. - Там гречка.

- Мам. Что там?

- Поешь сначала.

Я взяла конверт. Я их уже видела, таких конвертов, я могла бы читать их с закрытыми глазами. "Уважаемая Галина Петровна. В связи с неисполнением обязательств по кредитному договору". Только в этот раз в конце стояли другие слова. Банк продал долг. Новые хозяева ждать не собирались. Тридцать календарных дней. Обращение взыскания на всё имущество и доходы должника, заработную плату, пенсию. Запрет на выезд. Меры воздействия. Внизу, жирным, стояла итоговая цифра, с пенями и штрафами, и маминой рукой на полях стояла та же самая цифра, только аккуратнее, проверенная и сошедшаяся до копейки.

Четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч рублей.

Это стоимость квартиры на девятом этаже, с лоджией на юг. Мама с папой продали нашу двушку, добавили всё, что отложили за тридцать лет работы, и взяли ипотеку на остаток. Папа тридцать лет водил автобус и хотел лоджию, чтобы выращивать на ней помидоры. Он нарисовал ящики для рассады. Квартиры нет. Я имею в виду, её физически нет. Вместо неё в Мытищах из земли торчит бетонный скелет с пустыми глазницами, который можно посмотреть на картах. Дом не построили, а долг построили. Ничего, что я шучу? Это у меня нервное.

Папы тоже нет.

- Я завтра схожу в юридическую консультацию, - сказала мама, глядя в книгу. - В "Пятёрочке" обещали ставку на выходные.

Ей пятьдесят восемь лет. Она сидит на кассе. Вечером у неё болят запястья.

Я положила конверт. Мой счёт на этот вечер составлял двести двенадцать рублей, единорог в сумке и волчий билет во всех детских агентствах Москвы. Я поцеловала её в седую макушку, положила себе гречки и вышла на балкон. Шёл мелкий тёплый дождь. Внизу кто-то выбивал ковёр.

Телефон пиликнул.

"Спишь? - написала Гуля. - Есть левак. Срочно. Не агентство, частный заказ, мне сестра-хозяйка из частной клиники слила, они там уже всех обзвонили, никто не хочет. Завтра, суббота, день рождения, девочке 4 года. Москва-Сити, 58 этаж (!!!). Два часа. 20 тысяч (!!!!!!)"

Я прочитала цифру два раза. Двадцать тысяч за два часа. Что-то тут было не так. Такие деньги платят только за очень плохие вещи.

"В чём подвох?" - написала я.

Три точки. Гуля печатала с наслаждением, я видела это по паузам.

"Заказчик какой-то Ледовский. Финансовый туз. Детей у него не было, и вдруг сразу трое, говорят, чужие. За неделю сбежало СЕМЬ НЯНЬ. Семь!! Агентства занесли его в чёрный список, он теперь как ты. Последняя ушла в одном ботинке. Говорят, старшая на неё досье собрала, средний молчит как в фильме ужасов, а младшая кусается до крови".

Я постояла с телефоном. Посмотрела на мокрый ковёр внизу. На свет в мамином окне.

Я никогда не слышала ни про какого Ледовского. Ещё один богатый. Ещё один папа с вертолётом, который хочет, чтобы к трём часам кто-то сделал ему весёлых детей. Я знала этот сорт людей как таблицу умножения, я таких ненавижу. Я бы с удовольствием надела им на голову четырёхъярусный торт.

Но у меня был единорог, и девать его было некуда, и на нём висели тридцать дней.

"За 20 тысяч, - написала я, - я и без ботинок уйду".

И пошла искать второй носок. Какой угодно. Лишь бы не парный.

Глава 3. Семь нянь

Олег

Пункт 9.1: "К обстоятельствам непреодолимой силы Стороны относят: пожар, наводнение, Наташу".

За свою карьеру я реструктурировал долг на сорок миллиардов рублей, пережил две налоговые проверки, один дефолт контрагента и обед с министром, который рассказывал про свой сад. Поэтому двадцать второго мая, в пятницу, я был совершенно спокоен. Я составил план.

План занимал одну страницу. Пункт первый: привезти детей в Москву. Пункт второй: нанять лучших нянь в городе. Пункт третий: поручить кадровой службе найти приличную семью в Костромской области, с домом, собакой и высшим педагогическим. Пункт четвёртый: открыть счета. Срок исполнения: две недели. Зоя Павловна подписала мне акт о предварительной опеке на месяц, посмотрела на мой план, который я неосторожно оставил на столе, и ничего не сказала. Просто налила себе из термоса.

Мне следовало насторожиться.

Гриша пригнал из Москвы чёрный минивэн. Варя вынесла из приюта две вещи: школьный рюкзак и коробку из-под обуви, перемотанную скотчем. Коробку она никому не дала и всю дорогу держала на коленях. Тимофей забрался на заднее сиденье и пристегнулся сам. Шнурок он так и не вставил обратно в ботинок. Наталья Андреевна Рябинина потребовала сесть впереди, получила отказ и, пока Гриша, два метра в холке, бывший десантник, застёгивал на ней детское кресло, деловито укусила его за запястье.

Гриша посмотрел на запястье. Посмотрел на меня.

- Олег Викторович, - сказал он. - Мне за это доплачивают?

Под Ярославлем Наталью Андреевну вырвало на кожаную обивку. Под Переславлем она спросила у Гриши, когда он умрёт. Он ответил, что по контракту у него есть страховка. За всю дорогу Тимофей не издал ни звука, Варя не подняла глаз от учебника, а мы ехали в этом молчании пять с половиной часов, и я впервые в жизни не знал, какую шутку сказать. У меня были варианты. Я их перебирал, как варианты рефинансирования.

В шесть вечера лифт поднял нас на пятьдесят восьмой этаж.

Я люблю свою квартиру. Я купил её за то, что в ней ничего нет. Двести сорок метров белого камня и стекла, панорамные окна от пола до потолка, белый диван длиной с небольшой автобус, винный шкаф (для гостей), холодильник, в котором живут горчица и шампанское, и вид на всю Москву сразу. Человеку, который целый день общается с цифрами, приятно приходить домой туда, где нет вещей, которые тебя о чём-то спрашивают. Единственный, кто здесь жил кроме меня, был Аудит.

Он вышел в прихожую, стуча когтями. Старая такса, девять лет, седая морда, живот скребёт по полу. Я назвал его так, потому что он находит всё. Аудит посмотрел на нас с выражением налогового инспектора. Потом пересёк прихожую, обнюхал рюкзак, коробку, тельняшку и остановился у ног Тимофея. Постоял. Вздохнул и лёг ему на ботинок без шнурка.

Он не ложился так ни на кого девять лет. Даже на меня.

Мальчик посмотрел вниз. Я заметил, как его рука дёрнулась опуститься и замерла.

- Где земля? - громко спросила Наталья Андреевна.

Она стояла посреди гостиной, в заблёванной тельняшке, прижимая к себе брезентовую рыбу, и смотрела в окно. Там, далеко внизу, в золотой дымке, текли машины, а над ними висело вечернее солнце и больше ничего.

- Внизу, - сказал я. - Двести метров.

Она подошла к стеклу, упёрлась в него лбом и посмотрела вниз, прямо под ноги, туда, где стекло заканчивалось и начинался обрыв. Я почувствовал, что у меня на спине выступил пот. Я никогда раньше не замечал, что у меня окна от пола.

- Земли нет, - сообщила она рыбе. - Тут все умерли.

Варя поставила коробку на пол. Прошла по квартире, заглянула в кухню, открыла холодильник. Постояла. Закрыла. Вернулась. Сняла очки, протёрла, надела.

- Сколько здесь стоит квадратный метр? - спросила она.

- Около миллиона двухсот, - сказал я. Я отвечаю на финансовые вопросы рефлекторно, как собака Павлова.

- То есть вы живёте в двухстах восьмидесяти восьми миллионах, - сказала моя крестница, не пользуясь калькулятором. - И у вас нет еды.

Я открыл рот, закрыл, посмотрел на город. На нём в этот момент не было никаких подсказок.

* * *

Паша приехал через час с тремя парнями и прибором, похожим на лазерную рулетку. Он ничего не сказал, когда увидел детей. Он посмотрел на каждого по очереди, кивнул, как кивают равному, и прошёл по квартире, держа в руке планшет. Наталья Андреевна укусила его за палец. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Он не изменился в лице и не отнял руку, и через некоторое время она разжала зубы и с уважением отодвинулась.

- Сорок семь угроз, - сказал мне брат через двадцать минут. - Двенадцать критических. Балкон, раздвижные окна, кухонная индукция, винный шкаф, стеклянный стол, лестница на второй уровень без перил со стороны атриума. Камень на полу. Острые углы везде. У тебя вся квартира - один острый угол. - Он подумал. - Диван убрать?

- Диван за три миллиона.

- На него вырвет, - сказал Паша без выражения. - Я видел протоколы.

К полуночи они заклеили углы мягкими накладками, поставили на окна блокираторы, срезали электронный замок с балкона и установили новый, а на лестницу смонтировали сетку. Моя квартира стала похожа на палату для буйных в очень дорогой клинике. Я стоял посреди неё с бутылкой воды и понимал, что мне только что провели враждебное поглощение, причём я заплатил за него сам.

Сергею я рассказал за четыре дня до этого, в понедельник после свадьбы. Я заехал к ним в дом над заливом и изложил факты тоном квартального отчёта. Трое. Андрей. Опека, предварительно, на месяц. Брат выслушал стоя, с чашкой в руке. Он не перебил меня ни разу. Потом поставил чашку. Посмотрел на Олю. Оля посмотрела на него. И мой старший брат, по прозвищу Ледник, человек, у которого на совете директоров не находили пульса, сел на ступеньку и начал смеяться. Он смеялся четыре минуты. Я засёк. У него текли слёзы. Он хватал ртом воздух и показывал на меня пальцем, а его беременная жена гладила его по спине и говорила: "Серёжа, ну как тебе не стыдно", и сама не могла закончить фразу.

- Ты, - выговорил он наконец. - Ты! "Я воспитал трёх крестников и одну собаку"!

- Я рад, что вернул в твою жизнь радость, - сказал я.

Он вытер глаза. Встал. И лицо у него вдруг стало совсем другим, такое бывает у него теперь, я всё никак не привыкну. Он подошёл и положил мне руку на затылок.

- Андрей, - сказал он. - Это тот, с Волги?

Я не знал, что он знает. Я думал, что не знает никто.

- Что нужно? - спросил Сергей.

- Ничего. Две недели. Я решу вопрос.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и молча вынес из кабинета книгу. "Психология ребёнка от трёх до семи лет". На обложке были следы мокрого песка.

- Там нет ни одного практического указания, - сказал брат. - Но она тяжёлая. Помогает.

* * *

Теперь о нянях. Я изложу это в форме таблицы, так как иначе мне всё ещё трудно об этом говорить.

Няня № 1. Анжела Витальевна, педагог высшей категории, рекомендации от двух послов. Вступила в должность в субботу в девять утра. Выбыла в шесть вечера. Причина: Наталья Андреевна, сквозь капрон, в икру. Итого девять часов. Компенсация за травму - сорок тысяч.

Няня № 2. Мисс Хэмптон, британская няня с дипломом колледжа в Бате, триста евро в день. Держалась с достоинством. В понедельник за завтраком Варя положила рядом с её чашкой распечатку из реестра выпускников этого колледжа и вежливо спросила, в каком году мисс Хэмптон училась там под фамилией Ходюк. Выбыла к полудню.

Няня № 3. Тётя Рая из Ступина, добрая женщина с пирогами. Я очень на неё надеялся. Пироги съел Гриша. Тётя Рая пыталась обнять Тимофея и называла его "сиротинушка". Варя вышла из комнаты, вернулась и сказала ей что-то на ухо, совсем коротко. Я так и не узнал, что именно. Тётя Рая молча надела плащ.

Няня № 4. Детский психолог с мировым именем, Инга. Предложила поговорить о чувствах. Варя согласилась и попросила начать с её, Инги, развода, подробности которого изложила на двух страницах со ссылками на открытые источники.

Няня № 5. Мужчина. Да, я дошёл и до этого. Андрей Геннадьевич, бывший инструктор спецназа, теперь "мэнни для сложных детей". Я думал, что нашёл решение. В три часа ночи он проснулся оттого, что в темноте рядом с его кроватью кто-то дышал. Наталья Андреевна стояла над ним в тельняшке, с рыбой, и смотрела на него в упор, не мигая. "А ты когда умрёшь?" - спросила она. Утром Андрей Геннадьевич положил на стол ключи и сказал, что в Грозном такого не видел.

Няня № 6. Девушка с миллионом подписчиков. Сняла Тимофея со спины у окна, наложила грустную музыку и подпись "Мой маленький молчун". Через два часа её страницу заблокировали за нарушение правил площадки, а Варя сидела за кухонным столом и ела бутерброд с совершенно безмятежным лицом. Я спросил, знает ли она что-нибудь об этом. Она ответила, что я бы удивился, сколько всего можно сделать с одной жалобой, если правильно указать статью.

Я, кстати, удивился. Я потом заглянул в формулировку. Я взял бы её на работу в юридический департамент.

Няня № 7. Вера Анатольевна из самого дорогого агентства, женщина из гранита, тридцать лет в семьях дипломатов. Она продержалась полтора дня и сломала всех. Она поставила Наталье Андреевне на вид. Она велела Варе заниматься уроками. Она заявила Тимофею, что логопед приедет завтра и мы будем учиться разговаривать как все нормальные дети, хватит кривляться. Тимофей посмотрел на неё своими серыми глазами и ничего не ответил. В пятницу вечером я вернулся домой и застал Веру Анатольевну в прихожей. Она стояла на одной ноге. Левый её ботинок, крепкий немецкий ботинок на шнуровке, был привязан к батарее тонким капроновым шнуром. Узел был размером с лесной орех и выглядел как произведение искусства. Над ним двадцать минут трудились она сама, консьерж и Гриша с ножом. Нож не брал. Шнур оказался от моих жалюзи.

Вера Анатольевна вышла из квартиры в одном ботинке, с прямой спиной. В лифте она позвонила в агентство. К десяти вечера ни одно агентство в Москве не брало моих звонков.

Итого: семь нянь за восемь дней. Прямые расходы - девятьсот двадцать тысяч рублей, плюс компенсации, плюс химчистка дивана, потому что Паша, как всегда, оказался прав.

А ещё было утро вторника.

В то утро я открыл гардеробную, чтобы взять галстук. У меня шестьдесят два галстука. Они висели на вешалке, как обычно. Только они были связаны. Все шестьдесят два, конец к концу, в одну длинную цветную верёвку, которая уходила с вешалки вниз, петляла вдоль полок и заканчивалась в ботинке. Я стоял в трусах и смотрел. Узлы были разные. На каждом стыке другой: плоский, прямой, двойной, с какой-то петлёй, с восьмёркой. Это было очень красиво. Это было сделано ночью, в темноте, пока я спал в трёх метрах за стеной, и выполнено с той ровной, спокойной, безупречной точностью, с какой я сдаю годовую отчётность.

Я хотел рассердиться. Я взял первый узел, чтобы развязать. Он не развязывался. Мне понадобилось шесть минут и вилка. Я шёл на совещание по облигациям в галстуке с заломом, и Людмила Аркадьевна, мой новый секретарь, посмотрела на него и спросила:

- Это у вас новое или вас пытались задушить?

Людмиле Аркадьевне шестьдесят три года. Я взял её после того, как моя прошлая секретарша оказалась шпионкой. Она не боится никого, включая меня.

bannerbanner