Читать книгу Сердце не считает (Мария Шефер) онлайн бесплатно на Bookz
Сердце не считает
Сердце не считает
Оценить:

5

Полная версия:

Сердце не считает

Мария Шефер

Сердце не считает

Мария Шефер

Сердце не считает

Серия "Золотая клетка". Книга 2

Глава 1. Трое

Олег

Договор о совместном ведении семейной жизни № 1. Пункт 1.1: "Стороны вступают в брак сроком на один год. Стороны осознают, что поступают странно".

В субботу в шесть вечера финансовому директору звонят только по трём поводам. Банк, налоговая и те, кто ошибся номером. Банк в субботу спит. Налоговая не звонит, она присылает. Поэтому я решил, что кто-то ошибся.

- Ледовский Олег Викторович? - спросил женский голос. Голос был сухой, немолодой и сразу недовольный, будто я уже что-то нарушил. - Отдел опеки и попечительства, город Кострома. Крюкова Зоя Павловна.

Я стоял в дверях оранжереи, которую мой брат построил для своей жены, и с меня текло. Десять минут назад небо обрушилось на их свадьбу. Гости визжали, стулья плавали, мой старший брат нёс невесту на руках через сад и орал "Это не обсуждается" с лицом счастливого идиота. Я спас две бутылки. На мне был галстук с экскаватором, подарок от благодарного коллектива. Меня только что чуть не прошибла слеза, и я был этим очень недоволен.

- Простите, откуда? - сказал я. - Какая опека? Вы ошиблись, у меня нет…

- Я тридцать один год не ошибаюсь, - сказала трубка. - Рябинин Андрей Степанович вам кем приходится?

У меня есть привычка: когда я слышу что-нибудь важное, я продолжаю улыбаться. Это рефлекс, ему двадцать четыре года. Улыбка осталась на месте, и я почувствовал, как она начала остывать.

- Как? - спросил я. За стеклом шумело так, что я заткнул пальцем второе ухо. - Что значит "приходится"? Что с ним?

- Погиб при исполнении. Вы не знали? - Она помолчала. Я услышал, как на том конце что-то булькнуло, как будто она наливала себе из термоса. - Значит, не знали. Седьмого мая, на Волге. Похоронен двенадцатого.

- Кто погиб?.. Андрей? Когда?..

- Я вам сказала когда.

Я посмотрел на кадку с лимоном. Лимон был маленький, зелёный и твёрдый. На листе сидела капля. Она собиралась упасть уже довольно давно и никак не могла решиться.

Седьмого мая, в четверг, я был на Южном квартале и подписывал акт. Двенадцатого, во вторник, ел в "Савве" утку с человеком из Сбербанка. Утка была так себе.

- Олег Викторович, вы меня слышите? Я вас неделю ищу. Вы мне нужны не для соболезнований. У меня на руках заявление, поданное гражданином Рябининым два года назад в установленном порядке, по статье тринадцатой. На случай смерти просит назначить опекуном своих несовершеннолетних детей, всех троих, вас. Вы там указаны. С паспортными данными и номером телефона, по которому я, как видите, наконец дозвонилась.

Мне показалось, что шум воды отодвинулся куда-то далеко. Я услышал свой голос. Голос был хриплый и какой-то посторонний, как у человека, который говорит из соседней комнаты.

- Подождите. Что значит "указан опекуном"? Что значит "трое"?

- Трое значит трое. - Опять булькнуло. - Вы и этого не знали?

- Двое, - сказал я. - У него двое. Девочка и мальчик.

Пауза была короткая, но я, специалист по паузам в переговорах, сразу оценил её качество. В ней помещалось всё, что Зоя Павловна Крюкова думала о людях вроде меня.

- Варвара, тринадцать лет, - прочитала она, и было слышно, что читает она для порядка, а помнит наизусть. - Тимофей, восемь лет. Наталья, три года одиннадцать месяцев. Мать умерла в двадцать третьем. Других родителей у них нет, так уж вышло. Дети сейчас в социальном приюте, и в младшей группе у нас ремонт. Я работаю без выходных. Завтра с двенадцати я на месте. Записывайте адрес.

Я похлопал себя по мокрым карманам в поисках ручки. Ручки не было. Я всю жизнь ношу ручку, и сегодня её не было. Я взял из кадки щепку и нацарапал адрес на этикетке бутылки, потому что моя рука привыкла что-нибудь записывать, когда мне говорят цифры.

Капля упала с листа.

Сзади кто-то смеялся. Дима кричал про чай под дождём. Сергей обнимал свою жену посреди мокрых лимонов и шептал ей что-то в висок, а из гостиной, сквозь ливень, донеслась одна нота, потом другая. Я узнал бы эту мелодию из тысячи. Я не слышал её с девяти лет. Мой отец одним пальцем подбирал на рояле песенку про кота.

Я поставил одну бутылку на пол, а ту, что с адресом, взял с собой. Галстук был мокрый и холодный, как рука утопленника. Мне очень не понравилось это сравнение. Я вышел через боковую дверь и пошёл к машине.

На дорожке, под сосной, стоял Паша. Он только что отнёс в дом Нину Петровну вместе со скатертью и вернулся за каким-то стулом. Мой младший брат посмотрел на моё лицо. На бутылку. На ключи в моей руке. Паше двадцать девять, он был в таких местах, про которые не рассказывает, и он за секунду понимает про человека больше, чем рентгеновский аппарат.

- Пил? - спросил он.

- Я никогда не пью, - сказал я. - Ты разве не заметил? Четырнадцать лет хожу с одним и тем же бокалом.

Он заметил. По его лицу я понял, что он заметил давно. Это было единственное, что удивило меня в тот вечер.

- Куда?

- По делу. Скажи Серёже, что я украл его лучшую бутылку. Пусть целует жену и ни о чём не думает. Это сегодня не его день для плохих новостей.

Паша кивнул и шагнул с дорожки в сторону. Он не спросил, какие новости. В этом и состоит вся прелесть моего младшего брата.

* * *

От Пирогова до Костромы триста шестьдесят километров. Навигатор обещал пять часов десять минут, и я согласился.

Дождь кончился за Сергиевым Посадом. Я ехал в мокром костюме, с включённой на полную печкой, мимо Переславля с его озером, мимо заправок, шашлычных и деревянных церквей. Солнце садилось слева. Майский вечер был такой красивый, что хотелось кого-нибудь оштрафовать.

Я не умею плакать. Это не хвастовство, это техническая особенность, вроде отсутствия слуха. Вместо этого я считаю. Я посчитал, что Андрею было тридцать семь. Посчитал, что мы не виделись семь лет. Посчитал, сколько раз он звонил мне за эти годы, и бросил, потому что с этой цифрой было что-то не так, и я знал что.

Мне было девятнадцать, когда Андрей Рябинин вытащил меня из Волги. Об этом знали трое: он, я и его жена. Официальная версия была такая: сын Виктора Ледовского перебрал на корпоративном круизе и свалился за борт. Я сам её придумал. Она была смешная, и я долго рассказывал её на вечеринках, опуская название реки. А потом я прожил у них целый месяц, в доме с синими наличниками, и ел картошку с постным маслом, и никто в этом доме не знал, что такое EBITDA. Это было лучшее лето в моей жизни. Я никому об этом не говорил, чтобы никто не вздумал его оценить.

Через полгода у него родилась дочка, и он позвонил и сказал, что я буду крёстным. Я спросил: "Почему я?" Он сказал: "Потому что ты мне должен". Он смеялся. Я приехал на крестины на "Порше" и подарил младенцу облигации. Я был очень смешной молодой человек.

Я воспитал трёх крестников и одну собаку, говорил я потом всем подряд. Шутка удалась. Сын банкира, дочь партнёра по гольфу и Варвара Рябинина, которой я каждый год четырнадцатого февраля отправлял курьером конверт. Тринадцать конвертов. Я всегда плачу вовремя.

У Ростова я остановился заправиться и долго стоял у колонки с телефоном в руке. Потом сделал то, что откладывал уже двести километров. Я открыл нашу переписку.

Рябинин Андрей. На аватарке он щурился от солнца, с рыжей бородой, в оранжевом жилете, и держал за жабры какую-то невероятную рыбу. Я пролистал вниз, до самого конца. Там было немного. Одно сообщение. Я и так помнил, какое. Просто я надеялся, что за три года оно как-нибудь исчезло.

Над ним значилось: "Пропущенный вызов", "Пропущенный вызов", "Пропущенный вызов". Четырнадцатое сентября, две тысячи двадцать третий год, 21:40, 21:43, 21:47.

И последнее, синенькое, с моей стороны, отправленное нажатием на одну очень удобную кнопку:

"Перезвоню позже".

Больше в этой переписке ничего не было.

Я закрыл телефон, заплатил за бензин и попросил у девушки на кассе ручку. Просто подержать. Она дала мне ручку с логотипом, и я постоял с ней немного и вернул.

* * *

В Кострому я въехал к полуночи и остаток ночи просидел в машине у кладбищенской ограды, потому что не смог придумать, куда ещё мне нужно. Через Волгу я не поехал. Мост там длинный, а по ночам вода внизу чёрная. Я на неё не смотрю. Это у меня тоже техническая особенность.

Светало рано. В шесть я вышел и пошёл искать среди берёз. Искать пришлось недолго. Такую гору венков видно издали: красные ленты, белые ленты, спасательный круг, МЧС России, "от экипажа", "от учеников седьмого Б", "от мамы Егора". И крест, ещё жёлтый, пахнущий смолой, и на кресте фотография.

Он щурился от солнца.

На оградке сидел старик в брезентовой куртке и что-то подкручивал отвёрткой. Рядом стояла вторая могила, на которой трава уже успела вырасти и была аккуратно подстрижена. "Рябинина Елизавета Николаевна". Он не обернулся.

- Ты кто будешь? - спросил старик. - В галстуке.

Я посмотрел вниз. На моей груди по мокрому шёлку ехал маленький жёлтый экскаватор.

- Ледовский, - сказал я.

Отвёртка остановилась. Старик медленно повернул голову. Лицо у него было как старое весло. Он оглядел мои туфли, брюки, галстук, посмотрел мне в глаза и сплюнул под ноги, совершенно без злобы, как сплёвывают, когда прогноз подтвердился.

- А, - сказал он. - Этот.

- Вы меня знаете?

- Михалыч я. Моторист на "Стрелке". Шестнадцать лет с ним на одной воде. Тем летом я от тебя через два дома жил, да ты по сторонам не глядел. - Он снова взялся за винт. - Он всё говорил: "Вот случись что, Олег приедет". Лиза болела, он говорил: "Олег приедет". Ну. Девять дней позавчера отвели. Опоздал, значит. Приехал.

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь. Я всегда что-нибудь говорю. Это мой главный актив. Я сказал пять тысяч шуток на пяти тысячах совещаний, я шутил в кабинете у следователя, я шутил на похоронах.

В голове было совершенно пусто и очень чисто, как в новом офисе.

- Как он… - сказал я. - Что там было?

Михалыч докрутил винт и попробовал пальцем.

- Пацаны на лодке пошли, трое, в грозовой фронт, дураки. Перевернуло у Стрелки, на стрежне. Вода семь градусов. Двоих он вытащил. Я на катере стоял, принимал. Говорю: Степаныч, хватит, синий уже, дождись вторых. А третий там бултыхается, пятнадцать лет пацану. Он посмотрел на меня так и нырнул. Пацана под мышки, подвёл, вытолкнул мне под руку. Я пацана за шиворот, втащил, оборачиваюсь… - Он замолчал и подержал отвёртку в руке, глядя на неё. - А воды полно, а его нету. Девятого у Красного нашли. Сердце, сказали. Холодовой шок. Двое суток искали всей станцией.

Берёзы над нами шумели мелкой новой листвой. Где-то далеко ударил колокол, один раз.

- Там дети, - сказал я. - Там трое детей.

- Да ну? - сказал Михалыч и посмотрел на меня с большим интересом. - Что ты говоришь. А мы и не знали.

Он собрал инструменты в тряпицу, поднялся, держась за оградку, и прошёл мимо меня. От него пахло соляркой. В двух шагах он остановился.

- Варька к нему приходит, - сказал он, не оборачиваясь. - Из приюта убегает и приходит. Ты с ней поосторожнее, господин. Она у нас не для слабонервных.

* * *

Социальный приют занимал двухэтажное жёлтое здание с решёткой на первом этаже и детским рисунком солнца на стене. Солнце рисовал кто-то без особой надежды. Пахло хлоркой, капустой и чужими вещами. Я дошёл до середины коридора, и что-то у меня в груди плотно сжалось. Я давно заметил это за собой в зданиях, где пахнет хлоркой, и никому об этом не докладывал.

Зоя Павловна Крюкова оказалась ростом мне по локоть. Маленькая сухая старуха с седым пучком, в синей вязаной кофте, за столом, заваленным папками, рядом с огромным китайским термосом в цветочек. Она посмотрела на меня снизу вверх поверх очков, и я, человек, которого в ЦБ называют "этот ужасный Ледовский", вдруг почувствовал, что у меня не сданы тетради.

- Садитесь. Что это на вас?

- Галстук с экскаватором. Я со свадьбы.

- Чьей?

- Брата.

- Поздравляю, - сказала она тоном, которым объявляют выговор. - Паспорт. Судимости? Хронические заболевания? Наркотики, алкоголь? Женаты? Дети есть? Какая площадь жилья? Кто будет сидеть с ребёнком трёх лет, когда вы на работе? Сколько часов вы работаете?

Я отвечал. Судимостей нет. Хроническое заболевание - финансовая отчётность. Не женат. Детей нет, насколько мне сообщали. Двести сорок квадратных метров на пятьдесят восьмом этаже. Часов в неделю - я прикинул - примерно восемьдесят пять.

Она записала "85" и обвела кружочком. Это был самый страшный кружочек в моей жизни.

- Зоя Павловна, - сказал я и подался вперёд, положив локти на стол. Это была моя переговорная поза номер два, "Давайте решим всё как разумные люди". - Я очень ценю вашу работу. Андрей был мне… Я его друг. Я понимаю, что произошло. Послушайте, что я предлагаю. Я не гожусь в опекуны, это очевидно, вы сами обвели мне это кружочком. Но я могу другое. Я найду им лучшую семью в этой области, какую вы одобрите. Я полностью оплачу всё: жильё, школу, врачей, университеты, хоть три Оксфорда. Я открою на каждого счёт. Я подпишу что угодно. Они ни в чём никогда не будут нуждаться. Назовите сумму, и вопрос закрыт.

Зоя Павловна налила себе из термоса в крышку. Подула. Отпила. Потом достала из папки лист, положила передо мной и развернула ко мне пальцем.

Это был бланк, заполненный от руки. Я знал этот почерк. Круглый, неторопливый, буквы как поплавки на воде. Он писал так в школьной тетрадке, в которой мы считали его зарплату в то лето: у него выходила двадцать одна тысяча, а у меня не сходилось.

"…в случае моей смерти прошу назначить опекуном моих детей Ледовского Олега Викторовича, который обязан и сможет их воспитать".

Одно слово в этой строчке было подчёркнуто дважды. Не "обязан". "Воспитать".

- Я читала это заявление тридцать раз, - сказала Зоя Павловна. - Андрей Степанович у меня вот на этом стуле сидел. Я его спросила: вы человека-то хорошо знаете? Он богатый, говорите, а вы ему нужны? Он мне: "Зоя Павловна, не беспокойтесь. Он сначала предложит денег". - Она посмотрела на меня поверх крышки. - Он написал не "оплатить", гражданин Ледовский. Он написал "воспитать". Деньги ваши оставьте себе. Пойдёмте.

* * *

Она сидела на подоконнике в конце коридора, спиной к стеклу, и читала. Длинная, худая, в чёрной водолазке, с тёмной косой толщиной в мою руку и в очках. На вид ей было лет сорок. У детей такого не бывает: у неё было лицо заведующей складом, которая видела все ваши накладные.

Она дочитала абзац. Заложила страницу пальцем. Посмотрела на меня. На туфли. На галстук с экскаватором. Этот взгляд, только с другого конца, я уже видел сегодня утром у могилы, и у меня возникло чувство, что старик и эта девочка согласовывали его между собой.

- Вы крёстный, - сказала она.

Голос у неё был низкий и совершенно ровный.

- Здравствуй, Варя, - сказал я. Я вдруг понял, что последний раз видел её в шесть лет, издали, через окно машины, на больничной парковке. - Я…

- Вы опоздали на тринадцать лет.

Зоя Павловна рядом со мной беззвучно отхлебнула из крышки.

- Я знаю, - сказал я.

- Сколько вы им предложили? - спросила Варя.

Я подумал, что ослышался.

- Что?

- Денег. Папа сказал, что вы предложите денег. Я хочу знать, сколько. Для статистики. - Она сняла очки, протёрла их подолом и надела обратно. Движение было настолько знакомое, что у меня свело шею: так протирает очки мой отец. Так теперь протираю я. - Вы откажетесь, господин финансовый директор. Это нормально, мне не обидно. Папа ошибся. Он вообще плохо разбирался в людях, он всех считал хорошими. Зоя Павловна, у вас в синей папке есть бланк отказа, дайте ему, пусть он успеет на обед.

Она открыла книгу. Это был учебник по теории вероятностей.

Меня только что уволили. Причём сделал это человек ростом метр шестьдесят в заштопанных носках, и я, к собственному изумлению, не нашёлся что ответить.

Что-то вцепилось мне в ногу.

Я опустил глаза. Из-за батареи, из-под подоконника, выбралось круглое существо с белыми волосами дыбом. На нём не было платья. На нём была мужская тельняшка, подвязанная на животе бечёвкой, и она волочилась по полу. Под мышкой существо держало тряпичную рыбу, сшитую из выцветшего брезента. Другой рукой оно держалось за мою штанину. Оно задрало голову и изучило меня снизу, с высоты примерно моего колена.

- Ты кто? - спросило оно.

- Я Олег Викторович, - сказал я и опустился перед ней на пол. Колени щёлкнули. В книгах пишут, что с детьми надо говорить на уровне глаз. Я сам рассказывал об этом брату. - А ты, значит, Наталья.

Она подумала. Положила рыбу на пол. Обстоятельно взяла мою руку обеими ладошками, тёплыми и липкими, поднесла к лицу, словно собиралась поцеловать, и изо всех сил укусила меня за большой палец.

Я не закричал. Я горжусь этим до сих пор. Зубы у неё были мелкие, острые, как у хорька. Она подержала, разжала челюсти, осмотрела работу и подняла на меня спокойные голубые глаза.

- А ты когда умрёшь? - спросила Наталья Андреевна Рябинина.

Я стоял на коленях в коридоре приюта, с кровью на большом пальце, в галстуке с экскаватором. Варя за своей книгой не шевельнулась. Только страницу перевернула, и я мог бы поклясться, что с удовлетворением.

- По плану лет через пятьдесят, - сказал я хрипло. - Но после нашего знакомства возможны корректировки.

- А папа умер, - сказала она и подобрала рыбу. - Сазан хочет пить.

И пошла по коридору, волоча за собой полосатый подол.

Я поднялся. Вынул платок. И только тогда заметил, что мы здесь не одни.

В дальнем конце, у двери, на полу сидел мальчик. Маленький, светлый, с оттопыренными ушами. Перед ним на линолеуме лежал шнурок, вынутый из его собственного ботинка. Руки мальчика двигались сами, быстро и точно, как у взрослого: петля, ещё петля, конец под низ, затянуть. Развязать. Петля. Он смотрел на меня.

Он смотрел на меня и не отводил глаз, серых, очень спокойных, с тем особенным прищуром, как будто ему всё время светило солнце.

Я держал платок. Я забыл, зачем я его достал.

Этот взгляд я впервые увидел на мокром песке, в темноте, четырнадцать лет назад. Рыжий парень в оранжевом жилете смотрел на меня сверху вниз, пока я выплёвывал на берег Волгу. И я, синий, трясущийся, с полными лёгкими воды, сын Виктора Ледовского, спросил у него, стуча зубами, первое, что пришло мне в голову.

"Сколько я вам должен?"

- Тимофей, - сказала Зоя Павловна негромко. - Поздоровайся. Это Олег Викторович.

Мальчик затянул узел. Опустил глаза.

- Он не поздоровается, - сказала она, не меняя выражения лица. Отпила из крышки. - Он седьмого мая перестал разговаривать. Был у невролога, был у психолога. Говорить может. Не хочет. Ни с кем, ни слова. Старшая по ночам вылезает через окно и лезет по трубе в младшую группу к сестре, я им там уже решётку поставила, так она её подпилила. Разводить их нельзя, а у меня два корпуса. - Она закрутила термос, и я впервые услышал в её голосе что-то кроме выговора. - Тётка взяла их на неделю и через неделю вернула. Я вам вот что скажу, гражданин Ледовский. Бланк отказа у меня действительно в синей папке. Можете взять. Подпишете, и обед у нас в час.

В коридоре было очень тихо. Гудела какая-то лампа. Далеко-далеко шлёпали по линолеуму босые пятки и волочилась тельняшка.

Мой отец говорит: Ледовские не проигрывают. Сам я считаю это не девизом, а диагнозом. Я ненавижу быть должным. Это всё, что я про себя знаю точно. Я никогда в жизни не просрочил ни одного платежа.

Варя перевернула страницу. Она даже не смотрела в мою сторону. Она уже всё про меня посчитала, и у неё сходилось.

- На неделю, - услышал я свой голос. - Или на две. Пока я не найду нормальный вариант. Где подписывать?

Вот так я и совершил самую большую ошибку в своей профессиональной карьере. Я принял решение без финансовой модели.

* * *

Ночевать я поехал в гостиницу у самого вокзала, подальше от реки. Сел на кровать. Снял наконец галстук и долго держал его в руке. Палец распух и пульсировал. Экскаватор ехал в никуда.

Я снова открыл переписку.

"Перезвоню позже".

Какая глупость, подумал я. Он же не прочитает. Телефон его, наверное, на дне Волги. Телефон, наверное, уже отключён. Я финансовый директор, я взрослый человек, я не пишу покойникам. Это нерационально.

Я надел очки.

Отчёт № 1.

Получатель: Рябинин А. С.

Период: с 16 по 17 мая.

Активы: дети, трое. Третьего ты в заявлении указал, а мне не сообщил. Некорректное раскрытие информации.

Пассивы: я. Палец.

Вывод: ты идиот. Ты что, никого лучше не нашёл? Какого чёрта, Андрей.

Прошу дать письменные разъяснения.

Я нажал "Отправить" и посмотрел на экран.

Рядом с сообщением появилась одна маленькая серая галочка. Отправлено. Вторая, та, что значит "прочитано", не появилась.

Я посмотрел на неё ещё немного и выключил свет.

Глава 2. Единорог

Соня

Пункт 3.2: "Сторона 2 не обязана улыбаться Стороне 1 вне присутствия органов опеки".

В голове единорога на одиннадцать градусов жарче, чем в остальной Москве. Это не наука. Это мой личный замер, и проводила я его собственной головой.

Голова весит четыре килограмма. Смотреть надо через дырку в шее, поэтому мир ты видишь снизу, кусками: чьи-то колени, край скатерти, туфли за цену моей почки. Рог крепится на проволоке и в самый неподходящий момент клонится вбок, и тогда ты уже не единорог, а единорог после тяжёлой жизни. Хвост натирает. В агентстве "Праздник-Люкс" это называется "премиальный ростовой персонаж", и за час такого персонажа клиент платит девять тысяч, из которых персонаж получает две.

Была суббота, двадцать третье мая, четвёртый час дня, и я третий час скакала по лужайке на Рублёвке.

Мирону Эдгаровичу исполнялось шесть лет. Я знаю, что Эдгаровичу, потому что в техзадании так и было написано: "Именинник - Мирон Эдгарович". На лужайке стояли шатёр, шоколадный фонтан, карликовый пони с заплетённой гривой, диджей, два фокусника, клоун-шпагоглотатель из Минска и торт в четыре яруса в виде футбольного поля. Тридцать детей носились по траве, как шарики в лототроне. Мамы сидели под зонтами и пили что-то бледное. Я успела заметить, что подарки разгружали из машины двое грузчиков.

А именинника не было.

За восемь лет я поработала на двух тысячах детских праздников и знаю точно, где искать именинника, если он пропал. Я сделала ещё один круг, для порядка лягнула воздух и двинулась к шатру. Подняла копытом край скатерти на столе с закусками.

Под столом сидел мальчик в маленьком белом смокинге с бабочкой. Он сидел на корточках, прижав к животу надутого гелием дракона, и смотрел на меня серьёзно и устало, как смотрят на контролёра в троллейбусе. Глаза у него были красные.

Первое правило "Праздник-Люкс": персонаж не снимает голову. Второе: персонаж не разговаривает, у него озвучка на колонке, "иго-го, ребята, все ко мне". Третье: персонаж не вступает в контакт с заказчиком и не отвечает на телефон. За восемь лет я нарушала их столько раз, что Жанна, наш менеджер, завела на меня отдельную папку.

Я встала на колени, залезла под стол, насколько пустил рог, и опустила скатерть за собой. Стало темно и душно. Я постучала копытом по ножке стола. Два раза, вежливо.

Мальчик посмотрел на копыто.

- Можно войти? - спросила я из дырки в шее своим обычным голосом.

Он долго молчал. За скатертью диджей предлагал всем поднять руки выше.

- Ты разговариваешь, - сказал он.

- Только под столами. На лужайке мне нельзя, меня там лошади засмеют. Можно?

Он подумал и подвинул дракона. Я села рядом. Голова упёрлась рогом в столешницу, и я почувствовала, как проволока начинает клониться.

Мы посидели. Я не спрашивала, что случилось. Этому я научилась не здесь и не сразу: взрослый всегда первым делом спрашивает, что случилось. А у человека под столом, как правило, нет ответа на этот вопрос. Если бы он был, человек сидел бы за столом.

- Папа сказал, что придёт, - сказал наконец Мирон Эдгарович.

- Угу.

- Он сказал в три. Сейчас уже три?

- Сейчас половина четвёртого.

- Он купил мне настоящий квадроцикл. Мне нельзя на нём ездить, у меня ноги не достают. - Он потрогал бабочку. - Мне не нравится пони. Он кусается. Я боюсь шариков, когда лопаются. А няня сказала, что день рождения бывает только раз в году и надо быть весёлым на фото.

Я сняла копыто, потому что в копыте нельзя делать одну вещь. Сунула руку за пазуху, под плюш, в карман на футболке, и вынула маленький красный поролоновый шарик с прорезью. Надела его на палец и протянула мальчику в темноте.

123...7
bannerbanner