
Полная версия:
Сердце не считает
- Я не знаю, - ответил я.
Я и правда не знал. Вечером я встал в дверях комнаты, которую мы отвели мальчику. Он сидел на полу. Перед ним лежал шнур от жалюзи, на коленях у него спал Аудит. Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Я, наверное, должен был что-то сказать про имущество. Вместо этого я снял галстук, вошёл, положил его на пол рядом с ним и вышел.
Утром галстук висел на ручке моей двери. На нём был один аккуратный маленький узел посередине. Я не знаю, что он значил. Я в нём и пошёл.
* * *
- Вы платите за присмотр сто пятнадцать тысяч в день, - сказала Варя.
Было девять вечера той самой пятницы, Вера Анатольевна только что отбыла в одном ботинке. Я сидел на кухне. В моей кухне теперь пахло луком. Варя в первый же день сходила в магазин с моей карточкой, которую ей никто не давал, и с тех пор на индукционной панели за миллион, которой я ни разу не пользовался, что-то всё время варилось в единственной кастрюле, тоже ею купленной. Она поставила передо мной тарелку с картошкой и села напротив. Рядом с собой положила тетрадь в клетку.
- Сто пятнадцать тысяч в день за то, что я делала три года бесплатно, - продолжила она. - Я подготовила выписку. Вот здесь вы переплатили за продукты с доставкой. Вот здесь вы заплатили за ковёр, который никому не нужен. Мне не нужна няня. Тиму няня не нужна. Наташу я могу вести сама, она меня слушает. Вы могли бы просто не приходить домой, как раньше. Мы бы вам не мешали.
- Тебе тринадцать лет, - сказал я.
- Я в курсе.
- Тебе положено… - Я посмотрел в книгу про психологию, которая лежала у меня на столе. Она заканчивалась на семи годах. - Не знаю. Что вам положено в тринадцать лет? Переживать из-за прыщей?
Она посмотрела на меня через очки, как смотрят на ошибку в третьем знаке после запятой.
- У вас в компьютере есть файл, - сказала она. - "Кострома_семьи_критерии.xlsx". Вы не поставили пароль. Шестнадцать строк: возраст, жильё, педагогическое образование, вес от нуля до десяти. Сегодня там добавились две новые семьи. Можете не прятать, я не обижаюсь. Я просто хотела спросить: мы туда поедем вместе или вы нас тоже раздельно считаете? Потому что в столбце "готовы взять троих" у вас пусто.
Она сказала это тем же ровным голосом. Я впервые заметил, что на тетрадке у неё очень сильно сжаты пальцы, так что побелели костяшки.
Картошка была жареная, с луком, чуть подгорелая с одного края. Точно такую я ел в то лето за столом с клеёнкой.
- Ешьте, - сказала Варя и встала. - Завтра тридцатое. Вы не знаете, что завтра, у вас не в календаре. Завтра Наташе четыре года. Папа делал ей торт из блинов с вареньем. Я сделаю сама. Вам не надо ничего делать.
Она вышла. Я остался с тарелкой.
Я съел всё. Потом надел очки, открыл ноутбук. Файл действительно был там. В столбце "готовы взять троих" действительно было пусто.
Значит, завтра день рождения. Это я, по крайней мере, умел. Если я что-то умею на этом свете, то это закрывать вопросы. Я воспитал трёх крестников! Я знал, как это делается: нужен подарок, торт и кто-то, кто сделает детям весело на два часа.
Я позвонил Людмиле Аркадьевне в десять вечера. Она взяла трубку на втором гудке и сообщила, что все агентства Москвы занесли меня в реестр вместе с адресом. Потом сказала, что сестра-хозяйка в одной клинике знает какую-то медсестру, и предложила мне удвоить ставку.
Потом я поехал в "Детский мир", работавший до одиннадцати, и провёл там сорок минут. В багажник влезли кукольный дом выше меня ростом, электромобиль с настоящим двигателем и плюшевый слон за сто двадцать тысяч. На кассе меня спросили, какой у меня бюджет. Я позвонил брату.
- Сними с кредитки руку, - сказал Сергей.
Я слышал, что он улыбается. Он ждал этого звонка две недели. Он, наверное, отрепетировал.
- Положи всё обратно, Олег. Послушай меня. Я воспитал одного сына. Если ты притащишь на день рождения слона больше самого ребёнка, ты будешь не… ну, кто ты там. Ты будешь Дед Мороз. Что у тебя есть такого, чего нет в магазине?
Я стоял на парковке у открытого багажника. Майская ночь пахла липами. Я хотел ответить что-нибудь смешное.
Я подумал, долго и честно, как думаю над балансом.
- Ничего, - сказал я.
На том конце помолчали.
- Вот об этом и поговорим, - сказал брат тихо. - Спокойной ночи.
Слона я всё-таки купил. И дом. И электромобиль.
Ночью я проснулся от того, что на меня смотрят. Третий час. Город горел внизу, как перевёрнутое небо. Рядом с кроватью, на уровне моего лица, в темноте белела круглая голова.
Сердце стукнуло и встало. Я понял инструктора спецназа.
- Сазан хочет пить, - сказала Наталья Андреевна.
Я сел. Я ещё не проснулся, и поэтому не стал спорить. Я прошёл на кухню, она протопала за мной. Налил воды в салатник, единственную подходящую ёмкость. Она подумала, взобралась на табуретку и торжественно опустила рыбу в воду. Брезент потемнел. Мы постояли и посмотрели, как рыба лежит на дне.
- Папа её сшил, - сказала она. - Папа на воде.
Я держался за край стола. Стекло было холодное.
- Да, - сказал я.
- Он умер, - сообщила она, не поворачивая головы. - Варя сказала. Он там лежит, в земле, а сам на воде. Когда я буду четыре, он придёт?
Несколько часов назад я стоял на парковке и был уверен, что у меня нет ничего, чего нет в магазине.
- Нет, - сказал я. - Не придёт, Наталья. Он бы очень хотел. Но нет.
Она кивнула. Как будто это был нормальный деловой ответ. Вынула из салатника мокрую рыбу, прижала её к животу, и тельняшка немедленно промокла. Сползла с табуретки, подошла и взяла меня за палец. За тот самый, с заживающим укусом.
- Викторыч, - сказала она. - Пойдём спать. Я боюсь, тут нет земли.
Откуда она это взяла, я понятия не имею. Вероятно, у Гриши. Я лежал на спине на самом краю кровати шириной два метра, не смея пошевелиться, а рядом со мной, закинув на меня горячую ногу, спало существо в мокрой тельняшке и сопело. Рыба капала мне на грудь. Было четыре часа ночи. Я, наверное, должен был что-то чувствовать. Но я просто лежал и считал капли.
* * *
Варин торт из блинов стоял посреди стола, кривой и очень высокий. Вокруг него, на стекле, блестели следы варенья. Было два часа дня. Кукольный дом занимал половину гостиной. Слон стоял у окна и смотрел на Москву. Дети сидели по разным углам: Варя с книгой, Тимофей на полу с верёвкой и таксой, а Наталья Андреевна, узнав от меня, что сегодня ей четыре, но ничего не изменилось, ушла под стол вместе с Сазаном и не выходила оттуда уже час.
Мне было тридцать три года, и я был финансовым директором. Я стоял посреди собственной гостиной с бумажным колпаком в руке, не зная, куда его надеть.
В дверь позвонили. Потом постучали. Это показалось мне странным: дверь я оставил открытой для курьера, я мог видеть её из гостиной. На пороге, в проёме, загораживая собой весь свет из лифтового холла, кто-то стоял.
Это был единорог. Рост примерно мне по грудь. Серо-белый плюш, потрёпанная грива, рог, скособоченный вправо, как у животного, которое повидало жизнь. Он стоял на задних ногах, и я заметил, что из-под плюшевых штанин у него выглядывают два носка. Один был в полоску. Другой с пингвинами.
Единорог поднял копыто и постучал по открытой двери. Два раза.
- Можно войти? - спросила дырка у него в шее очень усталым женским голосом.
Отчёт № 2.
Получатель: Рябинин А. С.
Период: с 18 по 30 мая.
Расходы: 1 340 000 рублей. Няни - 7. Укусы - 11. Галстуки - 62. Слон - 1.
Доходы: картошка с луком.
Вывод: две недели истекают. Семьи найдено ноль. Твоя старшая дочь нашла мой файл. Твоя младшая спит у меня на голове. Твой сын завязывает мне какие-то узлы, и я не понимаю, что это значит. Ты всё это умел. Как?
Статус: доставлено. Одна галочка.
Глава 4. Можно войти?
Соня
Пункт 5.6: "Перед тем как войти в детскую, Стороны стучат. Даже если дверь открыта. Особенно если дверь открыта".
Лифт в этой башне поднимается на пятьдесят восьмой этаж за сорок две секунды. У меня заложило уши, а рог зацепился за потолочную панель. Охранник внизу, увидев меня, спросил, к кому я, и когда я сказала "к Ледовскому", посмотрел на единорога с таким глубоким человеческим сочувствием, что мне стало не по себе.
Я постучала. Дверь была открыта, но это ничего не меняет.
- Можно войти?
В проёме стоял мужчина. Сквозь дырку в шее я увидела сначала его тапочки. То есть это были не тапочки: он был в носках, тёмно-синих, парных, очень приличных, и на одном носке прилипла вареньем какая-то крошка. Потом джинсы. Потом белая рубашка с закатанными рукавами. Потом в руке у него обнаружился бумажный праздничный колпак, который он держал, как держат чужую шляпу на поминках.
Я запрокинула голову, насколько позволял рог. Лицо у него было длинное, умное и какое-то помятое, будто оно всю ночь считало. Русые волосы торчали. На большом пальце правой руки был пластырь. Глаза серо-зелёные, красноватые по краям, и они смотрели на меня с очень странным выражением. Я потом долго думала, как его назвать. Так смотрят на счёт в ресторане, в котором всё-таки есть ошибка, но уже всё равно.
- Единорог, - сказал он.
- Премиальный ростовой, - сказала я.
- Вы меня извините. Я должен уточнить. Вы случайно не на меня работаете?
- На Людмилу Аркадьевну, - сказала я. - Двадцать тысяч за два часа. Она сказала, что вы всё поймёте.
- Тогда входите, - сказал он и посторонился. - Вы вовремя. Дети там. Именинницу зовут Наталья Андреевна, ей четыре, есть особенности. Нужно, чтобы было весело. Если получится, сделайте несколько фото, это для отчётности перед опекой. Я буду вон там, у меня через сорок минут созвон с Цюрихом.
Вот, подумала я с каким-то даже облегчением. Вот он, родной. Эдгар номер два. "Нужно, чтобы было весело". Я перехватила сумку с колонкой и шагнула внутрь.
Я бывала в разных домах. Я скакала на лужайках, где трава была дороже моего образования, и в особняках, где унитазы стоили как автобус. Но такого я ещё не видела. Передо мной лежал огромный белый зал, залитый светом, и вместо одной стены в нём была Москва, вся, до горизонта. Было очень чисто и очень пусто, как в аэропорту после эвакуации. На всех углах белели мягкие накладки, на лестнице висела сетка. Посреди зала стоял кукольный дом ростом с баскетболиста, рядом красный электромобиль с ценником, а у окна, спиной к нам, стоял плюшевый слон и смотрел вниз. У него был такой вид, будто он думает, не шагнуть ли. Это был самый одинокий слон, которого я встречала.
Пахло подгоревшими блинами.
За восемь лет я научилась считывать детский праздник за пять секунд, как сапёр. Здесь я насчитала трёх детей и ни одного шарика.
На лестнице, за сеткой, поджав длинные ноги, сидела девочка в чёрной водолазке. Тёмная коса, очки, книга. Она подняла на меня глаза, медленно оглядела от рога до копыт, и я почувствовала, что мне сейчас поставят оценку и что я заранее не согласна. Подростков на такие праздники не загоняют. Значит, она здесь не гость. На полу у дальнего окна сидел мальчик, совсем маленький, светлая голова, большие уши. У него на коленях спала старая седая такса. Он что-то делал руками с куском верёвки, и он даже не посмотрел на меня. Я работаю с детьми восемь лет. Это было не то "не посмотрел", которое бывает у обиженных. Это было так, как если бы в комнате не было вообще никого, кроме него и верёвки. У меня по спине под плюшем прошла холодная волна. Я видела этот взгляд на шестом этаже.
На столе стоял высокий кривой торт из блинов. Четыре незажжённых свечки. Именинницы не было.
Ну конечно, не было.
Я поставила сумку. Не стала включать колонку. Пересекла зал, стуча копытами по камню, и никто не сказал мне ни слова. Опустилась на колени у стола. Скатерти тут не было, стол был из толстого стекла, и всё, что происходило под ним, было видно, как в аквариуме.
Под столом, на полу, сидела маленькая круглая девочка с белыми волосами дыбом. На ней была мужская тельняшка, подвязанная бечёвкой. Вместо бантов, вместо платья с рюшами, которое я в этих домах видела две тысячи раз. Тельняшка была заштопана на локте большими мужскими стежками и очень хорошо постирана. Девочка держала на коленях рыбу из брезента и смотрела на меня сквозь стекло, неподвижно и без малейшего удивления.
У меня что-то случилось с дыханием.
Я подняла копыто и постучала по ножке стола. Два раза.
- Можно войти?
Она посмотрела на копыто. На рог. Подумала. Голубые глаза у неё были совершенно спокойные.
- Нет, - сказала девочка.
Клянусь, я чуть не заплакала от радости.
- НЕТ! - заорала я через дырку на весь этот аэропорт и вскинула передние ноги. - Вы слышали?! Мне сказали "нет"! Какое отличное "нет"! Первый сорт! Я его забираю!
Я вскочила, сделала победный круг вокруг стола, цокая и взбрыкивая, споткнулась о собственный хвост, замахала копытами и со всего размаха рухнула на спину на белый камень.
Удар был такой, что у меня лязгнули зубы. Голова весом четыре килограмма слетела с плеч, покатилась по полу, описала широкую дугу и остановилась у ног мальчика, уставившись на него стеклянным глазом.
Настала тишина.
Я лежала на полу в плюшевом теле, с красным мокрым лицом и волосами во все стороны, и смотрела в потолок. Потолок был очень далеко. Мужчина с колпаком застыл на полпути к своему Цюриху. Девочка на лестнице закрыла книгу. Я услышала шлёпанье. Из-под стола показался белый хохолок, потом щёки. Круглое лицо нависло надо мной и внимательно изучило.
- У тебя голова отвалилась, - сказала девочка.
- Да, - сказала я. - Ужас какой. Бывает. Ты не видела, куда она пошла?
- Вон. - Она показала рыбой. - А это чья голова?
- Эта? - Я потрогала себя за щёку. - Запасная. Сейчас посмотрю. Ну да, запасная, старая уже. Не очень удачная.
Она присела на корточки, взяла меня за нос двумя пальцами, тёплыми и липкими от варенья, и подёргала, проверяя крепление. Я разрешила. Потом она наклонилась ещё ближе. От неё пахло блинами и мокрым брезентом.
- Ты умерла? - спросила она с интересом.
- Немножко.
- А когда совсем умрёшь?
Я услышала, как у меня за головой кто-то резко втянул воздух. Мужчина. Он как будто хотел что-то сказать, но передумал.
На шестом этаже этот вопрос мне задавали чаще, чем "как дела". Шёпотом, в лоб, между шашками и щелбанами. Есть только одна вещь, которую нельзя делать, когда ребёнок спрашивает тебя про смерть: нельзя пугаться. Он сразу поймёт, что это страшно настолько, что даже большие боятся.
- Не знаю, - сказала я. - Никто не знает. Я бы хотела попозже, у меня дела. А ты?
Девочка подумала.
- Я потом, - сказала она. - Папа умер уже. Он на воде. Это его. - Она потрогала тельняшку.
- Хорошая, - сказала я. - Сразу видно, что папина. Можно потрогать?
- Нет.
- Ура! - сказала я слабым голосом с пола. - Второе "нет". Мне сегодня страшно везёт.
И тут я услышала звук, которого в этом белом зале, кажется, не было с самого его открытия. Коротко, хрипло, как будто кто-то икнул. Девочка смеялась. Она сама удивилась. Она посмотрела на меня с недоверием, затем обернулась на рыбу, и её щёки поднялись, глаза сузились в две щёлочки, и она, четырёхлетняя, в отцовской тельняшке, с мокрым Сазаном в кулаке, засмеялась снова и плюхнулась попой на камень.
На лестнице девочка с косой не шелохнулась. Только книга у неё в руках почему-то начала дрожать.
* * *
Правило третье. Клоун всегда проигрывает.
За следующий час я проиграла Наталье Андреевне Рябининой всё, что можно. Я проиграла ей в гляделки. Я проиграла ей в "кто быстрее залезет под стол", застряв в плюшевых штанах, отчего мне пришлось снять нижнюю часть единорога и остаться в трениках и разных носках. Она ткнула пальцем в носки, и я с ужасом обнаружила, что они разные, и мне стало за них ужасно стыдно. Я проиграла ей в "сколько будет два плюс два". Она сказала "сто", и я сказала "ого". Я потеряла свою голову ещё четыре раза. К середине второго часа она сидела на мне верхом и командовала, а рыба лежала у меня на животе и "пила", и я узнала, что её зовут Сазан, что папа сшил её из старой куртки и что я теперь называюсь "Нос". Я достала из кармана красный нос, просто чтобы высморкаться. Я всегда ношу его с собой. Она отобрала его, надела на рыбу, и я проиграла и нос тоже.
Мальчика я не трогала. Даже не посмотрела в его сторону ни разу. Я только постепенно, по чуть-чуть, в ходе всей этой войны, перемещалась по залу, пока не оказалась метрах в двух от него, спиной. Села на пол. Вынула из своего единорога хвост, который давно на честном слове держался на липучке, и стала пытаться его привязать обратно какой-то верёвочкой от костюма. Завязала бантик. Он развязался. Завязала два бантика. Хвост упал. Я тяжело вздохнула, сказала хвосту "Ну что ты будешь делать" и попробовала снова, высунув язык, самым тупым и безнадёжным способом, каким только можно завязать верёвку.
Не поворачиваться. Главное, не поворачиваться.
Прошло минуты три. За спиной что-то тихо зашуршало. Такса вздохнула.
На мой хвост легла чья-то маленькая рука. Вторая забрала у меня верёвку.
Я не шелохнулась. Я, кажется, вообще перестала дышать. Пальцы были холодные и очень ловкие, с обкусанными ногтями. Они обошли хвост, пропустили конец в петлю, вокруг, обратно. Затянули. Я краем глаза увидела серый рукав. Хвост теперь сидел так, будто родился здесь. Рука полежала на нём ещё секунду и исчезла.
- Спасибо, коллега, - сказала я в пространство. Обычным голосом, без ахов и восторгов. - Хороший узел.
И всё. Я не обернулась, не улыбнулась и не сказала ему, какой он молодец. Я встала и пошла проигрывать дальше. Ноги подо мной почему-то были как ватные. Когда я дошла до стола, то заметила, что мужчина смотрит на меня. Он так и стоял посреди зала, с телефоном в руке, и телефон звонил, у него на экране было написано "Цюрих". Он снял трубку и сказал, не отводя от меня глаз: "Да. Да, я слушаю. Перенесите". И отключился.
Я подошла к лестнице. Девочка смотрела на меня сверху вниз. Вблизи я увидела, что ей совсем мало лет. Вокруг глаз у неё лежали такие тени, какие бывают только у мам в отделении, на третью неделю.
- Сколько вам платят? - спросила она.
- Двадцать тысяч, - сказала я. - За два часа. Много. Мне очень нужно.
Она заметно удивилась. Я подозреваю, что это случалось с ней нечасто. Семь предыдущих взрослых, наверное, отвечали, что дело не в деньгах.
- Через два часа вы уйдёте, - сказала она.
- Да.
- Тогда зачем ей к вам привыкать?
Голос у неё был совершенно ровный, а вопрос был хороший. Лучший вопрос из всех, что мне задавали на этой работе. Я задаю его себе в лифте примерно каждый четверг.
- Потому что два часа - это тоже время, - сказала я. - Тут других нету. Кто пёк торт?
- Я.
Я подошла к столу, отломила блин с края и съела. Она следила за мной, не мигая.
- Подгорел, - сказала я. - С одной стороны. И соли многовато.
Девочка молчала довольно долго. В углу её рта что-то чуть-чуть, совсем немного дрогнуло.
- Я знаю, - сказала она. - Сковородка плохая. Спасибо.
Я думаю, это был первый честный разговор, который случился в этой квартире.
Мы зажгли свечи впятером, то есть я держала зажигалку, девочка Варя держала Наташу, мальчик подошёл и встал рядом, с таксой под мышкой, а мужчина стоял чуть поодаль и держал свой бумажный колпак. Спеть я никого не просила. Наташа подула, плюнула и попала на три свечки из четырёх. Четвёртая горела. Наташа посмотрела на неё. Потом обвела глазами всех нас. Я видела, что она кого-то ищет, и видела момент, когда она вспомнила.
Она ничего не сказала. Просто подошла к столу и потушила последнюю свечку ладошкой.
* * *
- Сколько вы хотите? - спросил он.
Мы стояли в прихожей. Было без десяти четыре. Я уже оделась, если это можно так назвать: уложила части единорога в клетчатую сумку и завязала волосы карандашом. В руках у него был конверт.
- Здесь двести тысяч, - сказал он. - Это не за сегодня. За сегодня у вас будет ваша двадцатка, а это аванс. Сколько вы хотите в месяц? Назовите сумму. Я не шучу, хотя обычно шучу. Вы сегодня за два часа сделали то, что не смогли сделать семь профессионалов с рекомендациями. Она смеялась. Он к вам подошёл. Я ничего не понимаю, но я умею распознавать хороший актив.
Он говорил быстро, негромко, улыбаясь одной половиной рта. Шутил, а глаза были усталые. Он, наверное, считал, что делает мне подарок.
- Как вы сказали? - спросила я.
- Актив. Простите. Профессиональное. Хорошего человека.
- А вы им кто?
Он на секунду запнулся.
- Формально - предварительный опекун. На месяц. Их отец был моим другом, он погиб на Волге три недели назад. - Он сказал это ровно, как читают сводку. - Я разбираюсь с ситуацией. Найду им хорошую семью и вопрос закрою. Мне нужно, чтобы до этого кто-то сидел с детьми. Вот, собственно, и вся задача.
- Закроете вопрос, - повторила я.
- Да.
- Семью вы как ищете? По объявлению?
Он чуть приподнял бровь. На лице мелькнуло что-то вроде смущения, но он быстро взял себя в руки.
- У меня есть таблица, - сказал он. - С критериями.
Я, наверное, уже говорила про Эдгара и про торт. Я знаю за собой этот недостаток. Сначала становится очень тихо, потом начинает пульсировать в ушах, а потом я слышу собственный голос, и он говорит вещи, за которые мне не заплатят.
- Таблица, - сказала я. - Я поняла. У ребёнка на столе свечка, а она ищет глазами человека, которого закопали три недели назад, и вы стоите рядом с колпаком в руке. Мальчик не говорит, и я вам сейчас скажу, это не "особенности". Я таких видела. Там очень глубоко. Девочка тринадцати лет печёт торт и считает ваши расходы, потому что если она перестанет считать, то упадёт. Вы знаете, что они не спят? Вы их глаза видели? У вас тут слон за сто двадцать тысяч, я ценник читала, и вы ставите на отчётность. Вы мне говорите, что вам нужно посидеть с ними, пока вы закроете вопрос. Как вы сказали, таблица? Нет, вы мне скажите, в вашей таблице они все вместе? Или по отдельности?
Что-то случилось с его лицом. Полуулыбка не исчезла, просто стала неподвижной.
- Вы очень хорошо умеете падать, - сказал он, помолчав. - Я, честно говоря, никогда не видел ничего подобного. Но я, кажется, плачу вам не за оценку моего морального облика.
- Вы мне вообще ни за что не платите, - сказала я. - Людмила Аркадьевна платит. Вы их не воспитываете. Вы их сдали на хранение. И ищете ячейку подешевле, только дорого.
- Подороже, - поправил он. - Я никогда в жизни не экономил на ячейках.
Он сказал это мгновенно, без паузы, с полуулыбкой. Это было смешно. Я бы засмеялась, если бы его не ненавидела. И в ту же секунду я увидела, как у него дёрнулся мускул под глазом. Совсем чуть-чуть. Мне показалось, что он сам себя сейчас ударил.
Он протянул мне конверт. Я взяла его, вынула из него ровно четыре красные бумажки по пять тысяч и вернула остальное. Руки у меня не дрожали. Двести тысяч - это четыре маминых зарплаты. Я умею считать не хуже него.
- Мне нужны эти двадцать, - сказала я. - Очень. И я не буду делать вид, что нет. А больше мне от вас ничего не нужно. Ни рублём. Спасибо за блины.
Я подхватила сумку. Что-то дёрнуло меня за штанину.
Внизу стояла Наташа. На щеке у неё было варенье, а на рыбе - мой нос.
- Нос, - сказала она. - Ты придёшь завтра?
Я присела. Коленка хрустнула. За спиной у неё, в глубине белого зала, неподвижно стояла Варя и смотрела на нас, и я знала, что она ждёт. Она ждёт, что я сейчас скажу то, что говорят все.
Правило четвёртое.
- Не знаю, - сказала я. - Я не могу обещать. Я могу тебе пообещать только одну вещь. Хочешь?
Она кивнула.
- Следующая шутка будет про ботинок. - Я подняла один палец. - Она ещё не готова.
Наташа посмотрела на меня серьёзно, с полным пониманием. Потом обхватила мою ногу обеими руками, прижалась щекой к трикотажной коленке и постояла так. Недолго, секунд пять. Я не шевелилась. Потом отпустила и ушла по коридору, таща полосатый хвост.
Я вошла в лифт. Двери закрылись. Он, этот человек, так и стоял на пороге, с конвертом, и смотрел на меня, и улыбка у него наконец исчезла, и под ней оказалось совершенно незнакомое лицо.
Сорок две секунды. Самый короткий лифт в моей жизни. На сорок второй я успела только снять очередную слезу пальцем и шмыгнуть носом, и двери уже разъехались в мраморном холле, а охранник спросил:
- Вы живая?
- Немножко, - сказала я.
В электричке было душно и пахло черешней. Я поставила сумку на колени и наконец развязала её, чтобы достать телефон и написать Гуле. И тут я увидела, что на ручке сумки появилось что-то новое. Маленький аккуратный узел, тугой, ровный, размером с лесной орех. Я его не завязывала. Он был сделан из тонкой белой верёвочки, той самой, с моего хвоста, и на конце у него была маленькая петля, как будто в неё что-то можно продеть. Я подёргала. Он не поддавался. Я ковыряла его ногтем до самой Перловской. Он сидел намертво, а петля не затягивалась, сколько ни тяни.

