Читать книгу Сердце не считает (Мария Шефер) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Сердце не считает
Сердце не считает
Оценить:

5

Полная версия:

Сердце не считает

Я смотрела на первую строку таблицы. Там было написано: "Жарова С. Р. (единорог)".

- Подождите, - сказала я.

- Вопросы в конце. Слайд шесть, финансовая модель. Инвестиции вашего времени - двенадцать месяцев. Компенсация на ваше усмотрение, предлагаю обсудить диапазон. Выход из проекта - развод по взаимному согласию на триста шестьдесят шестой день, никаких претензий сторон. Слайд семь. Сравнительный анализ: я как муж, сильные и слабые стороны. Сильные: платёжеспособность, чувство юмора, собственные зубы. Слабые: восемьдесят пять рабочих часов в неделю, не умею…

- Подождите! - закричала я. - Вы что, делаете мне предложение?

Он опустил указку. Снял очки. Подумал над вопросом с большой добросовестностью.

- Да, - сказал он. - Формально да.

Я прислонилась к чужому "Логану".

Сначала у меня заболело под рёбрами. Потом поднялось выше. Я честно пыталась удержаться, потому что это было ужасно, потому что я только что услышала про мальчика, и потому что на шестом этаже спал лысый ребёнок с шашкой в руке. Но организм клоуна устроен так, что у него есть только один клапан на всё. Я захрюкала. Потом заржала. Я согнулась пополам, я сползла по дверце "Логана" на асфальт и села, и слёзы брызнули из глаз, и я колотила ладонью по колену, а какая-то мамаша с пакетом из аптеки шарахнулась от меня в сторону. Слайд семь!

- Собственные зубы! - выла я. - Со… собственные!..

Он стоял и смотрел на меня сверху вниз, держа в руке лазерную указку. Вид у него был человека, чей квартальный отчёт вызвал неожиданную реакцию рынка.

- Это стандартный формат, - сказал он. - Обычно на этом месте задают вопросы про налоги.

Это меня добило.

Я не знаю, сколько это продолжалось. В конце концов я вытерла лицо рукавом халата. Он протянул мне платок. Платок был белый, глаженый, с монограммой. Я высморкалась в него со всем чувством, которое у меня было, и протянула обратно. Он взял его двумя пальцами и не поморщился. Я это заметила.

- Вы сумасшедший, - сказала я снизу, с асфальта, и вдруг услышала в своём голосе что-то почти человеческое. - Вы вообще понимаете, что вы больной? Вы сидели пять часов на жаре с указкой, чтобы предложить мне… мне! Единорогу без работы! Да я вас видела один раз, вы мне были отвратительны!

- Это отражено в слайде пять, - сказал он. - Риск межличностной неприязни. Я считаю его управляемым. Нам не обязательно нравиться друг другу. Послушайте, Софья Романовна. Дело не в том, что я вам нравлюсь. Вы подходите, потому что Тимофей завязал вам хвост. Я восемь дней нанимал людей с дипломами, он даже не повернул головы. Я прошу вас назвать сумму. Любую. Я не торгуюсь.

И вот тут всё кончилось. Смех ушёл, как вода из раковины, с тем же самым звуком.

Я поднялась. Отряхнула халат. Была я ему примерно по плечо.

- Вы знаете, что я делаю на шестом этаже? - спросила я. - Там ребёнок сегодня уснул с шашкой в руке. А я каждый четверг ему проигрываю. За это мне платят семь тысяч в месяц, и я этих денег стыжусь. А вы говорите мне: "Назовите сумму". Все вы говорите одно и то же. У вас, наверное, один курс лекций на всех. Вы посмотрели на трёх детей и нашли "фактор риска". Я не продаюсь, Олег Викторович. Мальчика мне жалко. Вас мне не жалко. Закройте свой ноутбук, пока никто не увидел, и найдите себе манекенщицу, у вас на слайде их две.

Он ничего не сказал. Он стоял на солнце, зелёный от жары, и держал мой мокрый платок. Он медленно закрыл ноутбук. Потом посмотрел мимо меня, на здание с шестью рядами окон, на двери приёмного покоя, и я увидела, как у него на шее дёрнулся кадык.

- Двадцать восемь тысяч переведу на карту, - сказал он. - Это не предложение. Это задолженность.

Я пошла к дверям. Шла и злилась, что мне хочется обернуться. Не обернулась.

Гуля ждала у окна.

- Ну? - спросила она.

- Сделал предложение, - сказала я. - С указкой.

Гуля открыла рот. Потом закрыла. Потом посмотрела в окно, где серая машина всё ещё стояла на месте, хотя ноутбука на капоте уже не было.

- И зубы свои, - сказала я и снова почувствовала, как у меня под рёбрами начинает болеть. Только теперь это почему-то был совсем не смех.

* * *

В субботу я поехала к маме на работу.

Я делаю так иногда, если удаётся. Прихожу к концу смены, встаю у выхода и помогаю ей донести до дома её саму. "Пятёрочка" на Лётной пахла мокрым картоном. Мама сидела на третьей кассе, очень прямая, с аккуратно подколотыми волосами и бейджиком "Галина". У неё тридцать лет был свой кабинет с геранью и шестнадцать подчинённых, и её боялись директора автобусных парков. Сейчас она проводила над сканером кефир.

Перед кассой стояли двое мужчин. Без покупок. Один большой, в чёрной кожаной куртке, несмотря на жару, другой поменьше, с папкой.

Я не сразу поняла. Сначала я подумала, что это просто покупатели, которые передумали. Потом я услышала. Большой говорил не очень громко, но так, чтобы его было хорошо слышно всей очереди.

- Галина Петровна, мы просто напоминаем. Четыре миллиона восемьсот семьдесят, это ж вы брали. Нехорошо брать и не отдавать. Люди вот стоят, люди-то работают. А как вашей дочке с такой мамой на работу устроиться? Мы и с дочкой поговорим. Она ж у вас артистка, детишек развлекает, да?

Очередь смотрела на мою маму. Женщина с тележкой отвела глаза. Какой-то парень в наушниках снял один наушник. Мамины пальцы всё так же поднимали пакет кефира, и подносили к сканеру, и пакет всё не пикал, и она поворачивала его штрихкодом, очень аккуратно, снова и снова, и ни один мускул на её лице не шевелился. Я видела только, как медленно, от самого воротника, вверх по шее поднимается красное пятно.

Я не помню, как перелезла через ограждение у касс.

- Вы кто? - спросила я. - Вы кто такие? Предъявите документы. Я сейчас вызову полицию. Закон о взыскании, не чаще одного раза в неделю, на работе нельзя, по адресу нельзя, вы кто, а?

Большой посмотрел на меня без всякого выражения, как смотрят на муху.

- О, - сказал он. - А вот и дочка.

Маленький что-то пометил у себя в папке, и они не торопясь пошли к выходу. У рамки большой обернулся и подмигнул.

Мы дошли до дома молча. Мама шла очень ровно. На лестнице у неё подвернулась нога, и она на секунду схватилась за мою руку, и я чуть не закричала от того, какая у неё лёгкая рука. В комнате она сняла туфли, поставила их носками к стене, надела очки и открыла амбарную книгу. Записала: "Кефир 2,5 % - 89 р. 90 к." Потом посмотрела на эту запись. Ручка в её пальцах задрожала. Она положила её параллельно краю стола.

- Поешь, - сказала мама. - Там макароны.

Я вышла на балкон. Двадцать один день. Две недели я обзванивала всех подряд, от детских садов до турагентств. Я предложила себя в качестве зайца на выписку из роддома. Ассоциация работала хорошо. На моём счету было сорок восемь тысяч двести рублей, и двадцать восемь из них пришли позавчера с пометкой "задолженность".

Телефон зазвонил в половине девятого. Номер был тот самый, высоко над землёй. Я смотрела на него пять гудков. Потом нажала, чтобы высказать ему всё.

Сначала в трубке было только дыхание. Сосредоточенное, с присвистом, очень близко к микрофону. Потом что-то стукнуло, и послышался голос.

- Нос, - сказала трубка. - Ты когда умрёшь?

Я села на табуретку. Внизу лаяла собака.

- Здравствуй, Наташа, - сказала я. - Пока не знаю. А кто тебе дал телефон?

- Я сама. Викторыч спит на кресле. У него рот открыт. Нос. Где про ботинок?

- Что?

- Шутка, - сказала она с упрёком. - Про ботинок. Ты сказала, следующая.

Я закрыла глаза.

Правило номер четыре. Единственное, что клоуну разрешено обещать.

Я обещала её в шестьсот сорока палатах. Я за пять лет ни разу не обманула ни одного ребёнка с шестого этажа. Некоторые из них не дожили до следующего четверга, но я приходила и рассказывала шутку их пустой кровати, тихо, чтобы никто не слышал, потому что я обещала.

- Она ещё не готова, - сказала я хрипло.

- Готовь, - велела Наталья Андреевна Рябинина. Что-то зашуршало, и связь прервалась.

* * *

Шутку про ботинок я рассказала в воскресенье, в одиннадцать утра, на пятьдесят восьмом этаже. Я не буду её здесь приводить. Там участвовали ботинок, рыба и один очень глупый таракан. Наташа сидела у меня на колене, смеялась хрипло и вдумчиво и потребовала повторить трижды. Мальчик сидел на полу, спиной ко мне, и не смотрел. Но когда я закончила, он, не поворачиваясь, протянул руку и подвинул мне по полу карамельку "Дюшес".

Самого хозяина дома не было видно, и я этому только порадовалась. Я поцеловала Наташу в макушку и пошла к лифту. Варя стояла в прихожей. В руке у неё была папка. Она показала глазами на дверь и вышла со мной на площадку.

Мы стояли у панорамного окна в лифтовом холле. Она была почти одного роста со мной. Сквозь стекло было видно, как далеко внизу ползёт прогулочный кораблик.

- Я читала вашу презентацию, - сказала Варя. - Он не ставит паролей. Ужасная презентация. Слайд семь - это позор. Вот. - Она протянула мне папку. - Это заявление моей тёти. Страница три, внизу. Он выделил.

Я прочитала. Я читала это на площадке, у окна, и слова были сухие, мелкие, а в них лежал маленький мальчик, который пять минут назад подвинул мне карамельку. "Дальнейшее пребывание". "Интернатного типа". Я видела такие места. Мы ездили туда с Борисом Яковлевичем два раза, на Новый год. Третий раз я не поехала.

- Я вас не прошу, - сказала Варя. Голос у неё был ровный, но как будто натянутый, она держала его двумя руками. - Вы мне вообще не нравитесь. Мне никто не нравится, это не про вас. Вы правильно его послали, я бы тоже послала. Он шут, и он не умеет с детьми, и он посылал мне конверты. Просто я посчитала. Больше никого нет. Он за неделю удалил свою таблицу, отменил Цюрих и не спит. Я не знаю почему, но я проверила, я смотрела его почту. И Наташа спит, когда вы рядом, а Тим… - Она запнулась в первый раз. - Что у вас на сумке?

Я посмотрела. На ручке клетчатой сумки висел тот самый маленький белый узел с петлёй. Я его так и не развязала. Я неделю таскала его с собой и уже привыкла.

- Не знаю, - сказала я. - Он сам появился. Хотела вас спросить.

Варя протянула руку. Подержала узел в пальцах. Я увидела, как у неё изменилось лицо. Что-то тронулось в нём, как лёд, и она быстро, очень быстро отвернулась к стеклу. Я успела заметить, что у неё покраснел кончик носа.

- Это булинь, - сказала она в окно. - Беседочный узел. Папа называл его королём. Им обвязывают человека, когда вынимают из воды. Он не затягивается на теле и не развязывается сам, пока ты его сам не отпустишь. Папа Тима учил с трёх лет. Говорил: кому завяжешь этот узел, тому доверяешь свою жизнь. Тим вяжет все узлы, какие есть, он на шторах вяжет. А этот он завязал за всю жизнь только один раз. Папе. На поясе. Седьмого мая утром.

Лифт за моей спиной приехал, открылся, подождал и закрылся снова.

Прогулочный кораблик внизу дал маленький гудок. До нас он долетел как писк комара.

Я стояла. Я держала в руках заявление, папку, сумку с единорогом, и у меня внутри, под рёбрами, где три дня назад было так смешно, медленно проворачивалось что-то большое и очень тяжёлое. Двадцать один день. Мама поднимает кефир. Я ненавижу богатых. Я ненавижу этого человека с его указкой. Клоун не обещает. Я никому никогда ничего не буду должна, я поклялась, я сказала это папе, когда мы закапывали его в мёрзлую землю.

- Где он? - спросила я.

- Кто?

- Жених.

* * *

Он был в кабинете. Сидел за столом, без пиджака, небритый, рядом с остывшим кофе, и что-то писал от руки. На кресле у окна валялась подушка. Увидев меня, он встал. Я закрыла за собой дверь и постучала по ней изнутри, потому что забыла постучать снаружи.

- Четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч рублей, - сказала я.

Он не шелохнулся. Только глаза за стёклами очков очень медленно сузились, и я впервые поняла, почему его боятся.

- Простите?

- Вы просили назвать сумму. Четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч. Половину сразу, остальное в конце. Не мне. На счёт, который я укажу. И ни рублём больше. Вы слышите? Ни одним рублём. Ни подарков, ни шуб, ни "задолженностей". Мне от вас не нужно больше ничего, ни сейчас, ни потом.

- Почему столько? - спросил он негромко.

Он не обрадовался. Я ждала, что он улыбнётся этой своей половиной рта, что скажет "вот и всё, у всех есть цена". Вместо этого он наклонил голову и смотрел на меня с таким острым, холодным, совершенно профессиональным любопытством, с каким, наверное, смотрел на чужие балансы.

- Не ваше дело.

- Люди называют круглые суммы, - сказал он, как будто сам себе. - Пять. Десять. Просят больше, чем нужно. Точную сумму называют только те, кому надо заплатить.

- Я сказала, не ваше дело. Это первое условие. Второе. Никаких нянь. Третье. Вы будете завтракать с детьми. Каждый день. Четвёртое. Четверг мой, что бы ни случилось, хоть совет директоров, хоть потоп. Пятое. Вы стучите. В любую дверь в этом доме, даже в открытую, даже в детскую, особенно в детскую. Шестое. Мы им не врём. Ни о чём, кроме этого. Если Наташа спросит, умрёт ли она, вы не скажете ей, что нет. Седьмое. Я буду спать в комнате рядом с ними, и, если вы подойдёте к этой комнате ближе чем на три метра с чем-нибудь, кроме конца света, я откушу вам палец. Наташа покажет как.

- Записываю, - сказал он. Он и вправду записывал, быстро, мелким почерком, на листе, который только что лежал перед ним. Угол рта у него дрогнул. - Что-нибудь ещё?

- Да, - сказала я. Меня трясло. Я не знала отчего. Я подошла к столу, взяла у него из пальцев ручку и сама написала внизу листа, большими кривыми буквами, очень сильно нажимая: "НЕ ВЛЮБЛЯТЬСЯ". - Вот. Это на всякий случай. Чтобы вы не подумали, что можете купить ещё что-нибудь. Я вас терпеть не могу. И это тоже запишите.

Он посмотрел на лист. На слова. Посмотрел на меня, долго, поверх очков. Было очень тихо. За дверью прошлёпали босые пятки.

- Принято, - сказал Олег Ледовский. - Без возражений.

Он обошёл стол и протянул мне руку. Ладонь у него была сухая и очень холодная, хотя в комнате было жарко. На большом пальце белел шрам от маленьких зубов.

- Вы знаете, что я всю жизнь считал себя лучшим переговорщиком в этом городе? - сказал он. - Вы только что выбили из меня условия за четыре минуты. Поздравляю вас, Софья Романовна. Кажется, мы помолвлены.

Я выдернула руку и вышла.

В лифте у меня было сорок две секунды. Этого не хватило.

Глава 7. Сорок три страницы

Олег

Пункт 7.3: "Стороны обязуются не влюбляться. Ответственность за нарушение настоящего пункта: позор".

Я позвонил Зое Павловне в понедельник, в восемь утра, потому что понял: она берёт трубку в любое время, как и я.

- Зоя Павловна, я женюсь.

В трубке булькнуло. Потом долго ничего не было. Где-то на заднем плане скрипнули колёсики, и хлопнула дверь.

- На ком? - спросила она.

- На Софье Романовне Жаровой, двадцать семь лет. Вы с ней не знакомы. Дети знают её и… положительно к ней относятся.

- Это которая рыбу привезла?

Я отнял телефон от уха и посмотрел на него. Потом приложил обратно.

- Откуда вы…

- От старшей. Я с ней созваниваюсь по средам. - Опять пауза. Я очень ценю людей, которые умеют держать паузу, и никогда не думал, что буду их бояться. - Быстро вы, гражданин Ледовский. На той неделе таблицу делали, а сегодня жених. Любовь, значит.

- Внезапная, - сказал я.

- Ну-ну, - сказала Зоя Павловна. - Заявление в ЗАГС подавайте по особым обстоятельствам, справку я вам дам, у меня есть такая форма. Совет двадцать второго. Я приеду посмотреть на вашу любовь. Вы там завтракаете вообще, или как?

И положила трубку.

Я немного посидел. На столе передо мной лежал лист с условиями, и внизу стояли кривые большие буквы, продавившие бумагу насквозь. Я разгладил его ладонью.

Четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч.

Я занимаюсь деньгами одиннадцать лет. Я могу сказать про человека всё, если посмотрю, как он называет сумму. Жадные называют много и смотрят в сторону. Робкие называют мало и смотрят в пол. Шантажисты называют круглое. Человек, который смотрит тебе в глаза, бледный от бешенства, и называет цифру с точностью до десяти тысяч, запрещая прибавлять к ней даже рубль, - это очень редкий случай. Такой человек не хочет денег. Такому человеку выставили счёт.

Это было не моё дело. Она так и сказала, это было первое условие. Я подчеркнул его на листе.

Ни в какой другой ситуации это меня бы не остановило. Но на листе стояло слово "первое", а я никогда не нарушал условий сделки. Это, пожалуй, единственная моя добродетель. Через два дня она прислала реквизиты для аванса. Получателем оказался не банк и не она сама, а общество с ограниченной ответственностью "Вектор-Актив". Я знаю таких "Векторов". Я продавал им наши плохие долги пачками, по четыре копейки за рубль.

Я перевёл два миллиона четыреста тридцать пять тысяч. Посмотрел на название ещё несколько секунд и закрыл вкладку.

Мне следовало прочитать эту сорок третью страницу тогда. Но об этом потом.

* * *

Контора Льва Матвеевича Шубина располагалась на третьем этаже старого дома в Трёхпрудном, над аптекой. Вывески не было. Там стоял запах пыли, клея и чего-то очень старого, как будто здесь хранили не бумаги, а самое время. За тридцать лет через эту комнату прошло больше тайн, чем через Лубянку. В углу тикали напольные часы. Шубин сидел за столом, похожим на надгробие, и не вставал, потому что вставание занимало у него слишком много времени.

Она опоздала на четырнадцать минут. Пришла не одна.

Я видел в своей жизни адвокатов из "Бейкер и Макензи". Я видел юристов, которые берут две тысячи долларов в час и приезжают с ассистентом, который носит за ними карандаш. Но я ещё не видел, чтобы контрагент явился на подписание брачного договора с маленькой круглой татаркой в розовых кроксах, которая села рядом с ней, положила на стол пакет с пирожками и уставилась на Шубина немигающим взглядом ястреба.

- Это мой юрист, - сказала Софья Романовна. Волосы у неё были собраны карандашом. На ногах были кеды, а из кедов выглядывали один жёлтый и один клетчатый носок. - Гульнара Рашидовна.

- Я медсестра, - сказала Гульнара Рашидовна. - Но я двадцать лет читаю, что написано на ампулах. Там тоже мелким шрифтом. Кто тут главный? Вы? Ешьте пирожок, а то у вас цвет лица плохой. Печень?

Шубин открыл второй глаз.

Я знаю этого человека с детства. Он видел смерть трёх партнёров, два дефолта и развод моего дяди. Ни разу за все эти годы я не видел, чтобы лицо его двигалось. А тут я увидел, как в глубине морщин произошло какое-то тектоническое смещение, и старая черепаха протянула сухую лапу и взяла пирожок.

- С капустой? - осведомился он скрипучим голосом.

- С капустой. Желчный у вас тоже так себе, - сказала Гуля.

После этого переговоры пошли как-то не так, как я планировал.

Документ называется "Договор о совместном ведении семейной жизни". Шубин написал его за четыре дня, от руки, а потом секретарша семидесяти восьми лет перепечатала его на машинке, потому что Лев Матвеевич не доверяет ничему, что можно взломать. Экземпляра было два. Он положил их на стол. Даже мне, человеку без предрассудков, стало не по себе от вида этой толстой стопки бумаги.

- Сорок три страницы, - сказал он.

Я заметил, что Софья Романовна быстро взглянула на меня. Я не понял почему.

Мы начали в одиннадцать.

- Пункт 2.4, - читал Шубин. - "Сторона 1 завтракает с детьми".

- Каждый день, - сказала она.

- Шесть утра Сингапур, - сказал я. - У меня бывают закрытия, у меня бывают командировки. Два раза в неделю.

- Каждый день.

- Три.

- Вы торгуетесь завтраками?

- Я торгуюсь всем, Софья Романовна, это физиологическое. Четыре раза в неделю, и если пропускаю, то плачу штраф. Десять тысяч рублей за завтрак.

- Кому?

Я открыл рот. Я не подумал кому.

- Наташе, - сказала она. - В банку. На чёрный день. Пишите.

- "Штрафы поступают в банку Наташи", - записал Шубин.

Пункт 3.2 устанавливал, что она не обязана мне улыбаться. Этот пункт вписала она, и я не возражал, в её исполнении это выглядело вполне логично. Пункт 4.1 определял размещение Сторон: Сторона 2 занимает комнату рядом с детскими, Сторона 1 занимает спальню, супружеские обязанности не предусмотрены. Шубин зачитал это таким голосом, будто объявлял о снятии с торгов партии цемента. У неё порозовели уши.

- Пункт 4.2, - продолжил он. - "В присутствии органов опеки, родственников и иных заинтересованных лиц Стороны демонстрируют взаимную привязанность".

- Это как? - спросила она.

- Держитесь за руки, смотрите друг на друга, называете друг друга уменьшительными именами. Целуетесь, - проскрипел Шубин.

В кабинете стало тихо, только часы тикали. Гуля перестала жевать и с интересом посмотрела сначала на меня, потом на мою невесту. Я не знаю почему, но мне вдруг стало трудно найти, куда деть ручку.

- Сколько? - спросила Софья Романовна. Её подбородок поднялся примерно на сантиметр.

- Простите?

- Сколько целуемся? По времени. Вы же любите цифры.

- Я провёл небольшое исследование, - сказал я. Я действительно провёл его вчера ночью, и это была одна из самых странных ночей в моей жизни. - Средний поцелуй супругов со стажем на людях составляет ноль целых восемь десятых секунды. Но мы молодожёны. Для правдоподобия рекомендую от трёх секунд.

- Две, - сказала она.

- Две секунды выглядят так, будто вы проверяете мне температуру.

- Я и проверяю. Может, вы уже остыли.

- Три, - сказал Шубин, не поднимая глаз, и что-то написал. - Не более. По предварительному согласованию. Давайте дальше, у меня сердце.

Пункт 5.1: "Дети важнее совещаний". Он был у меня в листе условий, и я не ожидал, что увижу его напечатанным. На машинке это выглядело как закон природы. Пункт 5.3 запрещал лгать детям, кроме как о сущности договора. Мы дошли до него к двум часам, и пирожки уже кончились. Софья Романовна положила на пункт палец с обкусанным ногтем.

- Допишите, - сказала она. - Пять четыре. "Стороны не лгут друг другу".

- Стороны всё-таки заключают фиктивный брак, - заметил я. - В этом есть определённая ирония.

- Нет, - сказала она и посмотрела на меня. Очень прямо. Глаза у неё были цвета крепкого чая. - Вот им мы лжём. Опеке. Всем. Я за это отвечу, я знаю. А друг другу нет. Мне нужно знать, с кем я сплю в одной квартире. И допишите: "Умолчание приравнивается ко лжи".

Шубин поднял на меня один глаз.

Мне стало любопытно. Обычно вносят поправки, которые защищают от другой стороны. Эта поправка защищала от чего-то другого. Как будто её однажды уже обманули вот так: не сказав.

- Без возражений, - сказал я.

Тогда я и вправду думал, что мне нечего от неё скрывать. Я записал это на полях. Я храню этот экземпляр и иногда на него смотрю.

В четыре часа мы добрались до седьмого раздела. Я к этому моменту снял пиджак. Гуля ушла на смену, поцеловав Шубина в лысину и велев ему меньше жирного. Он после этого минуты две не мог найти очки.

- Пункт 7.3, - прочитал он. Откашлялся. Посмотрел на лист так, как смотрел бы на таракана в бульоне. - Этот пункт я перенёс из листа условий дословно, по настоянию сторон. Обязан предупредить. Чувство не является предметом гражданско-правового договора. Этот пункт ничтожен, он не имеет никакой юридической силы и в суде вызовет только смех. Предлагаю исключить.

- Оставьте, - сказала Софья Романовна. Она шутила, когда писала это. Это было видно: она усмехнулась, щербинка блеснула. Просто ей хотелось меня уколоть ещё раз.

Я посмотрел на эти два слова. Я не знаю, что на меня нашло. Я человек, который смеётся в любой ситуации. Но я подумал, что за тридцать три года я не влюбился ни разу и что на этой строке лежит единственное условие контракта, которое мне гарантированно ничего не будет стоить.

- Оставьте, - сказал я серьёзно. - Это хороший пункт.

Она подняла на меня глаза. Усмешка немного задержалась на её лице и ушла, будто не нашла, куда деться.

- Какова ответственность за нарушение? - сухо спросил Шубин. - В договоре полагается указать. Неустойка, штраф?

Мы с ней посмотрели друг на друга.

- Позор, - сказала она.

Лев Матвеевич Шубин тридцать лет вёл дела семьи Ледовских. Он обмакнул перо и каллиграфически вывел на полях: "Ответственность: позор".

* * *

На четырнадцатой странице случился Аудит.

Я привёз его с собой, потому что дома был карантин: Гриша красил балкон, а Наташа уже укусила кисть. Такса спала под столом. Когда мы вернулись из соседней комнаты, где Шубин принимал лекарство, на полу лежало то, что совсем недавно было листами с двенадцатого по четырнадцатый первого экземпляра. Аудит лежал рядом, положив морду на лапы, и смотрел в сторону с лицом инспектора, который ничего не видел. У него изо рта свисала "Сторона 2 вправе".

bannerbanner