Читать книгу Сердце не считает (Мария Шефер) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Сердце не считает
Сердце не считает
Оценить:

5

Полная версия:

Сердце не считает

- Он находит всё, - пояснил я.

- Он съел имущественный раздел, - сказал Шубин. Голос у него не изменился, но мне показалось, что он слегка осел в кресле. - Его перепечатывать неделю.

Софья Романовна присела на корточки. Она посмотрела на таксу, такса посмотрела на неё. Потом протянула руку ладонью вверх, но не дотронулась, просто подержала рядом. Постучала по полу двумя пальцами.

- Можно? - спросила она у собаки.

Аудит подумал, вздохнул и положил седую морду ей на ладонь. На меня он за девять лет не посмотрел с таким выражением ни разу.

- Коллега, - сказала она ему тихо. - Вы совершенно правы. Отвратительный раздел.

Она смеялась, почти беззвучно. Карандаш выпал, волосы рассыпались, и вечернее солнце, которое как раз дотянулось до этого окна в первый раз за четверть века, попало на них, и вся эта старая пыльная комната вдруг наполнилась каким-то медным светом. Я стоял с жёваной бумагой в руках. Я посмотрел, сколько сейчас времени. Я не помню, что показывали часы.

Со второго экземпляра мы всё переписали от руки. Это заняло ещё час.

Потом она сказала, что будет читать.

- Мы всё прочитали, Софья Романовна, - сказал я. - Пункт за пунктом. Семь часов.

- Вы мне читали. А я буду читать сама.

Она взяла стопку и села с ней на подоконник. Поджала ноги в разных носках и начала с первой страницы. Шевелила губами. Сгибала уголки. Сосала карандаш. Я смотрел на неё и думал, что за одиннадцать лет не встречал контрагента, который по собственной воле прочитал бы договор целиком. Ни один банкир. Ни один министр. Именно поэтому я всегда выигрываю.

- Зачем? - спросил я через сорок минут. Шубин за столом, кажется, спал.

Она не подняла головы.

- Мой отец однажды подписал договор и не прочитал, - сказала она. - Он доверял людям. Хороший был договор. Двенадцать страниц.

Больше она ничего не сказала. Перевернула лист.

За окном темнело. Я заварил чай на шубинской плитке. Она дочитала в половине десятого. Я увидел, как она дошла до конца, вздохнула, потёрла глаза. На сорок третьей странице были только реквизиты и две пустые строки для подписей. Над ними оставалось немного свободного места, сантиметра четыре.

Она посидела, глядя на этот лист. Потом вдруг посмотрела на меня.

- Мне Варя сказала, вы всем говорите, что читаете сорок третьи страницы. Это такая ваша фраза.

- Это метафора. Где-то на сорок третьей странице всегда лежит то, что от тебя хотели спрятать. Обычно это мелкий шрифт.

- Понятно. - Она слезла с подоконника. Подошла к столу, положила лист на сукно и вынула изо рта карандаш. Потом передумала, взяла со стола перо Шубина, обмакнула его и наклонилась. Прядь упала ей на лицо, она сдула её. Она писала долго и старательно, как пишут дети в прописях. Перо скрипело. Потом подвинула ко мне лист и отошла.

Я надел очки.

Там было написано крупным неровным почерком, без наклона, с кляксой на конце:

"Если этот договор и дети когда-нибудь окажутся по разные стороны, договор считается проигравшим".

Я перечитал. В комнате тикали часы. Шубин приоткрыл один глаз, потянулся, медленно развернул лист к себе и изучил его. Я ждал, что он скажет то, что должен сказать. Он пожевал губами.

- Юридически это ничего не значит, - проскрипел он. - Что значит "проигравшим"? Нет такого термина. Я не могу это заверить. Это бессмыслица.

Я смотрел на слово.

Я вырос в доме, где оно было запрещено. Отец не повышал голоса, не бил нас, он просто произносил свою формулу за обедом, между супом и вторым, с тем же выражением, с каким отмечал галочкой пункт в повестке. Ледовские не проигрывают. Двадцать лет моей жизни были построены вокруг этих трёх слов, как башня вокруг лифтовой шахты. А маленькая рыжая женщина, которая меня презирала и которой я заплатил за год жизни, только что написала его пером на моём договоре, поставила кляксу и смотрела теперь на меня, скрестив руки на груди, и ждала, что я буду торговаться.

- Вы ведь понимаете, что это нельзя исполнить? - спросил я.

- А мне и не надо, чтобы это исполняли, - сказала она. - Мне надо, чтобы вы это подписали.

Я снял колпачок с ручки. Это была та самая ручка, которой я подписывал Южный квартал. Подписал. Поставил рядом инициалы, ещё раз, как положено, и дату. Потом поставил под её словами маленькую приписку и развернул к ней лист:

"Согласовано. О. Л."

Она посмотрела. Я видел, что она этого не ожидала. Она быстро расписалась сама, большой размашистой закорючкой, потом взяла свой экземпляр, прижала к груди и вдруг, в первый раз за весь этот бесконечный день, посмотрела на меня без всякой брони, как смотрят на незнакомого человека на перроне.

- Вы правда читаете всё, что подписываете? - спросила она тихо.

- Всегда.

- Хорошо, - сказала она. - Тогда до пятницы, Олег Викторович. Постарайтесь не умереть. Наташа будет разочарована.

Каблуков у неё не было. Кеды не стучат. Она ушла, и я услышал только, как внизу хлопнула дверь аптеки.

Мы посидели. Шубин вынул из ящика стола крошечную рюмку, налил себе что-то тёмное из аптечного пузырька и выпил. Мне он не предложил. Он знал. Он, оказывается, тоже всегда знал.

- Я подготовил одиннадцать таких договоров, - сказал он. - Десять человек прочитали первую страницу и попросили показать, где подписать. - Он закрутил пузырёк. Старый пергаментный палец постучал по стопке. - Берегитесь её, Олег Викторович. Это самый опасный контрагент, которого я видел со времён вашей матери.

Я посмотрел на него. Я не слышал, чтобы о маме говорили в этом кругу вслух лет двадцать.

- Что вы имеете в виду?

Но он уже закрыл глаза. Часы пробили десять.

Отчёт № 4.

Получатель: Рябинин А. С.

Период: с 8 по 12 июня.

Заключён договор на 43 страницы. Контрагент прочитал все.

Обязательства: завтраки, стук в двери, правда (пункт 5.4), три секунды.

Риски: 7.3 считаю нулевым.

Прочее: твой сын вчера посмотрел на меня четыре секунды подряд. Рекорд. Твоя дочь спросила, сколько стоит невеста. Я сказал, что это конфиденциально. Она сказала, что и так знает порядок цифр, и посоветовала проверить, вычитается ли это из налоговой базы.

Как ты думаешь, я буду гореть в аду? Если да, сообщи заранее, надо закрыть квартал.

Статус: доставлено. Одна галочка.

Глава 8. Горько

Соня

Пункт 4.2: "В присутствии органов опеки, родственников и иных заинтересованных лиц Стороны демонстрируют взаимную привязанность. Поцелуй: не более трёх секунд, по предварительному согласованию".

Маме я сказала, что нашла работу.

Это было правдой, и я очень этим гордилась. Я сказала: "Мам, у меня контракт на год. В частной семье. Трое детей, с проживанием. Очень хорошие деньги". Мама посмотрела на меня поверх очков, потом на письмо из "Вектор-Актива", в котором сообщалось, что половина долга погашена и что взыскание приостановлено. Она проверила цифры. Сложила письмо вдоль и поперёк. Потом сказала:

- Соня. За что столько платят?

- За то, что я умею падать, - сказала я.

Мама у меня главбух. Она ничего не сказала. Только когда я уезжала с клетчатой сумкой, она положила мне туда банку огурцов и задержала мою руку в своей немного дольше обычного. Больше она никогда не спрашивала. Я иногда думаю, что это было самое страшное.

Гуле я сказала всё. Борису Яковлевичу не сказала ничего, но он посмотрел на меня в стетоскоп, вздохнул и сообщил, что у меня кривая пуговица на сердце.

В пятницу, девятнадцатого июня, в десять сорок утра, я стояла в коридоре районного загса, в платье, которое взяла напрокат у Гули. Гуля выше меня только в ширину, поэтому сзади платье держалось на английской булавке. Платье было голубое, в мелкий цветочек. На ногах у меня были белые кеды и два носка: один белый с кружевом и другой белый с Микки-Маусом. Я считаю, что к случаю. Карандаш мне заменили шпилькой, и голова от этого чесалась.

В руках я держала букет. Его мне вручила Наташа, и он состоял из трёх одуванчиков, которые она собрала на газоне у загса, и рыбы.

- Нос, - сказала она, глядя на меня снизу. Её с трудом удалось уговорить надеть поверх тельняшки вязаную кофточку. - Ты теперь кто?

- Я теперь жена Викторыча, - сказала я. - Понарошку и по-настоящему одновременно. Это очень сложно, потом расскажу.

Условие номер шесть. Детям не лгать. Мы с ним битый час обсуждали, как сказать детям. В итоге он сел на корточки перед Наташей, и у него щёлкнули колени, и сказал: "Наталья, я женюсь на Носе, чтобы вас никто от меня не забрал". Это была чистая правда, и Наташа одобрила. Мальчик посмотрел на него, посмотрел на меня и вернулся к верёвке. Варя только спросила, не забыли ли мы подать в налоговую новые данные.

По коридору прошла чужая невеста, в кринолине, с подружками, с визгом и с шампанским. Посмотрела на мои кеды и отвела глаза. Я её понимаю. Я вообще всех понимаю. Я стояла в этом коридоре, пахнущем лаком для волос и пылью от ковровой дорожки, и думала о том, что мне двадцать семь лет, что я никогда не собиралась замуж, что папа хотел вести меня за руку. Он как-то сказал, что возьмёт для этого отгул. И что в комнате в Мытищах сейчас на столе стоит его фотография, и он на ней улыбается, потому что не знает.

Шпилька упиралась мне в затылок.

Лифт в конце коридора открылся, и оттуда вышли Ледовские.

Нет, я слышала, конечно. Варя показала мне их фотографии из интернета. Но я видела только портреты в деловых журналах, а живьём это оказалось так, как будто на тебя едет ледокол. Первым шёл очень большой мужчина в тёмном костюме, с короткими тёмными волосами и лицом, которое как будто высекли зубилом, а потом кто-то случайно заставил его улыбнуться, и оно ещё не решило, как к этому относиться. На руках у него сидел черноглазый мальчик лет пяти в галстуке-бабочке и с жёлтым уровнем под мышкой. Рядом, держа ладонь на круглом животе, шла светловолосая женщина в простом сером платье. Она показалась мне самой спокойной из всех, кого я видела за этот месяц. Чуть сзади, бесшумно, держась у стены, скользил молодой мужчина с короткой стрижкой и совершенно неподвижным лицом, и я заметила, как его глаза сделали один круг по коридору: выходы, окна, руки.

За ними шёл старик.

Я сразу поняла, кто это. Он был очень прямой, и прямота эта стоила ему дорого. Он шёл медленно, с палкой, рядом с шофёром, не принимая его руки, сухой, почти прозрачный, в безупречном костюме, который стал ему велик. Глаза за толстыми стёклами были светлые и очень старые. Они прошлись по мне от шпильки до кедов. Задержались на носках. Я прожила на свете двадцать семь лет. Меня выгоняли с лужаек и угрожали коллекторами. Я никогда ещё не чувствовала себя так, будто меня взвесили на весах и записали результат в книгу.

Я подняла подбородок на сантиметр и улыбнулась самой щербатой из своих улыбок.

В углу его рта ничего не дрогнуло. Но он еле заметно наклонил голову. Как будто я только что сделала ход, которого он не ждал.

- Это твоя жена? - громко спросил черноглазый мальчик. - А почему она рыжая? А у неё рыба. Пап, у неё рыба!

- Дима, - сказала светловолосая женщина. - Здравствуйте, Соня. Я Оля. Вы очень красивая, и у вас булавка расстегнулась. Повернитесь, я застегну.

Руки у неё оказались прохладные и твёрдые. Она застегнула булавку, и я почувствовала, как её пальцы на секунду задержались у меня на лопатке и слегка сжали.

- Дышите, - сказала она мне на ухо, очень тихо. - Они не кусаются. То есть кусаются, но только друг друга. Я пять лет пряталась от этой семьи, потом вышла за неё второй раз. Если вам что-нибудь понадобится, чай или убить кого-нибудь, вот мой телефон.

Что-то сунулось мне в ладонь под букетом. Сложенная салфетка. На ней карандашом был нарисован маленький, смешной, очень точный единорог и номер телефона.

Вот тут я впервые за весь день чуть не заплакала. Никакого лифта поблизости не было.

- А где жених? - спросил большой мужчина.

Хороший вопрос. Мы все посмотрели на часы. Было десять пятьдесят две. Регистрация была назначена на одиннадцать. Варя, стоявшая у окна в чёрном платье, больше подходящем для прощания с вождём, молча показала на телефон, потом постучала ногтем по экрану.

- Он отправил сообщение в десять двадцать, - сказала она. - "Застрял на бондах, еду". В десять сорок: "Выехал". Если учесть пробку на Садовом, у него есть шанс опоздать на собственную свадьбу на девять минут. Я думаю, это будет штраф.

Брат жениха прикрыл глаза. Я увидела, как у него слегка дрогнули плечи.

- Девять минут, - сказал он своей жене. - Он пунктуален.

Двери лифта открылись в десять пятьдесят девять. Он бежал. Я никогда раньше не видела, чтобы он бежал. Галстук у него сбился, в руке был телефон, а другой рукой он пытался застегнуть манжету. Рядом с ним бежала крепкая пожилая дама с каменным лицом и папкой. Он остановился передо мной, тяжело дыша. Волосы торчали. На нём был тёмно-серый костюм, вероятно, стоивший как наша с мамой годовая аренда, и в этом костюме он выглядел как очень дорогой, только что выловленный из пруда журавль.

- Софья Романовна, - сказал он, задыхаясь. - Вы прекрасно выглядите. У вас рыба.

- У вас галстук с узлом, - сказала я.

На галстуке посередине сидел маленький аккуратный узелок. Он дотронулся до него пальцем и почему-то смутился.

- Да. Новый. Сегодня утром на ручке двери висел. Я решил… - Телефон у него в руке завибрировал. Он посмотрел на экран и нажал на ответ раньше, чем я успела моргнуть. - Да. Ледовский. Да. Нет. Перезвоню… - Он вдруг осёкся. Что-то странное прошло по его лицу. Он закрыл глаза на долю секунды. - Нет, - сказал он в трубку другим голосом. - Я слушаю. Говорите. Да. Решите с Людмилой Аркадьевной. Спасибо.

И только тогда отключился.

Я смотрела на него. Он убрал телефон и увидел, что я смотрю, и в ту же секунду на лице появилась улыбка, половиной рта.

- Договор есть договор, - сказал он. - Ну что, идёмте делать глупость? Варвара Андреевна, штраф мне уже начислен?

- Опоздание к брачной церемонии договором не предусмотрено, - сказала Варя. - Я подготовлю дополнение.

* * *

Зал был бордовый, с золотой бахромой, с искусственными гладиолусами и портретом кого-то над столом. Сотрудница загса в платье цвета варёной свёклы набрала воздух.

- Дорогие Олег Викторович и Софья Романовна! Сегодня один из самых значительных дней вашей жизни! Вы пришли сюда, чтобы заключить союз, основанный на любви и взаимном уважении…

Я стояла рядом с ним. Он был очень высокий, и мне пришлось смотреть на женщину мимо его рукава. Рукав пах чем-то вроде кедра и бумаги. Сзади кто-то вздохнул, и я поняла, что это Наташа дышит ртом. Я чувствовала затылком, как сверлит взгляд старика. Рядом с ним на стуле стояла клетчатая сумка на колёсиках, и над сумкой возвышался седой пучок.

Она всё-таки приехала. Маленькая высохшая старуха с термосом на коленях. Она сидела в первом ряду, вместе с Ледовскими, и смотрела на меня немигающими глазами. Я ещё ни разу в жизни с ней не говорила, а уже знала о ней всё. "Я приеду посмотреть на вашу любовь".

- …спрашиваю вас, Олег Викторович. Является ли ваше желание вступить в брак искренним, свободным и взаимным?

Он чуть наклонил голову. Я услышала, как он вдохнул. На одну очень короткую секунду мне показалось, что этот человек, который умеет смеяться в любой ситуации, сейчас скажет что-то не то.

- Да, - сказал он.

- Софья Романовна?

Я смотрела на гладиолусы. Искренним. Свободным.

Папа, не смотри.

- Да, - сказала я. Голос прозвучал как-то издалека, и эхо ответило от бордовых стен.

Мы расписались. Он подписал не глядя. Нет, я ошиблась: сначала он надел очки и быстро проглядел запись, всю, от начала до конца. Сотрудница загса посмотрела на него как на сумасшедшего. Я поставила свою закорючку. Кольца принёс мальчик.

Я не заметила, как он встал. Он вышел из первого ряда, в маленьком тёмном пиджачке, с оттопыренными ушами, и таксы при нём не было, и верёвки при нём не было. Вид у него был серьёзный и очень сосредоточенный. Он нёс перед собой на двух ладонях маленькую подушечку. Мы об этом не договаривались. Мы вообще ни о чём таком не договаривались, кольца лежали у Людмилы Аркадьевны в папке, простые, из белого золота, заказанные по таблице. Я увидела, как Олег чуть вздрогнул.

Мальчик подошёл и протянул подушечку.

На ней лежали кольца. Только они были не сами по себе. Их соединяла тонкая белая верёвочка, продетая сквозь оба и завязанная между ними таким же маленьким плотным узлом, ровным, как жемчужина. Оба кольца висели на одной верёвке. И я поняла, что снять их, не развязав, будет нельзя и что этот узел можно будет развязать только вдвоём.

Я подняла глаза. Серые глаза спокойно смотрели на меня из-под светлых вихров. Потом на него.

В зале стало тихо. Сотрудница загса открыла рот и закрыла. Варя в третьем ряду медленно поднесла руку ко рту и прижала к губам костяшки пальцев.

Рядом со мной кто-то сглотнул. Я услышала это очень отчётливо. Я повернула голову. Олег Ледовский смотрел на подушечку, и улыбки у него на лице не было. Там вообще ничего не было. Такое лицо бывает у людей, которых только что сильно ударили, а больно ещё не стало.

Он снял очки. Медленно, двумя руками, положил их в карман и опустился на одно колено. Посреди бордового зала, в костюме за полмиллиона. Колено щёлкнуло. Его голова оказалась вровень с головой мальчика.

- Спасибо, Тимофей, - сказал он негромко и хрипло. - Я не умею это развязывать. Покажешь?

Мальчик посмотрел на него. Прошла, наверное, целая вечность. Потом маленькая рука с обкусанными ногтями потянула за один незаметный кончик. Узел ожил, раскрылся и упал, и кольца покатились по подушечке и звякнули друг о друга.

Мальчик забрал свою верёвочку, развернулся и пошёл на место.

Сотрудница загса всхлипнула. Я думаю, вполне искренне. Я протянула руку. Пальцы у меня были ледяные, а его ещё холоднее, и ему пришлось сделать две попытки. Кольцо село плотно, как будто с меня снимали мерку. Я надела ему второе и заметила шрам на большом пальце.

- Объявляю вас мужем и женой! - выдохнула женщина цвета свёклы. - Поздравьте друг друга!

Вот и всё. Вот сейчас.

Мы повернулись друг к другу. Я задрала голову. Он наклонил свою. Лицо его оказалось совсем близко, я увидела красные прожилки на усталых глазах, морщинку у рта и маленький порез от бритвы под ухом. Он тоже не спал. Сейчас мне полагалось закрыть глаза.

Он не двигался. Он смотрел на меня и ждал, и я вдруг поняла, что он, этот человек с указкой, понятия не имеет, что сейчас делать. У него на этот случай не было слайда. Боже мой. Я почувствовала, как внутри у меня поднимается что-то сумасшедшее и горячее, похожее на смех, и на страх, и на всё сразу. За спиной сидела опека с термосом.

Я встала на цыпочки. В кедах это очень удобно. Я постучала двумя пальцами по его груди, по самой пуговице пиджака, там, где у обычных людей находится сердце. Тук-тук.

- Можно войти? - спросила я шёпотом, одними губами, так, что услышал только он.

Я не знаю, зачем я это сделала. Это рефлекс. Пять лет шестого этажа.

Что-то случилось с его глазами. Они как будто на секунду открылись. Как открывается окошко в запертом доме. Я не успела разглядеть, что там внутри. Он наклонился ещё немного, и его голос сказал мне почти в рот:

- Три секунды, Софья Романовна. Не более.

Губы у него были сухие, тёплые и совершенно не похожие на всё остальное в нём. Раз.

Он пах кедром и бессонницей. Его рука очень осторожно, как будто спрашивая, легла мне на спину и нащупала там английскую булавку. Два.

В зале кто-то шумно высморкался. В голове у меня стало совершенно пусто и светло, как в лифте, у которого оборвался трос. Три.

Я отстранилась. Мне показалось, что прошло больше, но у меня никогда не было точных часов. Он выпрямился. Лицо снова было на месте. Полуулыбка, поднятая бровь. Только дышал он немного не так, как положено человеку, который проводит плановую сделку.

- Три целых две десятых, - сказала Варя с третьего ряда, громко и отчётливо. - Я засекла. Превышение.

Кто-то засмеялся. Кажется, Оля. Сзади заиграл Мендельсон из колонки, с лёгким треском на третьем такте. Дима кричал: "Горько! А что такое горько?" Большой мужчина подошёл, взял своего брата за затылок и что-то сказал ему на ухо, и тот сквозь зубы ответил: "Это не обсуждается". Я стояла с одуванчиками и рыбой. На пальце у меня было чужое золотое кольцо, которое я должна буду вернуть через триста шестьдесят пять дней, а губы почему-то горели.

Сзади, на уровне моего локтя, раздалось бульканье.

Я обернулась. Зоя Павловна Крюкова отпила из крышки и посмотрела на меня. Глаза у неё были маленькие, чёрные и ничего не выражали. Я почувствовала, как у меня на спине лопается английская булавка.

- Поздравляю, - сказала она. - Что за узел был, не знаете?

- Нет, - сказала я. - То есть… Обычный?

- Обычный, - сказала Зоя Павловна. - Ну-ну.

Она закрутила термос и покатила сумку к двери.

* * *

Брачная ночь прошла в обстановке строгой секретности.

В одиннадцать вечера я лежала на узкой кровати в комнате рядом с детскими и смотрела на мерцающий потолок. Внизу подо мной на двести метров простиралась чужая жизнь. За стеной сопели. Кольцо не снималось, палец отёк. В углу на стуле валялось голубое платье, а поверх него сидела голова единорога. Я посадила её туда для компании.

Мы вернулись домой к пяти. Обедали все вместе, Варя пожарила картошку. Старик не поехал. Он сказал мне только одно, у дверей загса, опираясь на палку. Он сказал: "Какие у вас интересные носки". И уехал. Олег после обеда сел за компьютер, потому что Сингапур, Варя ушла к себе. Мы с ним за целый вечер обменялись четырьмя фразами. Последняя была: "Спокойной ночи, Софья Романовна". "Спокойной ночи, Олег Викторович". Как в поезде.

Дверь открылась без стука. Ей можно.

Босые ноги прошлёпали по полу, и край кровати прогнулся. Что-то мокрое и брезентовое легло мне на шею. Маленькое горячее тело вползло под одеяло, потопталось, закинуло на меня ногу и вздохнуло.

- Нос, - сказал мне в ухо сонный голос. - Ты теперь не уйдёшь?

Я лежала и смотрела в потолок. Не обещай того, что от тебя не зависит. Триста шестьдесят пять дней. Пункт двенадцать точка один, двадцать три часа пятьдесят девять минут.

- Следующая шутка будет про кастрюлю, - сказала я шёпотом.

- Угу, - сказала Наташа и заснула.

Через стенку, далеко, еле слышно, кто-то ходил взад и вперёд по камню. Шаги были длинные. Шесть шагов туда, шесть обратно. Потом они затихли, я услышала, как щёлкнул выключатель, и пиликнул телефон. И снова стало тихо.

Я посмотрела на кольцо в свете чужого города. Интересно, подумала я. Интересно, кому он пишет в полночь.

И провела пальцем по губам. Просто проверить.

Они всё ещё были на месте.

Глава 9. День первый

Олег

Пункт 2.4: "Сторона 1 завтракает с детьми не менее четырёх раз в неделю. Завтрак считается состоявшимся, если Сторона 1 сидит и жуёт. Штраф за пропуск: 10 000 рублей в банку Наташи".

Банку поставили на стол в семь утра двадцатого июня. Это была трёхлитровая стеклянная банка из-под огурцов. На ней кривыми красными буквами значилось: "ЧЁРНЫЙ ДЕНЬ". Первые две буквы написала Наташа, остальные - моя жена.

Моя жена. Я произнёс это про себя, стоя в дверях кухни, с телефоном у уха. Звучало как термин из чужой отрасли.

Она стояла у плиты, босая, в растянутой футболке с надписью "Цирк на Цветном", с карандашом в волосах, и мешала что-то в Вариной кастрюле. За стеклянным столом сидели трое детей, и на столе у каждого стояла тарелка с серым веществом. Я узнал это вещество. Я ел его в детском саду в девяносто шестом году.

- Да, - говорил я в телефон. - Спред сорок базисных пунктов, иначе не закроемся. Нет, скажите Сингапуру…

Она не обернулась. Она просто протянула в сторону руку с ложкой и постучала ею по банке. Звук получился чистый, высокий, как на аукционе.

Я посмотрел на банку. Посмотрел на Варю. Варя открыла тетрадь и занесла ручку.

- Завтрак считается состоявшимся, если Сторона 1 сидит и жуёт, - сказала она, не поднимая глаз. - Вы стоите и говорите.

Откуда она знала формулировку, я выяснить не смог. Я предположил, что Софья Романовна провела для неё устный брифинг. Варя знала о сделке с первого дня, потому что читала мою презентацию. Договора она не видела и видеть не должна была: он лежал в сейфе. Я сел. Положил телефон рядом с тарелкой экраном вниз. Взял ложку. Вещество было горячим и пресным.

- Овсянка, - сказала Софья Романовна. - На воде. Молоко кончилось, потому что вы его не покупаете. Жуйте.

- Её нельзя жевать, - сказал я. - Она жидкая. Я выполнил все действия, предусмотренные договором, но предмет договора не поддаётся исполнению.

bannerbanner