Ещё один шанс

Простое баловство быстро перестало быть таковым, едва стало понятно: это не случайные образы. В быстрых переливах света виднелись уравнения и коэффициенты как фрагмент ответа на вопрос, который ещё даже не был задан. Столкнувшись в дверях с директором, он едва его не снёс, будучи полностью поглощённым записями.

· Чт… Какого чёрта, Фланаган?

· Я… Эм… Даже не знаю, как вам объяснить, мистер Ливерстон… сэр… Видите ли…

· Так, у меня нет на это времени. Скоро будет комиссия. Что с аудиторией?

· Небольшой скачок напряжения, сэр, не беспокойтесь. Я как раз шёл сделать заявку электрику.

· Уж займитесь этим, будьте добры. В ваших же интересах.

Директор по-товарищески хлопнул Барри по плечу и размашистыми шагами отправился дальше по коридору. Это простое прикосновение ощущалось как ушат воды ранним утром. Все эти его фантазии так сильно увлекли, что он совсем забыл про важнейшее мероприятие в карьере. И так странно осознавать, как вещи, казавшиеся не так давно необходимыми, стали чем–то второстепенным на фоне того, что нельзя было осознать, но можно было почувствовать всеми фибрами. Чего–то, что было важнее для всего вокруг и таилось за загадками в каждой случайно не закрытой двери и забытой мысли. На другой же чаше весов находилось здоровое желание сделать свою жизнь лучше, получить больше признания и простая бытовая логика.

Барри поспешил в кабинет, чтобы как можно скорее разобраться с бумагами. За столом царил идеальный порядок, где каждая папка и документ лежали в строгой последовательности и выровнены чуть ли не по линейке. Соблюдаемый ранее едва ли не компульсивный ритуал вызывал сейчас раздражение. Страшнее было то, что он физически не мог подготовиться к выступлению перед комиссией из НАСА. На это были отведены целые выходные, но на что он их потратил, лучше было не вспоминать. «Чёрт, чёрт, чёрт, мне крышка!»

Пальцы утонули в шевелюре. Барри смотрел на материалы в полном ступоре, пока внимание не привлёк шорох коробки в углу. Разложенные по категориям фильмы, которые каждый вторник Пол из электронного отдела меняет в прокате, оказались перемешаны, и сверху валялась кассета «Флэш Гордон». В голове родилась безумная идея повторить авантюрную импровизацию из этого фильма. В любом случае он не успевал подготовиться. Ещё неделю назад он бы скорее провалился сквозь землю, нежели позволил себе нечто подобное не то что перед студентами, а перед серьёзными людьми, но сейчас видел в этом даже лучший вариант.

Актовый зал всё ещё пустовал, и у Барри было совсем немного времени, чтобы настроиться, изменить освещение и свой образ, чтобы максимально ощутить себя в сцене.

Своим пассажем он вклинился в распорядок нагло и бесповоротно, заставив коллег сконфузиться от непонимания происходящего.

Самозабвенно рассказывая скучающим и лысеющим чиновникам о деле своей жизни, в которое он нашёл как вдохнуть жизнь, Барри вновь ощутил тот дух свободы и открытия, который поманил его хвостом ещё в пятницу. Да, он сейчас играл роль из фильма, но будто бы так он мог больше. Будто бы так чары экранной романтики лишали жёсткие рамки научной методологии своей вездесущей удушающей власти. Возвращали то, ради чего он здесь.

Однако Ливерстон так совсем не считал и едва раскланялся с комиссией, как пантерой подскочил к Барри на лестничной клетке.

· Ты совсем кукухой съехал? Что за выкрутасы?

· Как бы вам объяснить…

· Давай как-нибудь попроще, чтоб я понял, – Ливерстон пугающе наливался пунцом с каждым мгновением.

· Я… Чувствовал, что должен что-то сделать, сэр. Наши исследования топчутся на месте, аппаратура не используется на полный функционал и…

· Ты пьяный что ли? Так давай сделаем вид, что ничего этого не было. Но если мне выскажут, что у нас здесь не исследовательский центр, а цирк на колёсах, то со своей должностью можешь попрощаться, понял?

· Но, сэр…

· Не нокай мне тут, мы не в Ирландии, Фланаган. Нам гранты выделяют под конкретные исследования, а не под твои хотелки. Ты знаешь, я всегда был к тебе довольно лоялен, поэтому подлянку совсем не ожидал.

· Se grapho arhidya mu, hus anaptussumenos…

Ливерстон уже, по всей видимости, устал и не обратил на это внимания, удалившись, но Барри ещё минуту стоял, пытаясь понять, что он сказал и на каком языке. Точнее, он каким-то образом понимал смысл, но не мог перевести и тем более представить, откуда он это знает. Слова просто вырвались сами, как нечто естественное.

* * *

Чёртовы солнечные зайчики вели своими отсветами всё глубже в трущобы и били по глазам, стоило лишь отклониться от только им известного маршрута.

Тяжёлый от сигаретного дыма, алкогольных паров и пота воздух пульсировал в такт наполненной реверберациями музыке. Он толчками затекал внутрь и наполнял грудь своим диким нравом. Барри не был уверен в том, найдёт ли дорогу обратно из этого лабиринта подворотен неблагополучного Браунсвилла, но, видимо, сам чёрт дёрнул его в этот кабак и подсказал, что заказать. Кислотного цвета коктейль крепко обжёг горло, а бармен-латинос с узкими усиками всё поглядывал, не пытаясь скрывать ухмылку.

· Чё скалишься? – задрав нос, с вызовом бросил Барри.

Не нужно было быть академиком, чтобы догадаться, насколько такие фразы в таком районе чреваты проблемами. По правде говоря, само нахождение здесь белого уже не сулило ему ничего хорошего, а копы предпочитают сюда не захаживать лишний раз. Но он сказал это, не задумываясь, и явно не ожидая такого от самого себя. Прежний Барри изо всех сил жал по тревожной кнопке и пытался сбежать, но тот, что сдерживал дрожь в руке со стаканом, уже поставил себе задачу проверить свою теорию. Даже ценой нескольких зубов и рёбер. Главное, чтобы не сломали включённую в сумке камеру.

· Странный ты… Вроде Gabacho, но ведёшь себя как Wato.

· Qué dijiste? – Барри дерзко хлопнул ладонью по барной стойке, в точности пытаясь повторить сцену из вестерна.

Сзади скрипнули по полу стулья и поднялись трое смуглых парней. Они подошли и окликнули его почти одновременно, породив в Барри неподдельное удивление сходству происходящего с той самой сценой. Не хватало только софитов оператора.

· Эй, гринго! Заднеприводный петушок погулять вышел?.

· Dilo otra vez, surputo ojete.

В отличие от ломаного английского этих ребят с языка Барри само сорвалось нечто на испанском, которого он не знал. Развернувшись к ним вполоборота, он продолжил следовать сценарию. Каждый жест и действие, повторяющие героя фильма, отдавались где-то внутри отзвуками чистых эмоций, идей и осознания взаимосвязей его образа с окружающей действительностью. Вот оно! Это чувство… Можно было бы описать это, как если бы происходящее было продолжением его самого. Как если бы не было границы, где заканчивается идея и начинается физическая действительность. Нужно лишь не останавливаться.

· Чего этот педик только что сказал?

· Не знаю, как насчёт педика, но дырявыми здесь скоро станете вы.

Повторяя реплику персонажа вестерна, Барри демонстративно засунул руку в карман, словно там был револьвер. По фильму этого было достаточно, чтобы троица попятилась назад. Барри даже поправил в сумке камеру так, чтобы поймать похожий с киношным кадр, и действительно парни с опаской отстранились. Вот только пальцы в кармане внезапно вместо салфетки нащупали холодную рукоять пистолета. Сердце заколотилось от непонимания и, уверенный доселе, он судорожно пытался осмыслить происходящее.

Образ был бесповоротно испорчен, ибо замешательство красовалось у Барри на лице, как яркий плюмаж.

Тот, что пошире в плечах, первым сделал широкий шаг, одновременно меняясь во взгляде с напуганного на сконфуженного и затем на оскорблённого. Когда его приятели обступили Барри с двух сторон, сам незадачливый актёр уже был приподнят за грудки. Весь экспрессивный поток эмоций на сильно искажённом жаргоне с орошением его лица мелкими капельками слюны он едва ли был способен даже примерно повторить, но, к своему удивлению, понимал каждое слово. Но что было ещё удивительнее – это дежавю. Настолько отчётливое, что руки сами дёрнулись в им самим известном автоматизме. Удар в горло одному, затем сразу же с хрустом заломал кисти второму. Третий пропал из виду и тут же о голову звонко разбилась бутылка.

Всё произошло слишком быстро для человека, не видевшего драк со школьной скамьи. Инстинктивные движения породили хаос и кутерьму, из которой было понятно только то, что он, выхватив по лицу и рёбрам несколько раз, оказался на заднице в углу кабака.

Перед глазами поплыли образы других людей, само это место выглядело иначе, но оставалось собой. И Барри, припав к стене в попытках собраться, заприметил блеск ножей в руках у приближавшихся. Он уже совсем не чувствовал того контроля над ситуацией, как раньше. Поводья вырвались из рук и больно отхлестали, но он выяснил, что хотел, и оставалось лишь самую малость – выбраться отсюда живым.

Дрожащей рукой он всё-таки вытащил из кармана пистолет, до последнего не веря, что ему не показалось. Это был тот же пистолет, что ему пыталась сунуть уличная путана в автобусе. Рассуждать о том, как такое возможно, он будет после, а пока первое, что ему взбрело в голову, – выстрелить по дрожащей грязной лампе на потолке и бежать что есть сил. Прям как в «Грозе фронтира» где главный герой выпутывался из безнадёжных ситуаций подобным трюком. Схватив сумку с камерой, он наобум кинулся к ближайшей двери и петлял по переулкам, пока не оказался на достаточно людном проспекте. Из последних сил вдохнув через ингалятор, он сполз по стене в приступе удушья и хрипя как загнанная лошадь. Опомнившись же, судорожно вытер рукоять пистолета о рубашку и выбросил оружие в реку.

* * *

Декабрь 1825-го от рождества Христова. Окрестности Санкт – Петербурга. Полина Анненкова, в девичестве Гёбель, жена поручика Ивана Анненкова нервно расхаживала вдоль помоста в попытках успокоиться. Встревоженный и в тоже время сосредоточенный взгляд благородной дамы отражался в дрожащей глади полыньи. Закутавшись в короткую шубу так, чтобы скрыть уже выступающий живот, она направилась к покачивающейся на чёрных волнах лодке, паровой двигатель которой гудел и чадил так, что застилало прекрасные виды.

Сразу после тайной свадьбы, о которой было решено никому не сообщать, возлюбленный умчался в экипаже по зову долга в Петербург. Сердце подсказывало, что после Сенатской площади он уже не вернётся. Но они оба приняли это решение. В стране давно пора было что-то менять. Они хотели этого сильнее страха смерти и преследования. Если и за ней придут, она хотела бы напоследок завершить исследование всей своей жизни. Преодолеть нижнюю границу впадины на Ладожском озере и найти братскую могилу Тевтонского ордена.

На капитанском мостике, склонившись над картой озера с чертежными принадлежностями стоит её старший механик Борис Апракский. Карандаш стучит в такт пыхтящему мотору. Все пятеро членов экипажа заняты работой, поддерживают жизнь в «Кашалоте». Лодка подходит к границам ранее изведанной зоны.

· Борис, отчет. Что с показателями?

· Всё функционирует, милсдарыня. Батареи заряжены, транспозиционный катетер и уловитель не-среды настроены… – безрадостный взгляд ассистента навевал воспоминания о недавнем разговоре в усадьбе. – Может, отложите, госпожа?.. Вы всё-таки в положении, а если с дитём случится что… Поручик вернётся же, как же ж быть… По три шкуры спустит, как пить дать.

· Я всё решила, Борь… Я должна… Если не вернусь, пусть сестрица позаботится о Ванечке, – Полина не хотела никому говорить, что ребёнок нужен ей для проверки своей теории. Просто не поймут, заклеймят… Невинная душа, совсем недавно прошедшая через барьер с того света, сейчас в её чреве и это должно сработать. Она ещё должна помнить дорогу туда и обратно.

Поправив неказистые парусиновые брюки и кафтан с множеством карманов, заваленных всевозможными необходимостями, она вздохнула. Единственное, что спасало костюм от полной безвкусицы, – обилие медных и стальных нашивок с символикой Тайного Сообщества. Кузины и матушка бы заклевали Полину за такой наряд, но их мнение значило мало, особенно в жутких, но таких манящих глубинах.

С видимым усилием капитан дергает несколько рычагов и подает команду остальным:

· КОМААААНДА, к погружению ТООООВЬСЬ!

Полина дёргает с металлическим скрежетом рычаг, щёлкает вверх-вниз тумблер с деревянной ручкой, накачивая энергию в большую лампу, искрящуюся внутри множеством разрядов. Борис пробегается глазами по метающимся стрелкам приборов с паровыми трубками. За иллюминатором видно, как уровень воды задрожал и стал подниматься. Полина старалась держать себя в руках и поглаживала живот. «Тихо, родной, всё будет хорошо». Глубокий вдох, выдох. «Спокойно. Все получится, главное – не торопить события».

· Глубина 100 метров… 200 метров…

Переборки заскрипели, с потолка стала медленно капать вода. Полина направилась к своему гидрокостюму и стала натягивать компенсатор давления.

· Барьер близко, остановите судно и держите здесь, дальше вам нельзя.

За иллюминатором раздался гром и всполох света, словно над озером сверкнула молния, и в этой вспышке на мгновение стал виден хвост кита, плывущего рядом. Исполинское животное обвивали косяки рыб, и в далёкой тьме мелькало что-то ещё более грандиозное.

· Христе боже....

· Спокойно, Борис, это проекции из-за барьера. Ваша задача поддерживать подачу кислорода по диффузионному канату и энергоснабжение.

Полина берёт с собой склянку с осколком меча. Ржавый кусок металла, откопанный в могиле тевтонского рыцаря, мирно лежал на дне, будто в ожидании чего-то.

Прежде чем надеть похожий на чугунный пузырь скафандр, она достает серебряный крестик и прикладывает его к губам. «С Богом!» – шепчет она, после чего спускается по лестнице в абсолютно черную воду. Над ней помощники спускают снабжающие трубки, стараясь ничего не ими не зацепить. Темнота жадно принимает девушку в свои холодные объятья.

Полина погружается в непроглядном мраке как будто целую вечность, затем чувствует шевеление ребёнка и старается повернуть в соответствующую сторону. Ручной манометр сначала зашкалил, а потом показал нулевую отметку. Ноги коснулись дна, стало легче двигаться. Осколок меча завращался как сумасшедший.

«Кажется, я на месте», – глухо бормочет Анненкова в свой шлем и пытается нащупать зеленоватый фонарь на поясе. Конус света резал мрак и выхватывал расплывчатые образы, которые могли быть чем угодно. Ледяное дно расходилось трещинами при каждом шаге, хотя Полина больше плыла, чем шагала. Где-то впереди виднелись очертания одинокой лошади. Пузыри от каждого выдоха разлетались во все стороны, а не строго вверх.

«Ледяное озеро… Похоже на проекцию последнего воспоминания немецких рыцарей. Но один призрак не может создать такую огромную проекцию. Неужели эти несчастные зависли в Не-Мире всей армией в несколько тысяч риттеров?» Взгляд падает на безумно вращающийся осколок клинка. «Похож на дворового пса, окруженного волками. Не знает, куда лаять». Призрак лошади, беспокойные шевеления малыша в утробе. В голове кристаллизуется чистая, четкая мысль: «Господь правый… Орден. Они там, в темноте. Не нападают…»

Полина включает динамик в скафандре, делает пару небольших шагов вперед, затем выполняет подобие реверанса, насколько это позволяет костюм.

· Приветствую славных рыцарей Тевтонского ордена и их доблестного предводителя Андреаса фон Вельвена, приветствую храбрых воителей. Ваши деяния не забыты, как и вы сами. Я, дворянская дочь из Французского королевства, прибыла сюда, чтобы отдать дань уважения вашей памяти. Благородные мужи, позволите ли вы даме исполнить то, ради чего она проделала сюда долгий и утомительный путь?

Девушка старается говорить торжественно, громко, ласково и с улыбкой. Она не до конца уверена, что ее хорошо понимают, – все-таки много веков минуло в истории немецкого языка.

Нагнувшись в реверансе, она замечает лицо мужчины под кромкой льда. Окно скафандра и лёд искажают картину, но было понятно, что он уже немолод.

· Ну и где ваши манеры?

Специальное дополнительное стекло – насадка на шлем позволило заглянуть глубже. Тысячи нематериальных сущностей вьются в неких закольцованных слоях, протекая как по трубам рециркуляции воздуха. Под льдом происходит их последняя битва, которую они не могут закончить вот уже 600 лет. Клинок в банке, оказывается, повторяет взмахи и тычки своего владельца. Он даже окрасился кровью прямо в этой банке.

В следующий момент раздаётся хруст. Обжигающий холод побежал по ногам. Лошадь впереди беспомощно скребётся копытами по льду и проваливается вниз, утягиваемая множеством рук. Полина судорожно отбивалась от хватки и пыталась отплыть. Тут и там изо льда пробивались ржавые латные перчатки, словно пытаясь нащупать утерянную добычу.

* * *

Пробуждение, подобное преодолению непроглядной толщи ледяной воды, оставило Барри в прострации посреди смятой и мокрой постели. Это уже второй случай подобного, не считая странных наслоений посреди бодрствования и того, что он периодически разговаривает на незнакомых языках. Привычная реальность трещала по швам, да и что такое реальность? Этот вопрос становился насущнее с каждым днём.

Погружённый в себя, он спешил в институт, где был достаточно скоростной доступ во всемирную сеть, чтобы поискать хоть какую-нибудь информацию по этому вопросу. Ему нужны были ответы, желательно без получения при этом направления к психиатру.

Полученные вчера ушибы стали болеть сильнее, и даже появились новые. Пришлось надеть тёмные очки и медицинскую маску, дабы избежать приглашений на утренний кофе. Тенью он прошмыгнул в кабинет с минимально необходимыми small talk по пути.

Даже в пустом помещении это зудящее чувство на задворках сознания продолжало надоедать. Барри несколько раз безрезультатно оглядывался, пугаясь собственным мыслям. Всё больше он себя воспринимал как параноика. «Соберись!»

Длительные поиски в сети решительно оказывались тщетны. Ничего кроме сухих исторических фактов, не имеющих ничего общего с тем, что он видел. «Правду говорила мать: хочешь получить другой результат – иди к нему другим путём». К тому же недавнее сенсационное открытие просто требовало воспользоваться собой. Барри не знал, как и почему это работает вопреки всем законам логики, он знал лишь то, что оно работает так же, как работают его руки. Это немного, но уже что-то.

Взъерошив свою копну рыжих волос и небрежно растрепав одежду, он начал приближаться к образу того, как он себе представлял компьютерного гения из фильмов. Очки есть, синяки под глазами есть, осталось пролить немного кофе и натыкать сигарет в пепельницу.

Разбросав по столу мятой бумаги, Барри окончательно вжился в образ и принялся с деловым видом печатать все знакомые ему с академического минимума по информатике команды и уже через час закопался в мусорном архиве среди давно уничтоженных страниц и заброшенных форумов. На одном из таких обнаружилась странная фотография, датируемая 1824-м годом. Полина стоит со своей командой у почти собранного корпуса подводной лодки вычурного дизайна, похожего на самовар. Мичман в те времена ещё не отрастил усы.

· Что за бред… Фотографии изобрели только в 1839-м, а тут ещё и в таком качестве. Это однозначно подделка… Но… Я узнаю всех этих людей… Алексей, Вениамин, Герхард… Почему я чувствую, будто бы сам стоял там?

Барри в недоумении схватился за голову. Его реальность продолжала трещать по швам. Запотевшие ладони вновь затарабанили по клавиатуре. В множестве исторических документов девушка на фото значится как Жанетта-Полина Гёбель, которая после замужества в ссылке приняла имя Прасковья Егоровна Анненкова, но Барри откуда то помнил, что так звали её сестру и что она уже была замужем за поручиком Анненковым ещё до восстания на Сенатской площади, видимо, возникла путаница, или у них с сестрой был подобный план. Удалось найти мельчайшие подробности биографии, но нигде не сказано, что она занималась наукой. На каком-то не вызывающем ни малейшего доверия сайте про первые подводные суда, где есть совершенно неисторичные версии, он замечает старую жёлтую бумажку с имперским шрифтом, она стыдливо прячется между вычурного вида колб и является скорее декорацией: «Списокъ погибшихъ во время инцидента на станции Плутонъ 3 въ 1831-мъ году от рождества Христова». Третьим пунктом значится заместитель начальника аварийного расчёта – Полина Анненкова, позывной – Соколъ.

Глава 2

Благими намерениями.

День выдался солнечным. Город казался безмятежным в своей привычной рутине шума и спешащих людей. Однако в каждом ничем не привлекающем событии, будь то упавшее мороженное у паренька на скейте или сломавшийся ноготь у дамы в деловом костюме, звонко стучащей каблуками по тротуару, виделось нечто тревожное. Будто мир множеством намёков пытался сказать что-то важное тому, кто готов слушать. Барри был не готов, но ощущал буквально кожей всё то, что было выше его понимания.

Профессор Свонсон сидел в углу кофейни на веранде и, встретившись взглядом со своим бывшим студентом, судя по всему, не узнал его. Вместе со с трудом скрываемым огорчением Барри сел напротив.

· Отлично выглядите, профессор!

· Простите?

· Барри… Барри Фланаган. Работа по кинетике сверхмассивных звёзд. Вы были моим научным руководителем…

Свонсон заморгал, быстро вспоминая моменты своей преподавательской гордости.

· Боже правый, Барри! Мне так неловко, со мной такое впервые. Я даже храню ту совместную фотографию с конгресса.

Бережно развернув бумажник, преподаватель достал заламинированное групповое фото участников международного космологического съезда. На снимке он стоит в обнимку с Барри, держащим свой диплом. Однако на месте лица счастливого студента краска настолько поблёкла, что оно стало трудно различимо.

· Как же так? Она была в идеальном состоянии…

· Жаль, конечно, но, профессор, я вас искал по делу. Уделите мне немного своего времени?

· Конечно! Барри, какие вопросы?!

От разгорающегося энтузиазма Барри засучил рукава.

· Я совершил открытие, профессор! И оно настолько революционное, что я боюсь даже заикнуться об этом в научных кругах. Но кто, как не вы, сможете отнестись ко мне серьёзно.

Свонсон успел только вскинуть брови в ответ на вываливаемые на стол листы с формулами и графиками.

· Помните, вы рассказывали о парадоксе Монти-Холла? Так вот, я столкнулся с его динамической вариацией, завязанной на эффекте наблюдателя. Таким образом можно влиять на происходящее в реальности путём перехода из неопределённого состояния наблюдателя в состояние чётко определённое. Другими словами, каждое наше действие создаёт квантовую запутанность, разделяя наши реальности на вариации происходящего в зависимости от принятого решения из всех возможных, а если убрать эту неопределённость, то мы можем оказаться в заранее определённом варианте реальности!

· Эм… Ты имеешь в виду точное математическое предсказание будущего? Всё, чем мы можем оперировать, – это вероятности.

· Да, но что будет, если мы уберём вариант случайности? Я назвал это «метанарративная модуляция». Или можно назвать «психомодуляция». Опытным путём я выяснил, что детерминированность происходящего можно полностью привязать к конкретному наблюдателю, просто следуя шаблону или клише. Например, из массовой культуры.

Свонсон скептически потёр морщинистый лоб и ухмыльнулся.

· Также, судя по всему, я открыл нечто, что принято называть ноосферой. Именно благодаря этому явлению описанный мной детерминизм и работает, потому что коррелирует с образами из массового сознания.

· Барри, ты решил разыграть старика, да? Я уж сначала подумал грешным делом, что ты серьёзно. Хахах! Но обосновать математически, что если одеться как Майкл Джексон, то научишься танцевать, – это ты дал маху.

· Согласен, что это звучит как бред, но это упрощённая модель. На деле всё гораздо сложнее, и я ещё не вывел полную доказательную базу…

· Барри, ты славный парень, но шутки совсем не твой конёк.

· Я докажу!

Барри скинул пиджак, оставшись в специально для этой демонстрации накрахмаленной белоснежной рубашке.

· Смотрите, по всем канонам человек в белой рубашке повышает риск быть облитым чем-то вроде вина на 73%! Всё это отражено в расчётах.

· Барри, это уже не смешно…

· Теперь я возведу «Х» в степень «У». Официант!

Демонстративно, будто бы он недовольный чем-то важный гость, Барри вскидывает руку и разворачивается на стуле. Этот жест оказался совершенно неожиданным для несущего поднос паренька, выскочившего из-за угла так шустро, что при всём желании заметить его заранее было невозможно. «Он очень надеялся, что первый рабочий день пройдёт спокойно», – пронеслось в голове кристально чистым всплеском за мгновение до того, как на Барри обрушилось несколько чашек горячего кофе.