Сказки гномов

Вперед выступил предводитель делегации. Его голос зазвучал под сводами, словно серебряный колокольчик, витиевато и плавно:

— Приветствуем тебя, о мудрый и могучий король Руссафир, владыка сверкающих чертогов Тумун-Аглана! Мы принесли тебе искренний поклон от нашего народа, живущего под сенью лесов. Твоя слава как великого правителя и непревзойденного мастера камня достигла наших пределов, и мы благодарим тебя за великую честь быть принятыми под твоими надежными сводами. Время Третьей Эпохи становится неспокойным, Тьма шевелится на Западе, и дороги между нашими землями требуют силы и бдительности. Наш караван везет ценные товары, древние свитки и редкие семена, и мы смиренно просим твоего высочайшего дозволения на безопасный проход через древние владения гномов, а также защиты твоих доблестных воинов на южных отрогах Красных гор. Да не угаснет пламя в твоих великих кузнях, и да пребудет мир между нашими домами, пока стоят эти скалы.

Король Руссафир величественно встал со своего мифрилового трона, оперся на ясеневый посох и веско сказал в ответ:

— Благодарю вас, благородные эльфы, за этот визит и добрые слова. Клан Железноруких помнит древние заветы и уважает ваше предназначение в Арде. Мы скрупулёзно рассмотрим вашу просьбу о караванном тракте в самое ближайшее время. А пока — будьте нашими желанными гостями. Располагайтесь в лучших гостевых палатах, ешьте, пейте, свободно гуляйте по нашим торговым рядам. Клянусь честью Азагхарат: ни один волос не упадет с вас и ваших сопровождающих, пока вы находитесь под защитой гномов Орокарни.

— Благодарю тебя, о мудрый король, за твое поистине царское гостеприимство, — вновь поклонился посол. — Мы с искренней радостью им воспользуемся. Нам давно хотелось воочию узреть легендарное величие дома клана Железноруких.

И эта учтивая отповедь очень понравилась подгорным жителям. Под их громовой, одобрительный и гулкий гул прекрасные эльфы плавно удалились из зала.

И вдруг завороженной, прильнувшей к стеклу Анушке показалось, что прекрасная девушка-эльфийка, разворачиваясь у самого выхода, внезапно устремила свой взор вверх. Она взглянула маленькой гномке прямо в душу сквозь замаскированный витраж и, мягко улыбнувшись одними лишь искристыми глазами, повернулась и пошла вслед за своими спутниками.

А вечером... Поздно-поздно вечером, когда уставший дедушка Русгир наконец вернулся в палаты, он тихонько присел на край кровати Анушки. Старик ласково улыбнулся в усы и аккуратно прицепил к старинному гобелену над её подушкой маленькую, невероятно красивую и блестящую серебряную заколку в виде эльфийской звезды. Эту вещицу гостья тайно передала ветерану на совете — специально для «его маленькой сиренеглазой любимицы».

Сказка 13. Встреча двух народов (Продолжение).

— АААААААА!!!!! — восторженный, пронзительный девчоночий вопль оглушительным эхом прокатился по комнатам. Если этот крик не разбудил весь Девятый чертог, то жилой Русгиров ярус вздрогнул до самого последнего базальтового уступа так уж точно.

Старый гном, работавший в своем кабинете до самого утра и лишь полчаса назад задремавший в глубоком кресле, мгновенно встрепенулся. Из его седой бороды вылетело облачко табачного пепла, но ветеран лишь понимающе усмехнулся в усы. Похоже, Анушка проснулась и нашла подарок.

И точно! Спустя секунду в комнату ураганом внеслась шестилетняя внучка. Подпрыгивая от бьющего через край нетерпения, она прямо в лицо протянула деду сияющую серебряную звездочку.

— Деда, деда! Смотри, что я нашла! Ой, мне снился такой волшебный, такой красивый сон! Будто я танцевала на огромном балу с прекрасными эльфами и принцессами, и эльфийская девушка — ну та самая, что вчера приходила к нашему королю, — подарила мне эту заколочку! А когда я открыла глаза, то увидела её прямо у себя над головой! Это же надо такому случиться! Я так рада, так счастлива, мне прямо хочется петь и танцевать!

Она тут же закружилась на мозаичном полу кабинета, напевая на ходу веселую, быструю мелодию и выделывая ногами па, которые, по её собственному мнению, были верхом изящества. Русгир долго пытался сохранить суровый ветеранский вид, но не выдержал и раскатисто рассмеялся.

На шум в дверях заглянула озабоченная бабушка Муруся. Увидев в руках внучки чужеродное эльфийское серебро, она хмуро и требовательно взглянула на мужа.

— Не волнуйся, дорогая, — поспешил успокоить её Русгир, поднимая ладони. — Мы с вчера несколько раз проверили эту вещицу. В ней нет никакой порчи, ни скрытых чар, ни злого волшебства. Она абсолютно чистая. Её даже изготавливали без капли магии — старыми добрыми, надежными инструментами. Да что и говорить, её даже рунный палантир пропустил, а его, между прочим, ещё древние алхимики Макхи собирали.

Успокоенная женщина понимающе кивнула и ушла на кухню готовить завтрак.

В это время в просторный кабинет один за другим стали заходить привлеченные шумом заспанные домочадцы: невестки, сыновья, внуки и конечно же правнуки. Анушка с гордостью показывала каждому свое сокровище, но строго-настрого предупреждала, не выпуская звездочку из пальцев: «Только смотрите из моих рук! Руками не трогать, а то сломаете!» Все взрослые уважительно цокали языками, разглядывая тонкую работу.

Четырехлетняя Сью, увидев такую красоту, тут же обиженно надула губки — ей тоже до слез захотелось блестящую штучку. Но Анушка молнией метнулась в свою спаленку, притащила из шкатулочки другую заколку, попроще но тоже очень милую, и царственным жестом подарила её двоюродной сестре. Обиды как не бывало — Сью счастливо засияла.

Наконец, утомившись скакать и плясать, Анушка забралась на софу, умостилась поудобнее и спросила, преданно глядя на деда:

— Деда, а кто такие вообще эти эльфы? И почему их называют перворожденными?

— О, кхм, ну... Давайте расскажу, пока завтрак готовится, — проворчал старик, с удовольствием набивая трубку.

Все домочадцы тут же устроились поудобнее: кто опустился на софу рядом с детьми, кто занял мягкие пуфики, а сыновья просто подперли плечами резные косяки стен, приготовившись слушать.

— Так вот, — дед строго посмотрел на внуков. — Технически они вовсе не перворожденные. Первыми наш Создатель Махал сотворил себе в помощь семерых прародителей гномов. Но жизнь в них вдохнул Эру Илуватар только при одном жестком условии: пробудиться они должны строго после его собственных детей — эльфов. И наши великие пращуры веками спали в своих тайных пещерах в глубокой подгорной тьме, покорно ожидая этого заветного часа.

— А как же родились эльфы? — нетерпеливо подскакивала на софе Анушка, теребя сарафан.

— Итак, — Русгир выпустил к потолку первое колечко дыма. — Давным-давно, когда мир еще не знал ни солнца, ни луны, а над землей горели лишь первозданные звезды, далеко-далече на Востоке раскинулось огромное, тихое озеро. Именовалось оно Куивиэнен, что на эльфийском наречии означает «Воды Пробуждения». Именно там, сотворенные из чистейшего звездного света и дивной песни самого Эру Илуватара, появились эльфы. Они открыли глаза, и первое, что они увидели в своей жизни — это предвечное сияние звезд на черном небосводе. С тех самых пор больше всего на свете этот народ любит звездный свет. Особенно Утреннюю звезду — как раз её острая, лучистая форма и изображена на твоей заколке, Анушка.

Дед затянулся, и огонек в трубке мягко озарил его морщины.

— Рождались они в глубокой тайне от Валар, в тишине первозданного мира. Эльфы не знали тогда ни тяжелых тканей, ни кузнечного огня, ни хитрых музыкальных инструментов, которые изобрели позже. Они бродили по берегам Вод Пробуждения совершенно нагими, чистыми и безмятежными, словно малые дети. Им не нужны были палаты, доспехи или золото. Им было несказанно хорошо от одного лишь факта, что они существуют, дышат и видят этот мир. Эльфы брались за руки, водили огромные хороводы под вековыми деревьями, и их собственные голоса были первыми песнями, которые услышало Средиземье. Их танцы были легкими, как порывы ветра, а смех — звонким, как брызги озерной воды. Они радовались звездам и воспевали их до тех пор, пока их не нашел Оромэ Охотник.

— Ой, какая красивая, какая дивная легенда! — мечтательно вздохнула Анушка, подперев кулачком щеку. — Как бы я тоже хотела быть эльфийкой...

Услышав эти слова, старый Русгир внезапно осекся. Добрая улыбка мгновенно сползла с его лица, а глаза потемнели.

— Хотя нет! — вдруг продолжила беззаботная девочка, забавно сморщив носик. — Это что же получается? Скакать совсем голой в кромешной темноте? Фу! Спать на сырой, мокрой траве у озера? Брр, холодно же! А вокруг еще этот огромный, страшный черный лес. К тому же наши предки были созданы раньше, значит мы первые! Нет уж! Лучше быть гномой! Жить в нашей теплой, сухой и безопасной пещере, носить красивое лавандовое платье и кушать мамины пироги. А потанцевать я и здесь могу!

Она соскочила с софы и вновь пустилась в свой стремительный пляс, смешно топая башмачками по мрамору.

Лицо деда Русгира мгновенно разгладилось. Тяжелая штормовая тень ушла из его взгляда. Он снова весело улыбнулся в усы и принялся громко, в такт хлопать в ладоши, аккомпанируя быстрому и очень красивому танцу своей маленькой подгорной принцессы.

Сказка 14. Полет орла и сила раскаяния.

Весенняя ярмарка! Какой прекрасный и долгожданный день: занятия в школе окончены, впереди длинные каникулы. Багряный колпачок Хрустика мелькает то в рядах со сластями, то с игрушками; он проносится на каруселях, а затем появляется в тире. Он, конечно же, не один. Все школяры высыпали из раскрытых дверей школы на обретенную свободу от занятий и уроков. Там и сям мелькали синие, желтые, бирюзовые, серебристые, пунцовые колпачки, слышался детский смех и радостные визги.

Хрустик с ватагой одноклассников уже успел обежать всю ярмарку, покататься на всех каруселях (на некоторых даже по два раза), наесться пирогов да пышек, обпиться киселем и ягодной водой, пострелять из стреломета в тире и покататься на лодочке. Вроде везде успели, но хотелось чего-то еще. И они затеяли… шалость.

Вообще, у Хрустика с шалостями не заржавеет. Частенько от них страдали и одноклассники, и родня, и даже взрослые. Ну что поделать — слишком много у гномика энергии! Сам маленький, а энергии — как у элефанта, а фантазии… фантазии — как у Хрустика. Оттого и страдал: то в углу стоял, то краснющее, накрученное ухо холодной водой отмачивал, то без сладкого оставался. И вот теперь он мучительно придумывал, чтобы такого натворить, но так, чтобы не очень сильно за это пострадать.

Друзья терпеливо ждали. Они знали: Хрустик непременно придумает что-то такое, отчего всем будет очень весело. И он придумал.

Они стащили рупор у распорядителя ярмарки, длинную веревку и несколько фонарей, а затем забрались на самый верхний ярус чертога. Там обмотали переодетого «птицей» Хрустика веревкой, и он, стоя в перекрестье лучей, закричал:

— Внимание, внимание, достопочтенные гномы! Вашему вниманию представляется смертельный номер — полет орла Гваихира!

Его голос, усиленный рупором, отразился от циклопического свода чертога и накрыл ярмарку громоподобным эхом. Все подгорные жители задрали головы.

Немного испуганный Хрустик решил было отказаться от затеи, но, оглянувшись на притихших друзей, понял: отступать нельзя, засмеют. И он сделал решительный шаг в бездну... и в то же мгновение услышал сзади отчаянный вопль:

— Веревка-а-а!

В его голове вспыхнула запоздалая, леденящая мысль: веревку-то они к кольцу балкона привязать забыли!

«Ну все, — почему-то совершенно спокойно подумалось ему. — Конец пришел маленькому гному». Почему-то до безумия стало жалко папу и маму, которые будут рыдать над его изувеченным телом; дедушку Русгира, который наверняка запрется у себя в кабинете и не будет выходить неделю; бабушку Мурусю, у которой вся стряпня будет пересолена от горьких слез... Себя почему-то жалко не было. Даже думалось: «Поделом мне, дураку такому! Тоже мне выдумал — на веревках летать...»

А потом наступила темнота.

Открыв плотно зажмуренные глаза, Хрустик увидел перед самым носом, на расстоянии вытянутой руки, пол — и тут же на него шлёпнулся. Сначала он лежал не шевелясь, потом осторожно попробовал подвигать руками и ногами. Гномик уже было обрадовался, что цел, как вдруг нестерпимо заболело выкрученное ухо.

— А-а-а-а! — взвился он стрелой и подскочил на носочки.

— Ах ты ж негодяй! — донеслось до него. — Ишь чего удумал, разбойник! Перепугал всех! А если бы разбился, что бы было? Ты о родителях подумал?!

— Да! — заверещал Хрустик. — Именно о них я и подумал!

— Да он издевается! — воскликнул хозяин тира, крепко держащий его за ухо. — А ну, пошли к деду!

— Не-е-ет! — закричал Хрустик, извиваясь. — Только не к деду!

— К деду, к деду! — не унимался взрослый гном. — Он тебя быстро научит летать! Будешь потом идти и подпрыгивать, и спать только на животе сможешь!

Пока Хрустика волокли через ярмарочную площадь домой, он успел узнать, что случилось. Оказалось, друзья — вот уж настоящие друзья, истинные гномы! — в самый последний момент успели мертвой хваткой ухватить уходящую веревку. Всей гурьбой они удержали его от смертельного падения. Подоспевшие взрослые гномы быстро перехватили из ослабевших детских рук конец веревки и аккуратно опустили летуна на дно чертога. Правда, длины веревки до самого низа немного не хватило, и в конце его просто сбросили на пол, но уже с абсолютно безопасной высоты.

Когда гудящая, возмущенная толпа доставила шалуна пред ясны очи деда и наперебой рассказала о происшествии, Русгир выслушал всех с каменным лицом. Он поблагодарил собравшихся, передал слова глубокой признательности маленьким спасителям и сухо попросил всех удалиться.

Когда тяжелая дубовая дверь закрылась, Хрустик сжался в комок. Его попа уже заранее заныла, предчувствуя жесткий армейский ремень, лицо горело от стыда, а сердце колотилось в груди как бешеное.

Дед медленно сел за свой массивный письменный стол, обхватил седую голову руками и долго, мучительно молчал. А потом глухо, не поднимая взгляда, произнес:

— Иди спать.

И тут Хрустика прорвало.

— Деда! Дедушка! — закричал он, заливаясь слезами. — Накажи меня! Выдери так, чтоб я сидеть не мог! Уши мне открути! Но только не молчи, ну пожалуйста! Ну, дедушка, ну накричи хоть, отругай меня, я не могу так!..

— Уходи, — еще глуше, как гранитная статуя, повторил дед.

Заплаканный, подавленный и глубоко несчастный Хрустик поплелся в детскую. У самого выхода из кабинета он еще раз обернулся и взглянул на деда с отчаянной надеждой. Но великий мастер сидел неподвижно, словно каменное изваяние.

А на следующий день дед заболел. Тяжело, страшно заболел. Приходивший лекарь хмурился, качал головой и шепотом говорил родителям, что черная тьма поселилась в измученном сердце старого ветерана. Хрустику никто ничего не объяснял, но он чувствовал, он точно знал: дедушка умирает из-за него.

Целую неделю маленький гном ходил сам не свой, съедаемый изнутри горьким горем. Он потерял всю свою былую веселость и задор. Глаза Хрустика погасли, а улыбка окончательно исчезла с лица. Он приобрел горькую привычку целыми днями сидеть на подвесном мосту через грохочущий горный поток, отделяющий Девятый чертог от Восьмого. Там, среди яростного шума воды и холодных брызг, никто не мог увидеть и услышать его плача.

Там-то и нашла его Анушка. Она тихонько села рядом на деревянный настил и нежно погладила родного братика по спине. Тот резко передёрнул плечами, пытаясь отстраниться, но сестра не унималась. Наконец он отнял ладони от заплаканного лица и злобно, срываясь на хрип, спросил:

— Чего тебе?

Анушка вздрогнула от непривычной резкости, но всё равно продолжила, заглядывая ему в глаза:

— Братец, нужно что-то делать... Ведь дедушка может умереть.

— Да что я могу сделать?! Я такой остолоп! — вскричал он, отчаянно кусая губы в попытке остановить рвущиеся наружу слёзы. — Я ведь не хотел... Клянусь Махалом, не хотел я такого!

— Ну конечно не хотел, — мягко согласилась она, прижимаясь к его плечу.

Они посидели в тишине ещё немного. Под мерный рокот реки Хрустик начал постепенно успокаиваться.

— Знаешь, — вдруг тихо сказала Анушка, — мне кажется, дедушка просто очень сильно за тебя испугался. Ведь он так крепко тебя любит! Может, если ты как-то по-настоящему покажешь, что тоже его сильно любишь, он простит тебя и сразу выздоровеет?

Хрустик недоверчиво посмотрел на сестру. Нахмуренное лицо мальчика разгладилось, а в глубине погасших глаз впервые за неделю мелькнула робкая надежда.

— Спасибо тебе! — Хрустик звонко чмокнул сестрёнку в щёку и стрелой убежал в сторону жилого яруса.

Через час он уже робко стоял на пороге кабинета деда. Великий мастер лежал на софе, его грудь тяжело и прерывисто вздымалась. На столике у изголовья остывал тёмный целебный отвар, а рядом слабо теплилась тонкая восковая свеча, испещренная рунами отгоняющими демонов Тьмы.

— Деда... — робко позвал Хрустик, переступая с ноги на ногу.

Старик не пошевелился.

— Дедушка, прости меня, пожалуйста... Я всё-всё осознал. Я больше никогда не буду, честное слово!

В ответ не раздалось ни звука. Сердце Хрустика сжалось от леденящего страха. Он подошёл ближе, почти вплотную к софе.

— Вот. Возьми.

Маленькими, дрожащими пальцами он сунул в безжизненно сложенные руки деда крошечный стеклянный фиал с прозрачной жидкостью.

— В этом флаконе мои слёзы... Я собирал их в знак того, как сильно я раскаялся. Дедушка, пожалуйста, не умирай! Если ты уйдёшь, мои слёзы переполнят самый большой в мире котёл, и я просто утону в них, чтобы поскорее встретиться с тобой в Чертогах Махала...

Договорить он не смог. Мальчик опять горько разрыдался, обессиленно уткнувшись лицом в дедов мягкий, тёплый живот.

И вдруг... Вдруг Хрустик почувствовал, как старый ветеран глубоко, со свистом вздохнул. Тяжёлая, мозолистая, но такая родная и крепкая рука мастера шевельнулась и бережно приобняла внука за вздрагивающие плечи.

Сквозь пелену горячих слёз Хрустик посмотрел на уставшее лицо прадедушки и, встретив его потеплевший, искристо-синий взгляд, окончательно понял: теперь всё обязательно будет хорошо.

Сказка 15. Подгорный набат и древняя порча.

Бам! Бам! Бам! — тяжелые, громовые звуки набатов разносились по всем, даже самым дальним закуткам столицы.

— Орки, орки... — послышался испуганный многоголосый шепот в переходах, как только колокола затихли.

Матери без лишних разговоров и суеты стали загонять ничего не понимающих детишек по домам. Суровые подгорные мужчины — от молодых воинов, только-только получивших свои первые боевые топоры, до умудренных седых старцев — поспешно натягивали кольчуги, застегивали латы и, бережно сняв верное оружие со стен, покидали палаты, направляясь к точкам сбора.

Русгировские правнуки тоже были немедленно загнаны в детскую. Наспех попрощавшись с уходящими мужчинами, женщины наглухо заперли тяжелые дубовые двери и, вооружившись длинными ножами, расположились в комнате рядом с малышами. Испуганные дети сидели с дикими от страха глазами на кроватях и хранили гробовое молчание.

Они, по малолетству своему, еще не знали, что главная проблема нашествия орков крылась вовсе не в их огромных полчищах. Полчища-то, ослепленные яростью и лютой ненавистью к гномам, раз за разом глупо бились волна за волной о нерушимые стальные шеренги Кхазад и в конце концов оставались гнить у их ног.

Настоящая беда заключалась в том, что вместе с орочьими армиями шли их мелкие и хитрые родичи — пещерные гоблины. Эти твари расползались по горам как смертоносная зараза. Они просачивались в мельчайшие тектонические щели, затаивались в самых темных, заброшенных штреках древних выработок и без устали грызли скалы, изрезая гранит своими потайными норами. Гоблины могли отыскать малейшую вентиляционную отдушину и через нее незаметно провести отряды воинов в самый центр беззащитного города. Оравы орков гномы, конечно же, отобьют — им не в первой. А вот вычищать потом эту мелкую заразу придется очень долго и кропотливо. Пропустишь хотя бы одну тайную нору — и через год всё начнется сначала.

Сама детская комната располагалась в самой глубине палат, существенно дальше от входных дверей и шума яруса. Сюда, в толщу векового гранита, свежий воздух исправно поступал по сложной, глубокой системе вентиляционных каналов. Здесь приятно пахло лавандовым мылом и сушеными горными травами. Обычно в комнате царил веселый кавардак: на невысоких комодах валялись игрушки, на полках теснились школьные свитки и грифельные дощечки мальчишек, детские столики были завалены альбомами и карандашами, а у стен выстроились простые, прочные детские кроватки из горной сосны. Комнату освещали милые лампы-шарики с живыми пещерными светлячками внутри.

По центру комнаты, прямо напротив двери, на низком табурете сидела Муруся. Малыши привыкли видеть бабушку хлопочущей у печи или строго проверяющей чистоту их рук перед ужином, но сейчас перед ними сидела истинная матриарх королевского рода. На её плечах покоилась тяжелая шаль из темно-синей шерсти, скрепленная серебряной фибулой. Седые, серебряные волосы были туго заплетены в сложные косы и уложены венцом вокруг головы. Лицо Муруси, изрезанное тонкими морщинами долгих лет, казалось высеченным из светлого мрамора — настолько оно было спокойным и сосредоточенным. Её карие глаза, обычно бдительные и строгие, сейчас смотрели перед собой с холодной, непоколебимой решимостью. На её широких коленях, поверх передника, ровно лежал длинный нож с костяной рукоятью, ослепительно блестевший в полумраке. Вся её приземистая, крепкая фигура излучала такую уверенность и силу, что под её защитой палаты казались надежнее любого бастиона.

— Бабушка... — едва слышно прошептала Анушка, нарушив гнетущую тишину.

— Тсс! — резко осекла ее Муруся, напряженно прислушиваясь к мерным, тяжелым шагам патрулей стражи, обходящих балконы яруса.

— Ну, бабушка... — жалобно заныла девочка.

— Ну что тебе? — вздохнула Муруся, неохотно отвлекаясь от созерцания запертой двери.

— Нам страшно.

— Всем страшно, маленькая, — тихо ответила старушка.

— И тебе? — искренне удивился Рустик, подавшись вперед.

— И мне, — честно призналась она.

Все на какое-то время притихли, переваривая услышанное. Каждый думал о своем, но тишина давила на плечи не хуже самой горы.

— А кто такие орки? — вдруг подал голос Хрустик.

Матушка Рустика умоляюще посмотрела на главу женской половины дома:

— Мам, расскажи им, а то ведь не отстанут. Да и нам всем поспокойнее будет, а то тишина уши режет и нервы трепещет.

Муруся обвела взглядом притихших детей и кивнула:

— Ладно, слушайте и помните, ибо эту правду должен знать каждый подгорный житель...

Давным-давно, в Первую Эпоху, когда мир ещё не знал ни ласкового солнца, ни серебряной луны, а над землей горели лишь первозданные звезды, в глубокой, леденящей темноте Севера зародилось великое Зло. Имя ему было Мелькор, но эльфы нарекли его Морготом — Черным Врагом Мира. Он люто ненавидел всё живое, чистое и прекрасное, что сотворил Всеотец Единый, но больше всего его темную душу жгла бесплодная зависть. Сам Мелькор не мог создать ничего своего, в чём теплилась бы искра настоящей, доброй жизни. И тогда он решился на самое жуткое святотатство в истории Арды.

Своими холодными, цепкими когтями Мелькор стал вылавливать эльфов, бродивших у Вод Пробуждения. Он утаскивал беззащитных Перворожденных в глубокие, зловонные подземелья своей цитадели Утумно. Там, в непроглядной тьме, под пытками и ударами тяжелых бичей, он веками подвергал их ужасным чарам, оскверняя самую их суть. Мелькор медленно, шаг за шагом, выжигал из их душ благородный звездный свет, заменяя его слепой, животной яростью и неутолимой злобой. Он безжалостно калечил их тела и вытягивал лица, превращая прекрасных детей звезд в уродливых, клыкастых чудовищ, которые не выносили дневного света.

Так, из зависти и чистой порчи, родилось племя орков. Они — это живое, искажённое эхо эльфийского народа, раса, созданная в насмешку над всем сущим. Они рабы своей злобы, ненавидящие весь мир, своего создателя-чернокнижника и больше всего на свете — самих себя. А их мелкие родичи, гоблины, приспособились жить как паразиты в самом сердце камня, став вечным проклятием для наших кузниц.