Сказки гномов

По столам раскатился громогласный, счастливый гномий смех, который подхватили и соседние ряды. Свадьба пела и гуляла. Как и предсказывал Рустик, вскоре почтенные седовласые мастера, чинно поглаживая бороды, потянулись в уютный полумрак «Подгорного Очага» — помянуть былые годы под кружку крепкого эля. А весёлая подгорная молодежь, увлекая за собой жениха с невестой, с топотом и песнями побежала в «Весёлую кузню», где до самого рассвета звенели струны, гремели барабаны Туров и кружились в яростных танцах счастливые жители Красных гор.

Сказка 21. Подгорные закрома.

В дубовую дверь рабочего кабинета тихонько постучали. Затем она со скрипом приотворилась, и из коридора послышался робкий детский голосок:

— Дедушка, а к тебе можно?

— Кхм... Заходите, — отозвался старый Русгир, который только-только задремал в своём глубоком кресле после сытного обеда.

В комнату тихой тенью просочился двенадцатилетний Рустик. В руках мальчик растерянно мял свой сине-зелёный малахитовый колпачок.

— Дед, прости, что я тебя разбудил. Смотрю, ты спишь... Давай я позже зайду?

— Ну-ну, ничего, внучек, заходи, — Русгир ласково улыбнулся в усы и поправил съехавший плед. — Рассказывай, что там у тебя стряслось?

— Понимаешь, деда, нам в подгорной школе задали написать большое эссе о профессиях нашего народа. Всем ребята досталось что-то интересное, а мне досталось про фермеров! А это так скучно, глупо и неинтересно! К тому же, почему-то в нашей Королевской библиотеке очень мало свитков про эту работу. Мне вообще кажется, что у истинных гномов и специальности-то такой нет. Мы же дети камня, а не копатели грязи! Может ты знаешь хоть что-то про них?

— Хм, эссе, говоришь? Про гномов-фермеров? Интересно... — дед задумался. — Слушай, Рустик, а давай я не буду тебе рассказывать, а лучше покажу?

— Покажешь?! У тебя есть знакомые фермеры? — обрадованно воскликнул мальчик, и его глаза округлились.

— Конечно. Это наш близкий родственник, мой племянник. Зовут его Русторг, и он как раз фермер.

— Ура! Я сам всё увижу, напишу эссе и, может быть, даже не получу за него двойку! — обрадовался Рустик и подошел к деду поближе. — Дед, а когда мы к нему пойдём?

— Не пойдём, а поедем. Беги к бабушке Мурусе. Скажи, что на все выходные мы уезжаем к дяде Русторгу, и попроси её собрать нам тормозок в дорогу.

На следующее утро Русгир вместе с правнуком отправились в путь. Для начала они миновали оживлённые переходы Тумун-Аглана и спустились к подземной почтовой станции. Там они арендовали крепкую телегу, запряженную мохноногим приземистым пони, и весело покатили по мощёной каменной дороге, проложенной под горами трудолюбивыми Норами.

Старик затянулся и выпустил струю ароматного дыма.

— В древности, когда наши предки только обживали Орокарни, мы всё зерно и скот выменивали у людей и эльфов. Но чужаки капризны, дороги ненадёжны, а истерлинги на Великих равнинах то и дело грабят купеческие обозы. Случись долгая осада или война — и клан останется без пропитания. Короли быстро поняли: продовольственная безопасность клана — это фундамент, без которого рухнут даже самые прочные базальтовые чертоги. Так и появились наши земледельческие долины. Фермеры — это наш надежный продовольственный тыл. Они приручили капризную землю у подножия гор, высадили пшеницу, овощи. На высокогорные пастбища выгнали стада яков, коров, и отары овец, а на берегу озер поставили птичники, где содержат кур да уток. На склонах гор разбили виноградники, а у рек высадили плодовые сады. С тех пор гномы-фермеры трудятся не покладая рук, обеспечивая нас чистым зерном, сочным мясом и птицей. Так что фермер под горой — профессия почтенная, стратегическая. Без них наши горны быстро остынут.

Долго ли, коротко ли, но вскоре базальтовый туннель закончился. Застава осталась позади, и старик с мальчиком внезапно выехали на ярко освещенную, залитую чистым золотым солнцем горную поляну. Здесь, в плодородной долине, защищённой от степных суховеев Великих равнин, и раскинулись гномьи угодья. Дорога пошла петлять вниз по серпантину между серыми валунами, чистейшими озерцами, журчащими речками, холмиками и густыми зелёными перелесками. Ехать было невероятно приятно: солнышко тепло пригревало плечи, а лёгкий ветерок весело ворошил кудри, торчащие из-под колпачка Рустика. Мальчик крутил головой по сторонам, буквально задыхаясь от невиданного обилия простора.

И вот вдали показался сизый печной дымок. Когда телега приблизилась, они остановились у большого, добротно сбитого деревянного сооружения, которое дедушка назвал главным домом. Рядом аккуратно выстроилось несколько построек поменьше — приземистые бревенчатые сараи, овины, амбары и другие фермерские загончики, чьи названия Рустик от избытка чувств не очень хорошо запомнил.

Навстречу гостям с весёлым гомоном высыпала шумная гурьба маленьких гномиков в возрасте от пяти до двадцати лет. Они обступили телегу со всех сторон, разглядывая приезжих, и радостно щебетали. Услышав звук подъехавших колес, на крыльцо вышел сам хозяин — широкоплечий Русторг в просторном полотняном камзоле. Увидев своего дядю Русгира, он обрадованно воскликнул на всю долину и бросился обнимать ветерана, чуть не сломав тому рёбра.

Вскоре вся огромная семья сидела за большим дубовым столом на открытом воздухе и по обыкновению гномов, много ели и крепко пили. Рустик тем временем быстро перезнакомился со своими троюродными или сколько-то там -юродными братьями и сёстрами, а затем вся ватага с гомоном умчалась играть в неведомые городским жителям сельские игры.

Дети вернулись в дом уже на самом закате, чумазые, уставшие и бесконечно счастливые. Дедушке с правнуком выделили отдельную уютную комнату с окном, выходящим прямо на звёздное небо, где они с удобством и расположились.

На следующий день началась настоящая экскурсия. Русторг водил Рустика по всей ферме: с гордостью показывал бескрайние золотые поля, где выращивалась та самая пшеница для сладких медовых коврижек, которые пекла дома бабушка Муруся; подробно рассказывал, что именно кушают куры, чтобы их мясо в супе было жирненьким и наваристым; показывал пушистых кроликов в плетёных клетях и объяснял, как выглядит настоящая большая корова. Дядя Русторг даже дал Рустику самолично покататься верхом на пони, выдал ему сочной морковки для кормления ягнят и разрешил залезть на раскидистое дерево, чтобы вдоволь поесть спелой, брызжущей сладким соком вишни.

После обеда деревенские ребята позвали мальчика на рыбалку. Получив согласный кивок от дедушки, Рустик с удочкой наперевес побежал к бурной речушке ловить форель. Он, конечно, первый раз в жизни видел эту пятнистую, прыгучую рыбу. Но у Рустика уже был боевой опыт ловли пещерных угрей, о чём он не преминул с гордостью рассказать своим новым деревенским друзьям. Местные ребята от удивления только рты пооткрывали — они и представить себе не могли, что в тёмных подземных пещерах вообще бывает рыба! А уж когда они из рассказов Рустика узнали, какая эта пещерная живность вкусная в подкопчённом состоянии, то наперебой стали просить Рустика прислать им как-нибудь копчёного угря в качестве городского гостинца. Рустик, как истинный гном, важно согласился — как отказать братьям в такой просьбе? В обмен на это он с огромным удовольствием стал слушать и мотать на ус местные хитрости ловли хитрой форели на речных порогах.

А вечером, после раннего сытного ужина, дедушка с правнуком отправились в обратный путь. В телеге под мерный шаг пони Рустика слегка укачало на ухабах. Мальчик безмятежно заснул, подложив под голову свою походную сумку, в которой бережно лежали разные собранные в поездке диковинные артефакты.

На следующий день, когда вечером Рустик с топотом прибежал из школы, он с гордостью выложил перед дедом Русгиром открытую тетрадку, в которой красовалась жирная, победная отличная оценка.

— Вот, смотри, деда, какое я эссе написал! Настоящее исследование! Сначала мне одноклассники в классе ни на грош не верили, а учитель лишь слегка усмехался себе в бороду. Но когда я достал из сумки свои артефакты — длинное пёстрое фазанье перо, тяжёлый колосок с налитыми зёрнами, пушистую кроличью лапку и настоящую кисточку от коровьего хвоста — все сразу притихли и поверили! А уж когда я раздал ребятам свежесобранную спелую вишню, то неверующих в классе и вовсе не осталось!

Мальчик счастливо рассмеялся, обнимая дедушку:

— На перемене все ко мне подходили! Расспрашивали, как же там живётся на воле, у подножия гор, и что мне больше всего понравилось. Я им честно сказал, что больше всего мне понравилось яркое, горячее солнышко, свежий ветерок и вот это потрясающее ощущение огромного открытого мира. Ощущение свободы движения, когда можно идти, куда тебе хочется, и над твоей головой не висит потолок. Но фермером... фермером я бы быть всё равно не хотел.

Русгир раскатисто, довольно расхохотался, увлекая правнука на кухню, откуда уже доносился дивный аромат свежих бабушкиных пирогов.

Сказка 22. Потерянная лампадка.

Опочивальня деда Русгира была самой тихой комнатой во всём Девятом чертоге. Толстые базальтовые стены, которые дед лично вырубил сто восемьдесят лет назад, гасили любой звук — даже гулкий смех из соседних палат здесь превращался в мягкое, далёкое бормотание. Над широким резным ложем висел старинный гобелен с изображением могучего прародителя, занёсшего молот над головой. Ткань за долгие годы выцвела, но предок по-прежнему выглядел грозно, и Анушка, когда была совсем маленькой, иногда пугалась его по ночам. Теперь, в свои семь лет, она уже привыкла к суровому лицу на гобелене и даже иногда разговаривала с ним, когда дедушка не слышал.

В комнате пахло сушёными горными травами, старым деревом и чуть-чуть — дедушкиным табаком, хотя курить в спальне бабушка Муруся ему строго-настрого запрещала. На тумбочке у ложа горела единственная сальная свеча в медном подсвечнике. Её пламя было маленьким и дрожащим, и от этого тени в углах комнаты двигались, будто живые.

Дед Русгир лежал в постели, укрытый тяжёлым шерстяным пледом цвета тёмного мха — тем самым пледом, который бабушка Муруся связала ещё к его двухсотлетнему юбилею. На голове у него был ночной колпак, мягкий, чуть сползший на один глаз, с кисточкой на макушке. Кисточка эта смешно покачивалась, когда дед ворочался. Из-под края пледа, прямо у его ног, выглядывал медный носик грелки — дедушка немного знобило, и бабушка приносила ему в постель горячую грелку, завёрнутую в полотенце.

На коленях у деда лежала раскрытая книга в кожаном переплёте — кажется, что-то про осаду Бар-Энгина. Рядом с книгой, на тумбочке, стояла чашка с недопитым травяным отваром. На носу у деда красовалось сползшее пенсне, которое дед надевал только для чтения, потому что «в его возрасте буквы стали хитрые и норовят убежать».

Дверь тихонько скрипнула.

В спальню, внимательно смотря на чашку и стараясь не расплескать, вошла Анушка. Она шла крошечными шажками, чуть ли не пританцовывая от напряжения, — её сиреневый колпачок чуть сполз на ухо, а сарафан был повязан немного наперекосяк. Язычок у неё высунулся кончиком наружу — это у неё всегда бывало, когда она очень старалась.

Она поставила чашку на столик рядом с дедушкиным отваром и наконец выдохнула:

— Деда, бабушка сказала, что ты заболел, и велела принести чаю. Деда, ты спишь?

Дед вынырнул из сладкой полудремы, в которую его погрузила книга, посмотрел на внучку и улыбнулся так, что морщинки у глаз собрались в гармошку.

— Нет, дорогая. Садись.

Анушка забралась на край дедушкиной постели, подтянула колени к подбородку и устроилась у него в ногах, прямо возле грелки. Грелка была тёплая и приятно пахла травой. Дед отложил книгу, снял пенсне и положил их на тумбочку.

— А хочешь, я расскажу тебе сказку? — неожиданно спросила Анушка.

Дед приподнял одну седую бровь.

— Конечно, хочу. Только чур — правдивую.

— Правдивую-правдивую! — закивала Анушка. — Про одну девочку.

— Однажды одной маленькой, хорошей девочке, — торжественно начала Анушка, — злые подружки рассказали, что в заколоченном тоннеле на краю пятого яруса, если отодвинуть тяжёлый ящик, то можно найти дыру. А если пролезть в дыру и пойти по тоннелю, то можно найти много-много разноцветных камушков, из которых потом можно сделать бусики.

Дед перестал улыбаться. Он медленно сел в постели, отодвинул грелку ногой и, приподнявшись на локте, замер. Плед сполз с его плеча, ночной колпак сдвинулся ещё больше.

— И эта девочка, — продолжала Анушка, — она полезла в дыру. Ты не подумай, она была очень послушная и всегда слушалась дедушку! Но понимаешь, ей очень хотелось красивые бусики. А ещё она не хотела быть трусихой. Подружки ведь сказали: «Ты боишься? Ты трусиха?» А она совсем не трусиха!

Дед молчал. Только кисточка на его ночном колпаке чуть-чуть дёрнулась.

— Так вот, — Анушка заговорилась, её голос стал тише, — она полезла в дыру. Там было темно-темно. И пыльно-пыльно. Пыль такая густая, что она сразу чихнула — «апчхи!» — и эхо по всему тоннелю покатилось. Она испугалась, что кто-то услышит, и зажала рот ладошкой. Но идти назад уже было нельзя — засмеют, а подружки сказали, что камушки совсем рядом.

А в тоннеле было совсем не как в чертогах. В чертогах у нас светло, там люстра, и светильники всякие, и пахнет травами и хлебом. А в тоннеле пахло старой пылью и чем-то ещё... как будто там давно-давно никто не ходил. Паутина висела такая густая, что девочка зацепилась за неё носом и опять чуть не чихнула. Она шла на цыпочках, держась за стенку рукой, потому что боялась, что пол провалится под ней.