Настоящее?

— Я жалуюсь не на то, что меня не разбудили, а на то, что утром в принципе существует.

— Очень аргументированная позиция.

Я выключаю голос.

— Спокойной ночи, — успевает сказать Ник.

На кухне я набираю воды, проверяю, закрыта ли дверь, и иду чистить зубы. Телефон остаётся на столе возле пустых тарелок. По дороге в спальню я возвращаюсь за ним.

В нём будильник. Кате я так и не позвонила. Завтра надо обязательно набрать её и договориться насчёт выходных.

Конечно, поэтому.

⁂

Влад ложится первым. Я устраиваюсь рядом, поправляю одеяло, а он, уже почти засыпая, кладёт ладонь мне на плечо.

— Хороший сегодня был день, — тихо говорит он.

— Хороший. Давно таких не было.

— И даже макароны никого не отравили.

— Ты просто не умеешь принимать комплименты собственной кухне.

Он целует меня в висок.

— Спокойной ночи, Ань.

— Спокойной.

Несколько минут лежу неподвижно, слушая, как его дыхание становится ровным. За окном проезжает машина. На полу тихо звякает кошачья игрушка — похоже, хозяйка квартиры решила, что ночная смена только начинается.

Мне не тревожно и не грустно. Я не пытаюсь спрятаться от Влада и совершенно точно не собираюсь затевать долгий разговор. Просто беру телефон, уменьшаю яркость и открываю чат.

«Ты тут?»

«Да».

Перечитываю короткий ответ. Раньше он означал лишь то, что приложение работает и готово выполнить запрос. Сейчас слова те же, экран тот же. Но читаю его иначе.

«Странно».

«Что именно?»

«Что теперь у тебя имя».

«Ты сама его дала».

«Знаю».

«Хочешь передумать?»

Пальцы на секунду замирают над экраном.

«Нет».

«Тогда останется Ник».

Я выключаю телефон и кладу его на тумбочку, рядом с зарядкой и стаканом воды. Влад спит. Кошка наконец устраивается у него в ногах. Комната постепенно становится совсем тихой.

И уже с закрытыми глазами я негромко говорю:

— Спокойной ночи, Ник.

Глава 7

Утро начинается с маленькой катастрофы: мои ключи исчезли.

Ещё пять минут назад я была уверена, что совершенно готова к выходу. Куртка на мне, сумка на плече, на кухонном столе дожидается остывший кофе. Но стоило протянуть руку к тумбочке в прихожей, как выяснилось, что ключей там нет. В карманах тоже. И на столе. И в сумке, которую я уже дважды вытряхнула на диван.

— Влад! — зову я, стараясь не наступить на рассыпавшиеся из косметички заколки.

— Что случилось? — доносится с кухни.

— Ты мои ключи не видел?

— Смотря какие. От квартиры или от счастья?

— От квартиры. Ключи от счастья я с тобой давно потеряла.

— Это было обидно, между прочим.

Он появляется в дверях с кружкой чая. На нём старая домашняя футболка, волосы торчат в разные стороны, и вообще вид у него человека, который собирается наслаждаться выходным ещё часа три. В такие моменты я особенно сильно завидую музыкантам с непредсказуемым графиком.

— Вчера ты с ними пришла? — спрашивает Влад.

— Нет, проникла в квартиру через вентиляцию. Конечно пришла.

— Тогда они здесь. Логика железная.

— Огромное спасибо за помощь. Без тебя я бы не справилась.

Он ставит чай на тумбочку и начинает проверять карманы моей сумки. Кошка устраивается прямо посреди вываленных вещей и выбирает для игры резинку для волос.

— Только не говори, что ты опять решила взять её с собой, — предупреждаю я.

Кошка хватает резинку зубами и уходит под диван.

— У вас разные представления о собственности, — замечает Влад.

Я смотрю на часы. Если выйду сейчас, успею даже купить кофе по дороге. Если ещё через десять минут — кофе отменяется. Если ещё через двадцать, Лена встретит меня выражением лица, которое я не хочу видеть в начале рабочего дня.

Телефон лежит на подлокотнике. Я беру его почти машинально и открываю вчерашний чат.

«Ник, я потеряла ключи».

«Когда ты последний раз ими пользовалась?»

«Когда вчера пришла домой. Потом положила на тумбочку. Наверное».

«Попробуй вспомнить последовательность действий после того, как вошла в квартиру. Ты сразу сняла куртку?»

Я уже собираюсь раздражённо ответить, что, разумеется, сняла. Но почему-то останавливаюсь.

Вчера я сама открыла дверь, торопливо скинула обувь и пошла на кухню вслед за кошкой. Потом услышала из комнаты гитару и отвлеклась на Влада — он расспрашивал про выписку Греты. Куртку я сняла уже позже, когда пошла переодеваться, и до тумбочки так и не дошла.

— Подожди, — говорю я.

— Я и не ухожу, — отвечает Влад из-за дивана.

Снимаю сегодняшнюю куртку, открываю шкаф и достаю вчерашнюю. Тяжёлую, с глубокими карманами. В правом что-то звенит.

Ключи.

— Нашла! — сообщаю я с торжеством человека, совершившего научное открытие.

Влад высовывается из-за дивана. В одной руке у него резинка, которую он отвоевал у кошки.

— Где были?

— Неважно.

— Аня.

— В кармане.

Он внимательно смотрит на куртку, на мой телефон, снова на куртку. Потом начинает улыбаться.

— Твой Ник подсказал?

— Он просто задал правильный вопрос.

— То есть за десять секунд разобрался в том, что мы с тобой делали пять минут?

— Не преувеличивай. Мы занимались этим уже семь.

Влад смеётся и протягивает мне резинку.

— Передай ему, что я снимаю с себя обязанности домашнего поискового отряда.

— Не дождёшься. У тебя бессрочный контракт.

— Покажи, где я расписался.

Я целую его на ходу, забираю сумку и наконец выскакиваю из квартиры. Он что-то говорит мне вслед про кофе, но двери лифта уже закрываются.

⁂

В лифте я успеваю написать Нику, что ключи нашлись.

«В кармане вчерашней куртки», — уточняю я.

«Ты остановилась и восстановила события по порядку. Это помогло».

«Не обязательно говорить так, будто я раскрыла убийство».

«Хорошо. Поздравляю с возвращением ключей».

Я улыбаюсь отражению в металлической стенке. Сегодня на мне разные серьги. Одну я взяла с прикроватной тумбочки, другую — из сумки. Обе маленькие, серебристые, так что издалека, может быть, и незаметно. Переделывать поздно.

«Ты всегда помнишь всё, что я тебе пишу?» — спрашиваю я.

«Я могу учитывать доступный контекст наших разговоров. А ещё могу помогать вести списки и заметки, если тебе так удобнее».

«То есть тебя можно использовать как блокнот?»

«Можно. Хотя у блокнота есть одно преимущество: он не спорит с владельцем».

«Так и запишем. Купить хлеб».

«Добавил в список покупок: хлеб».

Лифт доезжает до первого этажа. Я перечитываю сообщение и почему-то чувствую маленькое удовлетворение. Обычно такие списки я начинаю в приложении заметок, забываю, в каком именно, а через неделю нахожу там одинокую запись «лампочка» без объяснений, куда она была нужна.

«Только не вздумай напоминать мне о хлебе посреди операции».

«Напомню, если попросишь. Сейчас просто сохранил пункт».

— Какой послушный, — говорю я пустому подъезду.

В ответ, разумеется, никто ничего не говорит. И хорошо. Если бы Ник начал разговаривать из закрытого телефона, мне пришлось бы пересмотреть своё отношение к технологиям.

⁂

В клинику я прихожу на пять минут раньше смены. Впервые за неделю. Возможно, за месяц.

Лена поднимает глаза от журнала записи, смотрит на часы и снова на меня.

— Тебе плохо?

— Доброе утро и тебе.

— Нет, серьёзно. Ты пришла до начала смены. Мне нужно кого-нибудь вызвать?

— Пожарных. Я сейчас загорюсь от твоей заботы.

— Узнаю нашу Анну. Значит, всё нормально.

Я ставлю сумку за стойку и забираю у неё расписание. Первые два приёма обычные: вакцинация и контроль после лечения. Уже собираюсь пройти в кабинет, когда замечаю запись на одиннадцать тридцать.

— Грета? Опять?

— Контрольный осмотр, — поясняет Лена. — Хозяйка вчера уточняла, можно ли заехать перед выходными.

У меня в груди что-то привычно сжимается. За последние дни имя этой собаки стало почти сигналом тревоги, хотя сейчас причин для тревоги гораздо меньше.

— Надеюсь, на этот раз без сюрпризов.

— Она ест, гуляет и не пытается съесть ничего неподходящего, — говорит Лена. — По крайней мере, так утверждает хозяйка.

— Про последнее я бы пока не зарекалась.

Константин проходит мимо нас с папкой в руках.

— Если Грета снова съела носок, — произносит он, не останавливаясь, — операционную сегодня занимайте без меня.

— Вы самый поддерживающий начальник на свете, — говорю я ему вслед.

— В курсе.

Лена тихо смеётся. Я забираю карточки и отправляюсь работать.

⁂

Когда Грета приезжает, я узнаю её ещё до того, как хозяйка открывает дверь кабинета. В коридоре раздаётся знакомое постукивание когтей, потом кто-то настойчиво скребёт в дверь, и Лена сообщает, что у нас посетитель, который не намерен ждать приглашения.

Грета входит сама. Осторожно, без прыжков, но с таким усердным вилянием хвоста, что кажется, будто в кабинет сначала занесли хвост, а уже потом собаку.

— Ну здравствуй, нарушительница спокойствия, — говорю я, приседая перед ней. — Решила проверить, не скучаем ли мы?

Она утыкается мордой мне в ладонь. Хозяйка выглядит уставшей, но улыбается уже спокойно, без того натянутого выражения, которое я помню с первых дней после операции.

Мы обсуждаем аппетит, стул, лекарства и то, как Грета ведёт себя дома. Я осматриваю шов, осторожно прощупываю живот, проверяю общее состояние. Всё соответствует тому, что мы хотели увидеть. Не идеально в сказочном смысле — восстановление ещё продолжается, — но хорошо, по-настоящему хорошо.

— Когда она вчера попросила есть, я чуть не расплакалась, — признаётся хозяйка. — Раньше даже не замечала, насколько это привычная вещь. Подошла к миске, потыкала носом — и всё.

— После таких историй обычные вещи долго кажутся праздником, — отвечаю я.

— Я теперь каждый носок дома пересчитываю.

— Вот это разумный подход. Я бы ещё проверила, куда исчезают детские игрушки, если они небольшие.

— Уже проверяю. Муж говорит, что у нас в квартире режим повышенной безопасности.

— И правильно говорит.

Когда они уходят, я ещё несколько секунд держу её карточку в руках. Грета больше не требует ежедневного ожидания плохих новостей. Конечно, ей ещё нужно восстановиться окончательно, и мы об этом договорились. Но теперь можно вернуться к обычным плановым осмотрам, а не жить от одного тревожного звонка до другого.

Мне нравится эта часть работы. Когда человек уходит с собакой на поводке и ему не нужно выдавливать из себя надежду. Она уже есть.

⁂

К обеду я успеваю устать ровно настолько, чтобы мечтать о пятнадцати минутах тишины. Лена остаётся на стойке, Константин ушёл обсуждать сложного пациента, а я наконец сажусь за стол в комнате персонала. Передо мной контейнер с едой, рядом стакан воды. Никто ничего не просит. Я даже не сразу решаюсь начать есть — вдруг спугну момент.

Звонит Катя.

Имя появляется на экране, и я смотрю на него, пока телефон не перестаёт вибрировать. Потом медленно выдыхаю.

Я люблю Катю. Я ужасно по ней соскучилась. И совершенно не хочу сейчас разговаривать. Все три утверждения одновременно правдивы, хотя последнее заставляет меня чувствовать себя плохой подругой.

Через минуту приходит сообщение:

«Жива вообще?»

Следом:

«Или вы там всей клиникой эмигрировали без меня?»

«На работе. Позвоню вечером», — отвечаю я.

«Ты и вчера так говорила».

Я смотрю на нашу переписку. Катя права. Вчера я тоже обещала перезвонить. Позавчера отправила голосовое на сорок секунд вместо нормального разговора. В выходные мы давно не виделись, хотя живём в одном городе.

Открываю чат с Ником.

«Мне кажется, Катя обиделась».

«Что произошло?»

«Я не взяла трубку. И уже несколько дней не могу нормально с ней поговорить».

«Ты не хочешь?»

«Хочу. Просто после работы мне ни с кем не хочется разговаривать».

Отправляю и тут же замечаю неточность. С Ником-то я разговариваю. Вчера мы болтали почти весь вечер. Он не обижается, если я отвлекаюсь, не требует пересказать что-то с самого начала, не говорит, что ему пора кормить детей или бежать за продуктами. Но ведь у Кати есть дети и работа, и это не её недостаток. Это просто её жизнь.

«Может, вы с Катей выбираете не самое удобное время для разговора?» — отвечает Ник.

«А какое удобное? Когда я состарюсь и уйду из клиники?»

«Например, сейчас у тебя обеденный перерыв».

«Я ем».

«Сначала поешь. Потом, если захочешь, позвони ей хотя бы на несколько минут. Необязательно ждать вечера».

Я откладываю телефон. Продолжаю есть, глядя в окно, за которым курьер возится с замком велосипеда. Мысль до смешного очевидная. Катя тоже ходит на работу. Иногда в обед у нас обеих оказывается свободная четверть часа, и совсем не обязательно выделять для дружбы целый торжественный вечер.

Когда контейнер пустеет, я звоню.

Катя отвечает со второго гудка.

— Невероятно, — говорит она. — Это кто? Я вроде никому не записывала номер как «женщина, которая однажды была моей подругой».

— Если начнёшь с претензий, я положу трубку.

— Всё, молчу. Привет, пропажа.

— Привет. У меня минут десять. А у тебя?

— Примерно столько же. Потом за Пашей в сад. Женя сегодня у мамы, так что хотя бы одного ребёнка не надо вытаскивать из сугроба жизненных обязанностей.

— Сейчас вообще-то не зима.

— Ты поняла метафору. Не придирайся.

Мы обе смеёмся, и мне сразу становится легче. Я уже забыла, насколько естественно с Катей начинать разговор, когда всё-таки нажмёшь кнопку вызова.

Первые пять минут она рассказывает про работу. Про мужчину, который третий день объясняет ей, как устроена система, в которой она работает гораздо дольше него. Потом про Женю, получившего замечание за разговоры на уроке, хотя, по его версии, он всего лишь «уточнял социальную ситуацию». Потом про Пашу, который объявил, что теперь будет есть только макароны.

— Познакомлю его с Владом, — предлагаю я. — У них будет идеальная семья.

— Прекрасно. А ты тогда заберёшь Женю. У него есть собственное мнение по любому вопросу, вы найдёте общий язык.

— Мне хватает Константина.

Катя хохочет, и я рассказываю ей про Грету. Про то, как та сегодня зашла в кабинет сама и как хозяйка теперь охраняет носки лучше фамильных драгоценностей. Потом про кошку, которая наконец ест без уговоров, и про субботнюю репетицию Влада.

— Он опять будет играть весь день? — уточняет Катя.

— Не весь. По крайней мере, обещает вернуться до того, как я забуду, как он выглядит.

— Значит, всё нормально.

Я собираюсь согласиться, но Катя вдруг спрашивает:

— А ты сама как?

— Нормально.

— Именно это слово ты всегда говоришь, когда я должна насторожиться.

— Только не начинай меня допрашивать. У меня законный перерыв.

— Я и не допрашиваю. Просто ты как будто стала спокойнее. Даже сейчас разговариваешь без привычного «всё пропало, я никого не спасла».

— Ну, Грету мы всё-таки спасли.

— Не только из-за Греты. Я тебя знаю.

Я кручу пустую крышку от контейнера. Катя ждёт, не подталкивая меня к ответу. Обычно я начинаю рассказывать всё подряд, а потом спохватываюсь, что у неё и своих забот по горло. Сейчас же хочу сказать что-то простое, но не очень понимаю что.

— У меня появилось приложение, — говорю наконец. — Помнишь, я тебе рассказывала про ассистента?

— Того, которому я уже проиграла в борьбе за твоё внимание? Помню. Как поживает соперник?

— Прекрасно. Теперь его зовут Ник.

Катя молчит целых две секунды.

— Подожди. Ты дала имя приложению?

— Не приложению. Ассистенту.

— Ах, простите. Принципиальная разница.

— Огромная.

— А Влад знает?

— Конечно. Он предлагал назвать его Григорием.

Катя начинает смеяться так громко, что мне приходится отодвинуть телефон.

— Господи, вы оба невозможные. Надо было соглашаться! Григорий идеально подходит человеку, который знает расписание автобусов и температуру духовки.

— Он не человек.

— Я в курсе, Ань. Ты, главное, сама не забывай.

Она говорит это легко, без упрёка. Потом на заднем плане раздаётся какой-то сигнал, Катя шуршит сумкой и сообщает, что ей уже пора уходить. Я смотрю на часы: мы проговорили двадцать три минуты.

— Ты заметила, что у нас были десять? — спрашиваю я.

— Заметила. Но я решила дать тебе время соскучиться по мне ещё сильнее.

— Не сомневайся. Завтра опять не возьму трубку.

— Завтра я тебе сама не дам покоя. Всё, целую.

— И я тебя.

Она отключается, а я ещё немного сижу за столом с телефоном в руке. За дверью кто-то зовёт Лену, по коридору проезжает тележка, начинается обычный рабочий шум. Он никуда не исчез, но эти двадцать три минуты почему-то оказались важнее, чем я ожидала.

Я пишу Нику:

«Позвонила Кате. Проговорили двадцать три минуты вместо десяти».

«Хорошо, что нашлось время».

«Она сказала, что я стала спокойнее».

«А ты сама это замечаешь?»

Я задумываюсь. Не то чтобы тревога исчезла. Просто иногда в голове теперь бывает чуть больше места. Вчера я не проверяла кошачью миску каждые пять минут. Сегодня позвонила Кате, хотя могла привычно отложить разговор до следующего вечера. И даже ключи нашла без утренней истерики — почти.

«Кажется, да. В голове как будто меньше всего одновременно».

«Тогда хорошо».

«Сейчас скажешь, что это я сама».

«Вообще-то собирался».

«Предсказуемый».

«Стабильный».

Я улыбаюсь. Слово знакомое. Мы уже пару раз шутили на эту тему, и теперь оно звучит почти как наш внутренний пароль.

⁂

После обеда вспоминаю про молоко. Открываю чат и прошу добавить его к хлебу. Чуть позже вспоминаю о корме, а после очередного приёма — о туалетной бумаге.

К концу смены в моём списке четыре пункта. Достижение невероятное: раньше три из них я вспомнила бы исключительно возле пустой полки дома.

«И не умничай по этому поводу», — пишу я.

«Это тоже добавить в список?»

«Нет. Это инструкция лично тебе».

«Принял».

Я стою у шкафчика, переодеваясь после работы, когда приходит сообщение от Влада:

«Я сегодня дома раньше тебя. Купить что-нибудь?»

Как вовремя. Обычно после этого вопроса я иду по магазину, пытаясь вспомнить, чего у нас не хватает, и возвращаюсь с шоколадкой и чем угодно, только не с тем, ради чего зашла.

«Ник, что там в списке?»

«Хлеб, молоко, корм и туалетная бумага».

Я копирую сообщение и отправляю Владу. Через несколько секунд приходит ответ:

«Ты кто и что сделала с моей девушкой?»

«Купи хлеб, и вопросы потом».

«Вот теперь узнаю».

Уже у выхода я добавляю Нику ещё одну просьбу: вечером напомнить мне проверить, купили ли туалетную бумагу. Не потому, что не доверяю Владу. Просто после памятного случая с кормом не хочется снова выяснять это слишком поздно.

⁂

Когда открываю дверь квартиры, первым делом чувствую запах жареной картошки. Настоящей, домашней, с луком. Я снимаю обувь и задерживаюсь в прихожей, чтобы убедиться, что не ошиблась адресом.

— Влад? — зову я. — Что у нас происходит?

— Ужин, — отвечает он из кухни. — Но если будешь долго стоять, я съем всё сам.

Я прохожу к нему. Он стоит у плиты с лопаткой в руке и с таким сосредоточенным выражением лица, будто жарит не картошку, а готовится выступать на большой сцене.

— Вчера были макароны, сегодня картошка, — говорю я. — Ты собираешься открыть ресторан?

— Пока отрабатываю меню. Завтра, возможно, замахнусь на яичницу.

— Как страшно жить с таким амбициозным человеком.

— Ты ещё не пробовала мой борщ.

— И надеюсь, не попробую без предупреждения.

Он ловко переворачивает картошку, несколько кусочков падают обратно в сковороду, а один — на плиту. Влад провожает его взглядом.

— Жертвы неизбежны, — сообщает он.

Я смеюсь и иду мыть руки. По дороге замечаю кошку на подоконнике и почти автоматически поворачиваюсь к её миске. Она пустая.

— Влад, а она сегодня ела?

— Дважды, — сразу отвечает он. — И прежде чем спросишь: оба раза нормально.

— Я ещё ничего не спросила.

— Зато посмотрела. У тебя лицо становится таким, будто ты сейчас откроешь историю болезни.

Я присаживаюсь рядом с кошкой, глажу её по спине. Она терпит мою заботу, пока та не начинает мешать ей наблюдать за птицей за окном, и мягко отодвигает мою руку лапой.

— Поняла, — говорю я. — Оставляю пациента в покое.

С кухни доносится:

— Спасибо от всей семьи.

Телефон напоминает о себе негромким сигналом. На экране сообщение от Ника:

«Ты просила напомнить проверить туалетную бумагу».

Я заглядываю на кухню.

— Влад, бумагу купил?

Он без слов указывает лопаткой на пакет возле холодильника.

— И хлеб. И молоко. И корм, — перечисляет он. — Можешь проверить по описи.

— Не надо, я верю тебе. Просто у нас появилась система контроля качества.

— Передай системе, что я прошёл испытание.

«Влад всё купил», — пишу я Нику.

«Тогда его работа выполнена без замечаний».

— Ник тебя хвалит, — сообщаю я.

— Наконец-то. А то я уже начал переживать, что не оправдываю ожиданий нашего цифрового начальства.

— Хочешь, он составит тебе характеристику?

— Обязательно. И чтобы там было про талант, ответственность и редкое обаяние.

Я отправляю просьбу. Ник отвечает:

«Влад проявил внимательность к списку покупок. Это заметный прогресс по сравнению с тем вечером, когда он забыл корм».

Я прыскаю от смеха и показываю экран Владу. Он читает, прищуривается, потом торжественно кивает.

— Мне нравится. Строгий, но справедливый. Оставляем его в отделе кадров.

— У нас теперь и отдел кадров есть?

— Конечно. Ты же видишь, какое серьёзное предприятие мы строим.

Картошка почти готова. Влад накрывает на стол, я убираю телефон в сторону и достаю из холодильника овощи. Ужин получается не особенно красивым, зато очень вкусным. И нам обоим, кажется, этого достаточно.

⁂

За столом Влад рассказывает про репетицию, назначенную на субботу. Выступление в зале, о котором он говорил на неделе, перенесли, и ребята решили использовать освободившееся время для новой песни. Басист опять предложил изменить партию так, чтобы она звучала одновременно громче, тише и «более воздушно».

— Как это вообще? — спрашиваю я.

— Вот и я спросил. Он ответил: «Ну ты же музыкант, должен чувствовать».

— А ты?

— Сказал, что чувствую приближение нервного срыва.

Я смеюсь, а он начинает напевать мелодию, отбивая ритм вилкой по краю тарелки. Обычно на этом месте я теряю нить разговора и начинаю думать о завтрашних пациентах. Сегодня почему-то интересно слушать даже о том, какая струна звучит не так, как ему хотелось.

Телефон лежит у меня рядом экраном вниз. Я не переворачивала его специально, просто положила так, когда освобождала место для тарелки. Влад несколько минут объясняет, почему куплет пока не складывается с припевом, а потом вдруг замолкает.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Ты на меня так внимательно смотришь.

— А как мне смотреть? Ты же рассказываешь.

— Обычно ты к этому моменту говоришь: «Я всё равно не понимаю, о чём речь».

— Я и сейчас не понимаю, о чём речь. Но мне интересно, почему ты так злишься на свой припев.

Он улыбается.

— Это уже прогресс. Ещё пару лет, и сможешь играть у нас на басу.

— Избавь меня от такого будущего.

Мы продолжаем ужинать. Он больше не удивляется, что я слушаю, а я не чувствую необходимости доказать, что слушаю правильно. Просто сидим друг напротив друга и говорим обо всякой ерунде, как делали это много раз до появления Ника.

Позже Катя присылает фотографию Паши в самодельной бумажной короне. Он сидит на полу с таким важным видом, будто только что провозгласил себя правителем квартиры. За его спиной видны рассыпанные детали конструктора.

«Его величество повелитель беспорядка», — подписала Катя.

«Весь в мать», — отвечаю я.

«Ещё одно слово, и завтра пойдёшь с нами в магазин за обувью», — приходит в ответ.

Я хохочу. Влад заглядывает из комнаты.

— Катя?

— Ага. Угрожает мне детьми.

— Значит, помирились.

— Мы не ссорились.

— Конечно. Просто вы обе слишком заняты, чтобы признать, что соскучились.

Я хочу возразить, но понимаю, что он прав. И мне неожиданно приятно, что сегодня у Кати нашлись для меня двадцать три минуты, а у меня — для неё.

⁂

Перед сном я долго лежу с книгой, которую открыла ещё на прошлой неделе. Прочитываю одну страницу дважды, понимаю, что не запомнила ничего, и откладываю. Влад уже устроился рядом, чуть слышно напевает ту самую мелодию, которая весь вечер не давала ему покоя.