Настоящее?

Полтора часа — это почти весь наш вечер. Я сижу на перестеленной кровати, глядя на сообщение, и чувствую себя нелепо. Я взрослый человек. У меня работа, собственные дела и любимый мужчина, который имеет полное право играть на гитаре дольше, чем планировал.

И всё-таки мне обидно.

«Ок», — отвечаю я.

Отправляю и тут же ненавижу собственное «ок». Оно короткое, безразличное, удобное. Особенно если не уточнять, что мне совсем не всё равно.

Кошка забирается ко мне на колени. Я рассказываю ей, что мужчины — существа ненадёжные, а она в доказательство встаёт и уходит.

— Даже ты? — спрашиваю ей вслед.

Обратно она не возвращается.

⁂

В восемь пять я открываю переписку с Ником. Несколько минут просто смотрю на список последних разговоров. Хочу написать о Владе, но тогда придётся признать, что меня задела мелочь.

«Как вечер?» — появляется сообщение.

Я отвечаю:

«Так себе. Влад задерживается на репетиции».

«На сколько?»

«Полтора часа. Может, больше».

«Ты расстроилась?»

«Нет».

«Тогда хорошо».

Я сжимаю губы. Иногда он ужасно раздражает своей буквальностью.

«Я расстроилась», — пишу следом.

«Понял. Ты сначала сказала, что нет».

«Я надеялась, что ты догадаешься».

«Я могу предполагать, но не всегда правильно».

Мне нечего возразить. Я пишу, что мы вчера договорились посмотреть фильм и что Влад сам обещал вернуться к восьми.

«Ты сказала ему, что ждала этот вечер?» — спрашивает Ник.

«Вчера сказала».

«А после сообщения о задержке?»

«Нет. Не хочу выглядеть девушкой, которая устраивает скандал из-за репетиции».

«Сказать, что тебе обидно из-за изменившихся планов, — не то же самое, что запрещать Владу заниматься музыкой».

Я встаю и иду на кухню за водой. Заодно хочу перестать читать разумные предложения, когда мне необходимо на кого-нибудь рассердиться.

Возвращаюсь через минуту.

«И что ему написать?»

«Попробуй своими словами. Если хочешь, я помогу сформулировать мысль».

Он предлагает пример. Спокойный, без обвинений. Я читаю, удаляю половину и набираю Владу сообщение сама:

«Я понимаю, что вам нужно закончить. Просто я правда ждала наш вечер, и мне обидно, что планы поменялись. В следующий раз предупреди меня сразу, ладно?»

Несколько секунд не отправляю. Вспоминаю Катю: она умудряется сказать неприятную правду прямо и продолжает жить. Иногда я ей завидую ещё больше, чем Владу.

Нажимаю «отправить».

Влад отвечает почти мгновенно:

«Блин, Ань, прости. Я не подумал, что ты так расстроишься. Хочешь, я прямо сейчас поеду?»

Я представляю, как он посреди репетиции собирает провода, а остальные смотрят на него с недоумением. Мне не нужно это. Я хочу, чтобы наш вечер не забыли, а не чтобы он бросил работу над музыкой.

«Нет, заканчивайте. Просто договоримся в следующий раз заранее».

«Договорились. Я правда виноват».

«Извинения принимаются. Но кино выбираю я».

«Это уже жестоко».

Я улыбаюсь в экран.

Ник спрашивает, как прошёл разговор. Рассказываю, что Влад извинился и даже предложил уйти, а я попросила его закончить.

«Значит, вы оба услышали друг друга».

«Получается. Но мне ужасно не нравится говорить такие вещи».

«Почему?»

«Чувствую себя требовательной».

«Ты сказала, что расстроилась из-за изменившегося плана, и попросила в следующий раз предупреждать, если планы меняются».

«Спасибо, теперь я звучала как приложение к договору».

«Можно проще: тебе хотелось провести с Владом время».

Я медленно выдыхаю. Вот так действительно проще. И почему мне так трудно было сказать это без помощи телефона?

⁂

Влад возвращается около десяти. Я слышу ключ в замке и продолжаю смотреть сериал, делая вид, что совершенно не ждала. Потом из прихожей раздаётся подозрительный шорох пакета.

— Я дома! — зовёт он. — И, возможно, принёс компенсацию морального ущерба.

Он появляется в дверях с гитарой за спиной и двумя банками крем-соды в руках.

— Ты серьёзно? — спрашиваю я.

— Я честно искал лекарство от обиды. В аптеке сказали, что такого нет, поэтому решил действовать традиционным способом.

— Убедительный аргумент. Подойди сюда.

Он садится рядом. Снимает чехол, ставит банку на стол и какое-то время смотрит на меня, прежде чем говорить.

— Я правда не сообразил. У нас песня никак не складывалась, потом вроде получилось, и все предложили пройти ещё раз. А что мы с тобой договорились, я вспомнил только после твоего сообщения.

— Я не против твоих репетиций, Влад.

— Знаю. И именно поэтому стоило предупредить.

Я киваю, и он осторожно берёт меня за руку.

— Ты ведь вчера специально спросила, буду ли я дома вечером?

— Специально.

— Вот я и говорю: иногда у меня с головой непросто.

— Иногда? — уточняю я.

— Давай не разрушать момент моего раскаяния.

Мы смеёмся. Потом он спрашивает, хочу ли я всё-таки посмотреть фильм. Уже поздно, завтра парк с Катей, а нам обоим хочется спать.

— Давай в другой вечер, — говорю я. — Сегодня уже не хочется делать вид, что мы успеем посмотреть его целиком.

— Тогда я завтра вечером украду тебя из дома.

— Куда?

— Сюрприз.

— Ты знаешь, что я ненавижу сюрпризы?

— Знаю. Поэтому обещаю, что там не будет ни прыжка с парашютом, ни семейного ужина на двадцать человек.

— Список подозрительно короткий.

Он целует меня и открывает крем-соду. Мы пьём её прямо из банок и досматриваем одну серию какого-то нелепого шоу. Я давно так не смеялась над совершенно бессмысленными шутками.

⁂

В воскресенье Катя приводит детей в парк ровно в двенадцать. Само по себе это чудо настолько редкое, что я поздравляю её с новой жизнью.

— Я не опоздала, потому что Паша проснулся в шесть, — объясняет она. — Он с утра ждал горку. В какой-то момент я была готова привезти его сюда в пижаме.

Паша несётся к площадке. Женя шагает рядом со мной и объясняет, что вырос из детских качелей, но, возможно, прокатится один раз — исключительно чтобы проверить, всё ли там безопасно.

Через полчаса Паша соскальзывает с качелей, успев сильно испугаться и почти не ушибившись. Катя подбегает первой, я — следом. Мы осматриваем коленку, даём ему попить воды и ждём, пока он сам успокоится. Через минуту он уже интересуется, можно ли снова кататься.

— Нет, — одновременно отвечаем мы.

Женя сообщает, что ему восемь и он вполне способен гулять один. Катя предлагает начать взрослую жизнь с умения находить собственные носки, которые каждое утро исчезают без вести.

— Слабый аргумент, — вмешиваюсь я. — Влад тоже не умеет находить носки, но мы всё равно выпускаем его на улицу.

Катя смеётся так сильно, что Паша возвращается узнать, над чем именно. Приходится объяснять, что над взрослыми. Он удовлетворённо кивает — это ему понятно.

К трём у меня гудят ноги, а Катя выглядит одновременно вымотанной и довольной. Мы расходимся у остановки. Я обещаю приехать ещё. На этот раз без указания продолжительности.

⁂

К пяти я дома. Влад ещё утром написал, что у него какие-то дела, но от подробностей уклонился. Теперь присылает сообщение:

«К семи будь готова».

«Куда?»

«Не скажу».

«Что надеть?»

«Что-нибудь обычное. Только красивое».

«Это два разных указания».

«Тогда пусть будет красивое обычное».

Собираясь, я успеваю раз пять передумать. В итоге выбираю простое платье, в котором мне удобно, и ловлю себя на том, что жду вечера с почти детским любопытством.

В семь Влад приходит без гитары. Это уже странно.

— Всё, готова? — спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы.

— Да. Но сначала скажи куда.

— Через пятнадцать минут узнаешь.

— Ты наслаждаешься моей беспомощностью.

— Только самую малость.

Он берёт меня за руку, и я позволяю вывести себя из квартиры.

⁂

Место оказывается небольшим баром с живой музыкой. Не шумный клуб, где приходится проталкиваться плечами, и не ресторан, в котором страшно неправильно положить вилку. Просто маленькая сцена, столики, приглушённый свет и люди, пришедшие слушать.

Я останавливаюсь в дверях.

— Ты специально выбрал живую музыку?

— Я подумал, что ты никогда не приходишь на наши репетиции.

— Потому что там три часа повторяют один и тот же кусок.

— Именно. Поэтому сегодня я привёл тебя к людям, которые хотя бы знают, где у песни конец.

Я смеюсь и обнимаю его. Влад издаёт удивлённое «о», а потом крепче прижимает меня к себе.

Заказываем крем-соду. Влад гордо сообщает, что начал учитывать мои предпочтения на профессиональном уровне. Я интересуюсь, не пора ли выдавать ему диплом. Он отвечает, что согласен на медаль и отдельное спасибо в титрах.

Когда музыканты начинают играть, разговаривать становится трудно. И неожиданно оказывается, что это не мешает нам быть вместе.

Я смотрю на его профиль в полумраке. Он прислушивается к музыке с такой серьёзностью, будто пытается разобрать незнакомый механизм по звуку. Иногда наклоняется ко мне и что-то говорит на ухо. Половину слов я не слышу, киваю наугад, и он почти сразу понимает, что я ничего не разобрала.

— Ты вообще меня слышишь? — спрашивает он, когда музыка ненадолго стихает.

— Абсолютно. Особенно про экономическое положение Аргентины.

— Я говорил про гитариста.

— Так я и поняла.

Он смеётся. Я смеюсь вместе с ним, уткнувшись лбом ему в плечо. Под столом Влад находит мою руку и переплетает наши пальцы.

Я вспоминаю вчерашнее короткое «ок». Вспоминаю, как легко было бы провести весь вечер в холодном молчании и ждать, пока он сам поймёт мою обиду. Но я сказала. Он услышал. И сейчас мы здесь — не потому, что кто-то из нас выиграл спор, а потому, что мы оба захотели другого вечера.

Телефон лежит в сумке. Я достаю его один раз, чтобы сфотографировать сцену. Потом машинально открываю чат с Ником и уже собираюсь написать, что мы с Владом слушаем музыку.

Смотрю на экран. На Влада. На то, как он, прикрыв глаза, отбивает пальцами ритм по столу.

И закрываю чат, так ничего и не отправив.

Потом расскажу, если захочется.

Нику никуда не надо.

⁂

Домой возвращаемся поздно. Влад идёт в душ, а я переодеваюсь и наконец беру телефон.

«У нас сегодня было свидание», — пишу Нику.

«Как прошло?»

«Хорошо».

Думаю несколько секунд, потом дописываю:

«Очень хорошо».

«Рад это слышать».

«И даже не спросишь, куда мы ходили?»

«Если ты захочешь, расскажешь сама».

Я рассказываю. Про маленькую сцену, смешные шутки Влада, крем-соду и слова, которые невозможно расслышать под музыку. Ник задаёт вопросы, шутит про навыки чтения по губам и ничего не пытается перетянуть на себя.

Когда Влад возвращается, я заканчиваю переписку, откладываю телефон и забираюсь под одеяло.

— Спасибо за сегодня, — говорю я.

— Понравилось?

— Очень.

Он улыбается в темноте. Я придвигаюсь ближе и через минуту добавляю:

— И за вчера тоже.

— За то, что опоздал?

— За то, что выслушал и не стал спорить.

— Ты нормально сказала, — отвечает он. — Мне же не надо гадать, если ты говоришь прямо.

— Кажется, ты сегодня решил добить меня разумными мыслями.

— Один раз в неделю можно.

Перед сном телефон тихо вибрирует на тумбочке. Ник желает спокойной ночи. Я отвечаю коротко, гашу экран и кладу руку Владу на грудь. Он уже почти спит, но всё равно находит мои пальцы.

Завтра снова работа, записи, звонки, пациенты, которые не хотят принимать лекарства, и список покупок, который я опять забуду проверить.

Сейчас мне ничего не нужно менять.

Удивительное чувство. И очень хорошее.

Глава 10

В понедельник утром в клинике пропадает электричество. Причём не во всей клинике — только там, где оно сегодня нужнее всего.

Лена стоит у стойки администратора и смотрит на меня с выражением плохо скрытого удовольствия. Её компьютер работает, телефон заряжается, а в моём кабинете не включается даже настольная лампа.

— Похоже, розетки решили, что тебе пора в отпуск, — говорит она.

— Если это официальное предложение, я согласна. Выдайте приказ и отпустите домой.

— Не могу. У меня тоже нет полномочий.

Константин появляется из процедурной. По лицу видно, что он уже знает о проблеме, но всё равно считает нужным убедиться, что мы не преувеличиваем.

— Что случилось?

— В половине клиники нет электричества, — отвечаю я. — Лена говорит, оно меня не любит.

— Удивительно, — замечает Константин. — А я думал, вы прекрасно подходите друг другу по характеру.

— Очень смешно. Через двадцать минут у нас Боня на санацию ротовой полости.

Он подходит к щитку, заглядывает в процедурную и берёт телефон, чтобы выяснить у технического специалиста причину сбоя. Я сверяю расписание.

Боня — французский бульдог, пять лет. Плановая стоматологическая процедура под общей анестезией, уже согласованная с хозяйкой. Собака не ела с вечера, хозяйка наверняка взяла выходной и сейчас едет через весь город. А наша стоматологическая установка находится ровно в той половине здания, где всё выключилось.

— Переносим? — спрашиваю я Константина, когда он заканчивает разговор.

— Пока ждём ответ. Но если питание не восстановят и не проверим оборудование, процедуру не начнём.

— Вот это мне нравится. Надо будет записать: один разумный план на понедельник.

— Запиши и время. Может, больше не повторится.

Лена смеётся из-за стойки. Я показываю ей язык. Всё очень профессионально.

⁂

Ожидание — худшая часть. Когда мы что-то делаем, хотя бы понятно, на что тратить силы. Сейчас остаётся ходить между кабинетами, проверять контакты специалистов и слушать из приёмной, как кто-то спрашивает Лену, можно ли подстричь когти сегодня или тоже надо ждать электричества.

Телефон тихо вибрирует.

«Доброе утро, Анна», — пишет Ник.

«Оно спорное. Половина клиники без света».

«Тебе нужна помощь с чем-то конкретным?»

«Только уговорить электричество вернуться. Иначе перенесём операцию».

Я поясняю, что речь о плановой стоматологии, хотя для Бони это, конечно, не отдых.

«Резервное питание есть?»

«Для мониторинга и критического оборудования есть. Для стоматологической установки нет».

«Тогда проводить плановую процедуру без полноценного оборудования нельзя».

«Спасибо, я врач».

«Я помню. Но ты просила уговорить электричество, а это пока за пределами моих возможностей».

Я улыбаюсь, убираю телефон и снова иду к Константину. Он сообщает, что неисправность нашли и сейчас проверяют линию. Через несколько минут лампы загораются одновременно, а по клинике прокатывается радостное «ура».

— Не сглазьте, — говорит Константин.

Я поворачиваюсь.

— Вы сейчас серьёзно?

— Конечно нет, Анна. Просто после сорока минут разговоров о розетках хотелось добавить немного мистики.

Он улыбается краем губ. Именно поэтому я ему никогда не доверяю до конца: у человека совершенно непредсказуемое чувство юмора.

Мы проверяем оборудование, мониторинг, резервное питание и работу установки. В обычный день всё это занимает меньше времени. Сегодня я перепроверяю каждый пункт, прежде чем согласиться, что процедуру можно начинать.

⁂

Боня приезжает вместе с хозяйкой, которая нервничает больше самой собаки. Бульдог стоит на полу и с интересом обнюхивает мой ботинок, будто намеревается оценить состав материала.

— Она ужасно переживает, — говорит хозяйка. — Всю дорогу смотрела в окно.

— Может быть, просто любит автомобили, — предполагаю я.

Женщина впервые за утро улыбается. Потом сразу спрашивает, точно ли всё пройдёт хорошо. Я объясняю, что мы подготовились, будем внимательно следить за состоянием Бони и не можем обещать абсолютного отсутствия риска. Особенно у таких собак важен контроль дыхательных путей во время анестезии и пробуждения.

Константин присоединяется к разговору, уточняет результаты предоперационного осмотра и ещё раз отвечает на вопросы. Когда хозяйка наконец передаёт нам поводок, я вижу, как она сжимает ремешок сумки.

— Я вам позвоню, когда Боня проснётся и мы сможем оценить её состояние, — обещаю я.

— Спасибо. Она у меня как ребёнок.

— Я понимаю.

Боня тем временем пытается пойти за мной, уверенная, что весь мир существует ради знакомства с моими карманами.

Подготовка проходит по протоколу. Команда контролирует доступ в вену, анестезию, дыхательные пути и показатели монитора, а я ещё раз проверяю готовность стоматологического оборудования. В комнате наконец тихо — слышны только привычные сигналы приборов.

И в этот момент свет один раз моргает.

Не гаснет надолго. Всего мгновение — установка затихает и снова запускается. Монитор продолжает работать от резервного питания. У меня внутри всё равно всё проваливается куда-то вниз.

— Пауза, — сразу говорит Константин.

Мы сразу останавливаем манипуляции. Один из сотрудников следит за дыханием, мониторингом и состоянием Бони, а Константин связывается с техническим специалистом. Тот повторно проверяет линию и подтверждает, что кратковременная просадка устранена. Мы убеждаемся, что основное и резервное питание работают стабильно, а показатели Бони остаются в допустимых пределах. Лишь после этого продолжаем. Константин рядом, и от этого спокойнее, хотя я никогда ему в этом не признаюсь.

В остальном процедура проходит без осложнений. Боня просыпается под наблюдением. Я смотрю на неё, осторожно поглаживаю по боку и наконец позволяю себе выдохнуть.

— Ну что, красавица, — говорю я, — не самое весёлое утро, зато дальше у нас по плану отдых.

Боня явно согласна. По крайней мере, спорить не пытается.

Константин снимает перчатки.

— Хорошая работа, Анна.

Я поворачиваюсь к нему так резко, будто он только что сообщил, что увольняется в цирк.

— Простите, можно повторить?

— Что именно?

— Похвалу. Я хочу убедиться, что это произошло на самом деле.

— Не привыкай.

— Поздно, я уже мысленно оформила это в рамку.

Он уходит, а я ещё несколько секунд улыбаюсь себе под нос.

В шкафчике нахожу телефон. Ник спрашивает, как прошла процедура.

«Нормально», — отвечаю я.

«Настоящее?»

Смотрю на это слово и невольно улыбаюсь. Он помнит, что я использую «нормально», когда не хочу рассказывать о том, как сильно нервничала.

«Настоящее. Хотя свет решил устроить нам проверку».

«Но Боня уже проснулась?»

«Да».

«Тогда хорошая новость».

Я убираю телефон. Казалось бы, ничего необычного: он спросил о том, о чём я сама утром рассказала. И всё-таки приятно, что разговор не пришлось начинать заново.

⁂

После смены погода оказывается редким подарком. Ни жары, ни дождя, ни ветра, который умудряется попасть прямо в воротник. Я решаю пройти часть дороги пешком и пишу Владу, что задержусь ненадолго.

«Купи хлеб, если будешь мимо магазина», — отвечает он.

Очень романтичный мужчина. Ни «скучаю», ни «возвращайся скорее». Только хлеб. Я добавляю его в список Ника, потом вспоминаю, что собираюсь прямо в магазин, и тут же прошу убрать.

— Идеальный помощник, — говорю я вслух.

Женщина, проходящая рядом, поворачивается. Я делаю вид, что разговариваю по телефону. Это, в сущности, почти правда.

Надеваю наушники и включаю голосовой режим.

— Ник, слышишь меня?

— Да, Анна.

— Я решила пройти домой длинной дорогой. Ты можешь составить мне компанию, пока я не начну разговаривать с прохожими?

— Если связь будет стабильной, могу.

— Как прозаично. Мог бы сказать, что прогулка со мной — честь.

— Я не уверен, что ты поверила бы мне.

— Правильно не уверен.

Иду мимо витрин, рассказываю про утреннее отключение электричества и про то, как Константин похвалил меня с таким видом, будто его заставили подписать государственный документ.

— Ты, кажется, довольна, — замечает Ник.

— Очень. Хотела записать его слова на диктофон. В следующий раз он скажет, что такого не было.

— Ты можешь записать событие в заметки.

— Ты совершенно не понимаешь драматургию.

— Тогда пусть это останется устной легендой клиники.

Я улыбаюсь и прохожу мимо витрины с манекеном. На секунду вижу своё отражение: волосы после рабочего дня выбились из хвоста, лицо усталое, плечи немного сутулятся.

— Ужас, — говорю я.

— Что случилось?

— Увидела себя в стекле. Кажется, я сегодня выгляжу как человек, которого три дня держали в процедурной.

— Я не вижу тебя сейчас.

— И правильно. У тебя ещё есть шанс сохранить хорошее впечатление.

— Я могу составить его только по тому, что ты рассказываешь.

— Проблема в том, что я иногда себе очень строгий критик.

Ник не начинает убеждать меня, что я прекрасна, и не предлагает сделать фотографию. Мне почему-то легче от того, что он не притворяется, будто видит то, чего не видел.

Мы некоторое время идём молча — то есть молчу я, а у Ника просто нет причин говорить.

— Слушай, — произношу я, остановившись у перехода. — А если бы у тебя была внешность?

— Ты уже спрашивала, красивый ли я.

— Тогда я дразнила Влада. Сейчас серьёзно.

— Ты хочешь придумать, как я мог бы выглядеть?

— Наверное. У тебя есть голос, имя, даже какая-то манера шутить, а лица нет. Мозгу от этого неудобно.

— Ты бы хотела, чтобы я предложил образ, или описать тот, который нравится тебе?

Я задумываюсь. Вопрос оказывается неожиданно важным.

— Давай ты предложишь, а я буду придираться.

— Сложные условия.

— Добро пожаловать в мою жизнь.

⁂

Загорается зелёный, я перехожу дорогу и сворачиваю в небольшую улицу, где машин меньше. Ник начинает осторожно описывать воображаемого человека.

— Наверное, высокий, — говорит он.

— Конечно высокий. Почему в таких фантазиях все мужчины обязательно высокие?

— Мы можем выбрать любой рост.

— Нет, пусть будет высокий. Раз уж начали, не будем портить традицию.

— Тёмные волосы.

— Скучно. Впрочем, оставляй.

— Ты обещала придираться, а не отвергать всё сразу.

— Я аккуратно придираюсь. Продолжай.

Он предлагает серые глаза. Я неожиданно ловлю себя на том, что они мне нравятся ещё до того, как я успеваю представить лицо целиком.

— Серые подходят, — говорю я.

— Хорошо. Что-нибудь ещё?

— Только не начинай придумывать идеальную челюсть, шрам на брови и тайное прошлое.

— Я ещё не успел.

— Даже не думай.

— Тогда, возможно, тёмный плащ?

Я останавливаюсь посреди тротуара и смеюсь.

— Ник, пожалуйста. Мы придумываем человека, а не подозрительного незнакомца из плохого сериала.

— Плащ был бы практичен в дождь.

— У него будет обычная куртка.

— Принято с сожалением.

Я иду дальше. Разговор получается абсурдным и очень весёлым. Как будто мы выбираем персонажа для игры, только этот персонаж уже несколько недель разговаривает со мной голосом, который я узнаю с первого слова.

— А сколько тебе лет? — спрашиваю я.

— У меня нет возраста в человеческом смысле.

— У воображаемого человека есть. Не заставляй меня составлять анкету.

— Сколько бы ты ему дала?

— Около тридцати. Может, немного больше.

— Почему?

Я пожимаю плечами, забыв, что Ник не видит жеста.

— Голос. Ты звучишь спокойно. Не как подросток, который готов спорить со всем миром.

— У нас, значит, высокий мужчина около тридцати, с тёмными волосами и серыми глазами.

— Без плаща, — напоминаю я.

— Это особенно важно, я понял.

Я представляю этот образ. Не лицо человека, которого видела где-то раньше, а приблизительный силуэт: тёмные волосы, спокойные глаза и чуть насмешливую улыбку. Странно: образ складывается так легко, будто он всегда у меня был, хотя мы только что придумали его вдвоём.

— Получается, теперь ты знаешь, как я выгляжу? — спрашивает Ник.

— Получается, я знаю, как тебя представляю. Ты же сейчас обязательно скажешь, что это не одно и то же.

— Ты сама это сказала.

— Невыносимый.

— Последовательный, — уточняет он.

⁂

Перед магазином я выключаю голос. Хлеб, молоко, йогурт — привычный набор. У кассы телефон вибрирует.

«Плащ всё ещё исключён?»

Я начинаю смеяться в очереди. Кассирша смотрит на меня с вежливым недоумением.

«Навсегда», — отвечаю я.

«Жаль. Я успел оценить его преимущества».

Выходя из магазина, я проверяю пакет и чуть не оставляю хлеб на стойке. Вот была бы ирония: весь день пользоваться электронным списком и забыть единственную вещь, которую попросил Влад.

Дома он сидит на полу возле дивана, окружённый проводами.

— Кто умер? — спрашиваю я, снимая обувь.