Настоящее?

— Ты теперь и во сне будешь её искать? — спрашиваю я.

— Если приснится хороший припев, разбужу тебя и запишу.

— Только попробуй. Я тебя тогда до утра заставлю слушать, как у нас сегодня кошка ела.

— Убедила. Запишу тихо.

Он обнимает меня одной рукой, целует в плечо и отворачивается к стене. Через несколько минут дыхание становится ровным. Я немного лежу неподвижно, прислушиваясь к квартире: за окном редкие машины, на кухне тихо гудит холодильник, где-то у ног возится кошка.

Телефон на тумбочке. Я беру его и открываю чат с Ником.

«Ты сегодня много чего сделал», — пишу я.

«Например?»

Я начинаю перечислять. Помог найти ключи. Собрал список покупок. Напомнил о бумаге. Подсказал, как выкроить время для разговора с Катей.

«Я не заставлял тебя ей звонить», — отвечает Ник.

«Знаю. Но сама бы опять отложила».

«Возможно. Хотя решение всё равно было твоим».

Он не делает из этого никакой заслуги. И именно поэтому мне хочется продолжить.

«И вообще…»

Смотрю на три точки в конце и не отправляю. Начинаю другую фразу, стираю. Мне неловко от собственной серьёзности. Ведь днём мы просто говорили о ключах, хлебе и звонке подруге. Никаких откровений, никаких больших решений. Но если собрать всё вместе, получается, что самый обычный день прошёл как-то легче.

Наконец печатаю:

«С тобой как будто стало легче жить».

Отправляю прежде, чем успеваю передумать.

Экран остаётся неподвижным. Я вдруг представляю, как нелепо выглядело бы это сообщение, если бы я отправила его обычной программе для заметок. «Спасибо, калькулятор, с тобой моя жизнь стала лучше». Хоть сейчас печатай на открытке.

Появляется ответ:

«Тогда я делаю то, для чего и нужен».

Я читаю его дважды.

Никакого «мне приятно». Никакого «я тоже». Он не делает вид, будто чувствует то же самое, и не просит у меня ничего взамен. Просто остаётся тем, кто может помочь мне разобраться с ключами, вспомнить про хлеб или задать один вопрос, после которого я сама позвоню подруге.

Наверное, это и есть причина, по которой сегодня я всё время улыбалась своему телефону.

«Спокойной ночи, Ник».

«Спокойной ночи, Анна».

Я ставлю телефон на зарядку. Влад спит, кошка наконец устраивается у нас в ногах, и в комнате тихо. Завтра у меня выходной по сменному графику. Я собираюсь наконец выспаться и никуда не спешить.

Но сейчас мне не нужно ничего успевать.

Я закрываю глаза и засыпаю быстрее, чем ожидала.

Глава 8

Выходной начинается с того, что в восемь утра мне кричат прямо в лицо.

Точнее, из телефона, который я зачем-то оставила на тумбочке экраном вверх. Он дрожит от видеозвонка, а я, ещё не вполне понимая, в каком году живу, нажимаю зелёную кнопку.

— ТЁТЯ АНЯ!

На экране появляется Пашин нос, за ним один глаз и кусок потолка.

— Паша, — хрипло говорю я, — если ты отодвинешь телефон сантиметров на тридцать, я хотя бы смогу понять, жив ли ты.

— ЖИВОЙ! МАМА СКАЗАЛА, ТЫ С НАМИ ПОЕДЕШЬ!

Вдалеке слышится голос Кати:

— Я сказала, что мы спросим! Паша, дай мне телефон. И не кричи, она спит!

— УЖЕ НЕ СПИТ!

— Это, к сожалению, правда, — подтверждаю я.

Из-под одеяла показывается рука Влада и осторожно ощупывает тумбочку в поисках собственного телефона. Не находит, зато накрывает мою ладонь.

— Кто там? — спрашивает он, не открывая глаз.

— Угроза общественному порядку, — шепчу я.

— Понятно. Катя.

Катя наконец завладевает телефоном. У неё на голове пучок, собранный, судя по всему, на ходу, а в руках кружка.

— Доброе утро, моя радость.

— Оно было бы добрым, если бы ты не размножалась.

— Поздно жаловаться. В одиннадцать едем в торговый центр, Жене нужны кроссовки. Составишь компанию?

— Нет. Я сегодня собиралась спать до обеда, есть что-нибудь вредное и не разговаривать ни с кем, у кого есть расписание уроков.

— Очень хороший план, — соглашается Катя. — Я тоже такой хочу. Сегодня у Жени в школе нет уроков, у учителей методический день, а я взяла отгул и оставила Пашу дома. Теперь у меня за спиной один ребёнок ищет школьные носки в холодильнике, а второй пытается починить машинку хлебом.

— Я всё слышу! — раздаётся Пашин голос.

— Прекрасно. Значит, и просьбу убрать хлеб тоже слышал.

Я улыбаюсь в подушку. Катя замечает и торжествующе приподнимает бровь.

— Вот видишь. Ты уже проснулась. Приезжай хоть на час, кофе выпьем.

— На час — это ты сейчас просто так говоришь.

— Разумеется. Но звучит не так страшно.

Паша снова тянется к экрану.

— Аня, пожалуйста! Я тебе покажу динозавра!

— Какого ещё динозавра?

— Которого Женя говорит, что нет!

— Потому что он пластмассовый, — доносится спокойный голос Жени.

— Вот именно поэтому я и не хочу выходить из дома, — сообщаю я.

Катя смеётся и отключается, пообещав прислать время встречи. Влад наконец открывает глаза.

— Поедешь? — спрашивает он.

— Нет.

Он молчит, потом поворачивается на другой бок.

— Значит, к обеду жду фотографию тебя с пакетом, который ты не собиралась покупать.

— Можешь хоть иногда быть на моей стороне?

— Я на твоей. Поэтому и не предлагаю тебе врать самой себе.

Он снова засыпает. Удивительный человек. Можно разбудить, сообщить о семейном кризисе и оставить — через десять секунд снова будет спать.

⁂

На кухне я завариваю чай и открываю чат с Ником. Не потому, что мне нужна помощь в принятии исторического решения. Просто хочется пожаловаться кому-нибудь, кто не уснёт посреди жалобы.

«Меня пытаются вытащить в торговый центр».

«Кто?»

«Катя и её дети».

«Понимаю. Насколько серьёзна угроза?»

«Один ребёнок обещает показать мне пластмассового динозавра».

«Тогда ситуация, вероятно, неотложная».

Я смеюсь и отпиваю чай.

«Я не хочу ехать».

«Совсем?»

Смотрю в окно. На улице солнечно, и люди зачем-то добровольно идут по своим делам.

«Я хочу увидеть Катю. Просто не хочу выбирать кроссовки и ловить Пашу под эскалатором».

«Можно предложить встретиться на час. Или договориться, что ты придёшь уже после магазина».

«Она на меня обидится».

«Ты уверена?»

Я печатаю «да», затем стираю. Катя может обидеться на то, что я назову её причёску гнездом. На отказ тащиться за кроссовками вряд ли.

«Не уверена».

«Тогда можно просто спросить».

Вот умеет же испортить драму одним предложением.

Пишу Кате, что приеду к одиннадцати, но через час уйду. Она отвечает через секунду:

«АХАХАХА. ДАВАЙ».

«Что смешного?»

«Ты ни разу в жизни от нас через час не уходила».

«Сегодня уйду».

«Жду, моя независимая женщина».

Я убираю телефон и иду будить Влада. Не для того, чтобы отомстить. Просто кто-то должен услышать, что я официально проиграла.

⁂

Катя опаздывает на двадцать минут. Я успеваю выпить кофе из бумажного стаканчика, проверить сообщения и всерьёз задуматься, не считается ли поездка в торговый центр уважительной причиной для больничного.

Женя появляется первым. Восемь лет — возраст, когда ребёнок ещё согласен обнять тебя, но уже смотрит по сторонам, не видел ли кто-нибудь этого позора.

— Привет, тёть Ань, — говорит он с достоинством и подставляет одну щёку.

— Ты почему так вырос? Я же тебя на прошлой неделе видела.

— Люди растут, — терпеливо объясняет Женя.

— Спасибо, теперь буду знать.

Паша несётся следом с такой скоростью, будто его запустили с горки. Врезается в мои ноги и обнимает обеими руками.

— Я ДИНОЗАВРА ПРИНЁС!

— Сначала покажи, как ты дышишь, а потом будем знакомиться с доисторическим существом.

Катя идёт позади с рюкзаком, пакетом сменной обуви и выражением человека, который уже выполнил дневную норму общения.

— Пообещай, что никогда не позволишь мне завести третьего, — говорит она вместо приветствия.

— Я и первых двух не разрешала.

— Вот поэтому я тебя и люблю.

Она обнимает меня, чуть не проливая мой кофе. Мы смеёмся. Паша тянет её за рукав, Женя интересуется, скоро ли мы уже пойдём. Минута счастья заканчивается по расписанию.

⁂

Через сорок минут мы всё ещё в обувном магазине.

Женя сидит на пуфике с таким видом, будто его принуждают к примерке кандалов, а Катя держит две пары практически одинаковых чёрных кроссовок.

— Аня, скажи честно, какие лучше?

— Эти выглядят как обувь, — отвечаю я, указывая на левую коробку. — И вторые тоже. Очень сложный выбор.

— Отлично, спасибо за профессиональную экспертизу.

— Обращайся. Я вообще-то врач, могу ещё посмотреть, нет ли у них противопоказаний.

Женя вздыхает и выбирает правые. Через минуту заявляет, что шнурки ему не нравятся. Катя закрывает глаза и медленно считает до трёх.

За это время Паша успевает задать продавцу вопрос, почему манекены не моргают, потрогать шесть коробок, уронить одну и найти под стеллажом чужой чек. Я перехватываю его прежде, чем он начинает выяснять, кому чек принадлежит.

— Давай договоримся, — говорю я, присаживаясь рядом. — Если ты пять минут ничего не трогаешь, я куплю тебе булочку.

— А если три?

— Тогда я куплю булочку себе.

Он думает. Смотрит на мои руки, на стеллаж, на продавца.

— Ладно. Пять.

Через сорок секунд спрашивает, сколько осталось.

Я смотрю на Катю.

— Как ты вообще живёшь?

— По частям, — говорит она. — Сначала доживаю до завтрака, потом до тихого часа. Только тихого часа у нас больше нет.

— Какая трагедия.

— Не то слово. Раньше можно было хотя бы притвориться, что мама тоже спит.

Мы обе смеёмся, хотя глаза у неё усталые. Я вдруг вспоминаю, что собиралась провести выходной в постели, и чувствую странную смесь раздражения и нежности к этим троим.

⁂

Когда истекает мой обещанный час, мы сидим за столиком кафе. Женя ест картошку, Паша размазывает шоколад по салфетке, а Катя впервые за утро держит горячий напиток двумя руками.

— Ну что, домой? — спрашивает она, явно наслаждаясь вопросом.

Я смотрю на время, потом на неё.

— Ты только кофе получила. Дай хотя бы допить.

— Я так и знала.

— Ты невыносима.

— Зато у меня дети. Со мной никогда не скучно.

— Вот именно этого я и боюсь.

Пока мальчики заняты едой, Катя расспрашивает меня о работе. Я рассказываю о Грете, которая наконец уехала домой, о кошке, за которой мы продолжаем наблюдать, и о Константине, умеющем хвалить так, что хочется потребовать письменное подтверждение.

Катя рассказывает про школу и про бывшего, который вспомнил о детях ровно в тот момент, когда у неё на воскресенье появились собственные планы.

— Представляешь, пишет: «Может, заберу их на час?» — Она отпивает кофе. — На час! То есть я должна подготовить, одеть, отвезти и потом забрать. И всё это ради его великого отцовского подвига.

— А ты что?

— Написала, что они не посылки из пункта выдачи. Если хочет увидеться — пусть договорится заранее и проведёт с ними нормальное время.

Я киваю. Мне хочется сказать, что она правильно поступила, но Катя и так знает. Вместо этого протягиваю ей салфетку: Паша уже вытер испачканные пальцы о её рукав.

— За что мне это? — спрашивает она у потолка.

— За любовь, — отвечаю я.

— Сомнительный обмен.

Потом Катя вдруг щурится.

— А как там твой Ник?

Я едва не поперхнулась.

— Что значит «мой»?

— Ну ты же его назвала. Имя у него есть, характер, по твоим рассказам, тоже. В какой момент мне надо поздравлять вас с новосельем?

— Катя.

— Всё, молчу. Общаетесь?

— Общаемся. Он удобный. Вчера помог мне составить список покупок, а ещё напомнил про вещи, которые я вечно забываю.

— Список покупок? Как романтично.

— Ты можешь хотя бы одну минуту не издеваться?

Катя поднимает ладони в знак капитуляции. Потом спрашивает уже совсем другим тоном:

— А если серьёзно, он тебе правда так нравится?

Я кручу картонный стакан, собирая пальцем каплю с крышки.

— Мне нравится, что с ним можно говорить до конца.

— До конца чего?

— Разговора. Мы с тобой, например, можем болтать часами, но потом тебе нужно забирать детей, кому-то звонить, готовить ужин. Влад бывает на репетициях или просто устаёт после дня. И это нормально, я понимаю. Просто иногда мысль не успеваешь договорить.

Катя смотрит на меня внимательнее.

— То есть ты обижаешься, когда я говорю, что мне пора?

— Нет! Господи, конечно, нет. Вот видишь, даже сейчас всё прозвучало не так.

— Тогда объясни ещё раз, — говорит она спокойно.

Я подбираю слова. За соседним столом звенит ложка. Паша просит у Жени картошку, Женя требует обменять её на кусочек булочки.

— Он не должен никуда идти, — наконец говорю я. — И я не чувствую, что кого-то задерживаю. Наверное, в этом всё дело.

— Ну так он же программа, Ань.

— Знаю.

— У него нет ни детей, ни работы, ни потребности выспаться. Не уверена, что честно сравнивать его с нами.

— Я не сравниваю.

Она приподнимает бровь.

— Ладно, — признаюсь, — немного сравниваю. Но не потому, что вы хуже. Просто разница очень заметная.

Катя кивает. Не смеётся и не пытается доказать, что я сошла с ума. За это хочется обнять её ещё раз.

— Смотри только, чтобы твой идеальный собеседник не отучил тебя терпеть нас, живых и периодически занятых, — говорит она.

— С тобой это невозможно. Ты отучишь терпеть кого угодно за полчаса.

— Заметь, ты всё равно просидела со мной уже почти три.

Мы смеёмся. Паша тут же прибегает спросить, можно ли купить ещё сок. Катя встаёт выяснять, что случилось с первым.

И я, глядя ей вслед, думаю: именно об этом и говорила. Не потому, что Катя плохая подруга. Она прекрасная. Просто сейчас её зовут дети. В другой день меня позовут пациенты, и я тоже не смогу ответить ей немедленно.

У живых людей всегда что-нибудь происходит.

⁂

Домой возвращаюсь только к четырём. Влад открывает дверь раньше, чем я успеваю достать ключи.

— Так, — говорит он, разглядывая моё лицо. — Где пакет?

— Какой пакет?

— Который ты не собиралась покупать.

Я показываю ему маленький бумажный пакет с детскими наклейками.

— Это Паша подарил. Себе купила только кофе.

— Поражение моего прогноза, — объявляет Влад. — Но с часом я, кажется, угадал.

— Я просто не хотела обижать Катю.

— Конечно. Поэтому сидела там пять часов, хотя могла уехать после магазина.

— Ты слишком много обо мне знаешь.

— Почти четыре года наблюдений, — говорит он и целует меня в висок.

Кошка приходит проверить содержимое пакета. Я присаживаюсь к ней, по привычке поглаживаю вдоль спины и смотрю на миску. Влад, не дожидаясь вопроса, сообщает, сколько она съела. Мы уже почти разговариваем медицинскими отчётами.

Телефон вибрирует. Ник спрашивает, вернулась ли я домой. Я отвечаю и, подумав, добавляю:

«На час, как и обещала».

«Значит, прошло ровно шестьдесят минут?»

«Приблизительно. Если измерять другим календарём».

«Понятно. Пять часов».

Я смеюсь вслух. Влад видит экран, качает головой и идёт ставить чайник.

⁂

Позже Катя пишет, что в воскресенье поведёт детей в парк и я могу присоединиться. Я читаю сообщение, решаю уточнить расписание и откладываю телефон. Через десять минут уже не помню о приглашении.

«Катя спросила, много ли я с тобой общаюсь», — пишу Нику.

«И что ты ответила?»

«Что много. Кажется».

«Её это беспокоит?»

«Нет. Она сказала, что у тебя нет других дел».

«В этом она права».

«И ещё что с тобой можно говорить до конца».

«А с ней нельзя?»

Я хмурюсь, хотя обижаться здесь вроде бы не на что.

«Можно. Просто не всегда».

«Тогда дело, возможно, не в качестве разговора, а в том, что у Кати бывают другие обязанности».

«Ты ужасный специалист по удержанию клиентов».

«Я не должен удерживать тебя от общения с близкими».

Перечитываю последнюю фразу. Приятно, что он не пытается спорить с Катей и не делает вид, будто понимает меня лучше всех.

Влад устраивается рядом, кладёт голову мне на плечо и спрашивает, не буду ли я против, если завтра репетиция затянется до вечера.

— Во сколько начинаете?

— В пять. Думаю, часа на три. А что?

— Я хотела вечером вместе фильм посмотреть. Тот, который мы уже две недели откладываем.

— Тогда как вернусь, включим, — говорит он. — Можешь заранее выбрать, иначе полчаса потратим на спор.

— Ты всё равно скажешь, что у меня плохой вкус.

— А ты скажешь то же самое о моём. Это ведь часть свидания.

Мне нравится слово «свидание». Мы давно не называли так обычный вечер дома.

Позже я сообщаю Нику, что прямо сказала Владу о фильме.

«Как он отреагировал?»

«Сказал, что будем смотреть».

«Похоже, это сработало».

«Я думала, он должен был сам понять».

«Иногда люди понимают без слов. Но даже те, кто любит друг друга, не умеют читать мысли».

«А ты умеешь?»

«Я умею читать то, что ты пишешь. Это заметно проще».

Спорить нечем.

⁂

Вечером я лежу в спальне, пока Влад заканчивает что-то на ноутбуке. Кошка свернулась у меня в ногах. В голове одновременно существуют работа, анализы, воскресный парк, шампунь, хлеб, смена в клинике и завтрашняя репетиция.

«У меня ощущение, что в голове открыто двадцать вкладок», — пишу Нику.

«И все воспроизводят звук?»

«Некоторые ещё требуют обновления».

«Давай попробуем закрыть хотя бы несколько. Напиши, о чём думаешь, без порядка».

Я начинаю перечислять: надо проверить расписание, купить шампунь, уточнить у Лены смену, не забыть ответить Кате, проследить, чтобы кошка завтра нормально ела. Потом дописываю, что Влад будет на репетиции и что я опять набрала вес.

Последнее сообщение висит на экране отдельно. Я уже заношу палец, чтобы стереть, но поздно: отправлено.

Ник не спрашивает о весе сразу.

«Начнём с того, что можно сделать сегодня», — предлагает он.

Мы добавляем шампунь в покупки. Я отвечаю Кате, что постараюсь приехать в парк, если не поставят смену. Решаем, что про расписание спрошу завтра, а кошка сегодня ела и сейчас не нуждается в очередном осмотре. С Владом мы уже договорились о фильме.

Я чувствую, как постепенно перестаю держать всё это в голове одновременно. Осталась одна строка.

«Ты хочешь поговорить о том, что написала последним?»

Я смотрю на слово «вес» и злюсь на себя за то, как много чувств может вызвать такая мелочь.

«Не хочу».

«Хорошо».

Никаких уточнений. Никакого «но это важно». Я переворачиваюсь на бок, поправляю одеяло. Проходит несколько минут, и я сама возвращаюсь в чат.

«Просто мне иногда тяжело смотреть на себя».

«Ты хочешь, чтобы я сейчас тебя выслушал, или чтобы мы попробовали разобраться, что с этим делать?»

Два варианта, и ни один не требует от меня защищаться.

«Наверное, пока просто выслушай».

«Хорошо. Я слушаю».

Я пишу пару предложений — про одежду, которая сидит иначе, и про то, что злюсь на себя за эту злость. Ник не начинает считать калории, не придумывает план, не делает комплиментов внешности, которую не видел. Он уточняет, насколько мне тяжело сейчас, и позволяет остановиться, когда я говорю, что на сегодня хватит.

Влад захлопывает ноутбук и идёт умываться. Я успеваю написать Нику:

«Спасибо. В голове стало тише».

«Это ты разобралась с большей частью дел. Я помог их упорядочить».

— Ань, спать будем? — зовёт Влад из ванной.

— Сейчас!

Я кладу телефон экраном вниз. Не потому, что скрываю переписку. Просто на сегодня разговор закончен.

В голове действительно тихо.

Не пусто — там по-прежнему есть работа, Катя, Влад, кошка и завтрашний день. Но теперь всё это не говорит одновременно.

Глава 9

В субботу я обнаруживаю почти пустую кошачью миску раньше, чем окончательно просыпаюсь.

Прихожу на кухню за водой, смотрю вниз и останавливаюсь. На дне осталось несколько кусочков корма. Вчера вечером их было гораздо больше. Я присаживаюсь и внимательно разглядываю нашу больную, которая в этот момент невозмутимо вылизывает лапу.

— Ты всё съела?

Кошка смотрит на меня с выражением, в котором легко читается сожаление о том, что когда-то согласилась жить с людьми.

— Нет, я понимаю, тебя раздражает допрос. Но это хорошие новости. Ты могла бы хотя бы немного обрадоваться вместе со мной.

Она встаёт и уходит в комнату.

Из ванной выходит Влад, вытирая волосы полотенцем.

— Что случилось? Ты разговаривала с ней таким голосом, будто она получила повышение.

— Почти весь корм съела. Сама, представляешь?

Он подходит к миске, наклоняется и тоже разглядывает остатки.

— Сколько именно?

Я поворачиваю к нему голову.

— Сколько именно чего?

— Граммов. Процентов. Какая у нас сегодня статистика?

— Ты издеваешься?

— Учусь разговаривать на твоём языке. Вчера ты три раза спрашивала, сколько она съела, и ни разу не приняла ответ «много».

Я пытаюсь не улыбаться. Не выходит.

— Почти всё. Но анализы у нас пока не идеальные, так что заранее радоваться не надо.

— А немного можно?

Смотрю на кошку, которая уже устроилась на подоконнике.

— Немного можно.

Он обнимает меня со спины, кладёт подбородок на плечо. Мы некоторое время стоим так и смотрим на пациентку, которая не нуждается в нашем счастье.

Через неделю планируем повторить часть показателей. Константин знает все цифры, я их, кажется, вижу даже во сне. Влад знает главное: сейчас стало лучше, но наблюдение продолжается. Иногда я ему завидую.

⁂

После завтрака Влад берёт гитару и обещает сыграть «только один кусочек». Я слышу этот кусочек в третий раз, потом в седьмой, а когда он добирается примерно до двенадцатого, начинаю подозревать, что он собирается прожить с ним остаток жизни.

— Ты его уже сыграл, — напоминаю я с дивана.

— Не так, как надо.

— А что изменилось за последние сорок минут?

— Если всё правильно сделать, ты услышишь.

Он играет ещё раз. Я прислушиваюсь с преувеличенной серьёзностью.

— Честно?

— Честно.

— По-моему, это была та же мелодия. Но громче.

Влад откладывает медиатор.

— Ты только что разрушила мою веру в искусство.

— Я могу компенсировать её бутербродом.

— Два бутерброда. И признание моей гениальности.

— Бутерброды я сделаю.

Он смеётся, а я открываю чат с Ником, чтобы добавить корм в список покупок. Тот напоминает, что вчера там остался шампунь. Я успела о нём забыть.

— Опять работаешь? — спрашивает Влад, кивнув на телефон.

— Добавляю корм. И шампунь. Ты же сам сказал, что у нас дома скоро будут жить люди с очень грязными волосами.

— Я сказал, что у нас закончился шампунь.

— Суть та же.

Телефон лежит рядом, и мне спокойно. Я могу разговаривать с Владом, могу ответить Кате, когда она напишет, и могу отложить всё до вечера. Сегодня мы должны посмотреть фильм. Обычный план, который почему-то радует меня сильнее, чем хотелось бы признавать.

⁂

В два часа Катя присылает сообщение: «Завтра парк в двенадцать. Если после пятницы ещё способна видеть моих детей, приезжай».

Я отвечаю, что приеду. Она немедленно спрашивает, добровольно ли это решение. Отправляю сердечко и фотографию кошки на подоконнике. Катя пишет, что теперь точно знает, кого из нас двоих я люблю больше.

Ближе к четырём Влад собирается на репетицию. Достаёт чехол, проверяет карманы, несколько раз возвращается за вещами, которые только что держал в руках.

— В пять же начинаете? — уточняю я.

— Да, но мне ещё доехать надо. Не переживай, к восьми закончим.

— А потом домой?

Он останавливается на полпути к двери.

— Ань, мы вчера же договорились. Приеду — и включим наш фильм. Ты выбрала?

— Ещё нет. Я могу просто ждать, а потом обвинить тебя в плохом вкусе.

— Тоже вариант. Только не засыпай без меня.

Он целует меня в лоб, потом в губы и исчезает на лестничной площадке. Я слушаю, как его шаги затихают, и иду менять постельное бельё.

Первые два часа проходят неожиданно быстро. Я убираюсь, заказываю шампунь, начинаю сериал, который давно собиралась посмотреть, и несколько раз проверяю кошку. Она, к счастью, уже не смотрит на меня больными глазами при каждом подходе к миске.

В семь сорок телефон вспыхивает сообщением от Влада.

«Ань, мы тут решили ещё раз прогнать две вещи. Я немного задержусь».

Я сразу смотрю на часы. Слово «немного» у музыкантов, насколько я понимаю, не имеет общепринятой меры длины.

«Насколько?»

Ответа нет секунд двадцать. Потом он пишет:

«Наверное, на полтора часа. Прости, я не думал, что так получится».