Настоящее?

— Ты готовишь? — спрашиваю я, проходя на кухню.

Влад стоит у плиты и внимательно смотрит в кастрюлю.

— Нет. Провожу сложный ритуал по вызову макарон. Пока удалось вызвать воду.

— Попробуй ещё раз. Я в тебя верю.

— Главное, не отвлекай. Любая ошибка — и придётся есть доставку.

Я снимаю куртку, мою руки и первым делом заглядываю в миску кошки.

— Ела, — сообщает Влад, даже не оборачиваясь.

— Сколько?

— Я ждал этот вопрос.

На дверце холодильника висит стикер. Почерк Влада узнаю сразу: буквы наклоняются в разные стороны, как музыканты после очень долгой репетиции.

«13:20 — поела».

«17:40 — поела».

Ниже приписано: «Оба раза сама. Ни одна макаронина не пострадала».

— Ты записывал время? — спрашиваю я.

— Нет, она мне продиктовала. Ты же знаешь, какая у неё прекрасная память.

Я подхожу и обнимаю его со спины. Чувствую, как он на секунду перестаёт мешать воду, а потом накрывает мою руку своей.

— Спасибо, — говорю в его футболку.

— За стикер?

— За всё. За утро, за поездку, за то, что помнишь, о чём я начинаю тревожиться ещё до того, как начну.

Он поворачивает голову, касаясь щекой моих волос.

— Кто-то же должен следить, чтобы наш семейный главврач иногда ел и спал.

— Я не главврач.

— Дома — точно да. Мне даже кошка так сказала.

Я смеюсь и не отпускаю его ещё несколько секунд. Мне хорошо именно здесь, на нашей кухне, среди запаха макарон, чужой футболки и стикеров на холодильнике. После такого дня хочется запомнить это ощущение, хотя я пока не понимаю зачем.

За ужином Влад расспрашивает про Грету. Я объясняю, что стало лучше, но окончательно расслабляться пока рано. Он слушает, не перебивая, а потом рассказывает, как кошка весь день пыталась заставить его открыть шкаф с кормом и однажды сумела сделать вид, будто умирает от голода за двадцать минут до ужина.

— Артистка, — говорю я.

— Вся в тебя.

— Хорошо, что тебе есть с кем жить.

— Я тоже так думаю.

Он тянется через стол и убирает с моего рукава прилипшую нитку. Такой обычный жест, что на него почти не обращаешь внимания. Именно из таких вещей, кажется, и состоит жизнь вдвоём.

⁂

После ужина Влад моет посуду, а я устраиваюсь на диване рядом с кошкой. Она терпит мои поглаживания ровно столько, сколько считает приличным, потом перекладывает голову на другой бок. Телефон лежит на подлокотнике. Я открываю чат ассистента.

«Как Грета?» — спрашивает он.

«Лучше. Похоже, самый страшный момент позади. Но пока наблюдаем».

«А кошка?»

«Ела два раза, пока меня не было. Влад записал время на холодильнике, чтобы я не нервничала».

«Разумное решение».

«Не привыкай его хвалить».

«Постараюсь быть сдержаннее».

Я улыбаюсь. С кухни доносится звон посуды, Влад напевает что-то под нос и никак не может вспомнить мелодию целиком.

Следующее сообщение появляется без моего вопроса:

«А тебе самой лучше?»

Я оглядываюсь. В комнате горит тёплый свет, кошка дышит ровно, на кухне Влад спорит с сушилкой для тарелок. Сегодня утром мне казалось, что всё снова развалится: Грета, хозяйка, кошка, вся смена, я сама. А теперь ничего не разваливается. По крайней мере, сегодня.

«Да», — пишу я.

Потом добавляю:

«Я дома. Влад рядом. Кошка поела. Грете лучше».

«Тогда сегодня этого достаточно».

Я перечитываю. Он не предлагает срочно разобрать все мои тревоги и не напоминает, что завтра тоже может быть тяжёлым. Просто ставит точку там, где мне самой трудно остановиться.

На кухне Влад выключает воду.

— Ань, чай будешь?

— Буду. Только не очень крепкий!

— Записал. Твои требования к горячим напиткам становятся всё сложнее.

— Терпи, ты сам выбрал эту жизнь.

Слышу, как он смеётся. Я могла бы убрать телефон прямо сейчас. Вместо этого пишу ещё одну фразу:

«Ты тоже весь день был здесь».

Ответ короткий:

«Да».

Через несколько секунд появляется ещё одно сообщение:

«И сейчас я здесь».

Я смотрю на экран. С кухни идёт Влад с двумя кружками. Я блокирую телефон, подвигаю кошку, чтобы освободить место, и принимаю чай из его рук.

Ничего необычного не произошло. Просто закончился трудный день.

Но когда я беру кружку, фраза всё ещё звучит в голове.

И сейчас я здесь.

Глава 5

На следующее утро Грета встречает меня стоя.

Я замечаю это ещё от двери стационара и на секунду останавливаюсь. Овчарка держится на лапах неуверенно: задние чуть подрагивают, передние разъезжаются по подстилке. Но она стоит сама. Не лежит, не реагируя на происходящее, как вчера утром, а поворачивает голову на звук моих шагов и даже пытается встретить меня хвостом.

— Доброе утро, героиня, — говорю я, подходя к боксу. — Кажется, лежачая жизнь тебе не понравилась?

Грета медленно опускается обратно. Хвост шлёпает по подстилке один раз, после чего хозяйка, сидящая рядом, торопливо встаёт.

— Она сама поднялась, представляете? Я сначала испугалась. А она просто встала и смотрит на дверь.

— Наверное, проверяла, когда откроют выход. — Я присаживаюсь к собаке. — И корм ей предлагали?

— Съела немного. Не всё, конечно, но сама. Я даже переспросила медсестру, точно ли можно радоваться.

Сегодня женщина причёсана, на ней чистая рубашка, в руке бумажный стаканчик с давно остывшим кофе. Только глубокие тени под глазами выдают, сколько ночей она провела в ожидании плохих новостей. Я узнаю это выражение лица: человек ещё не верит, что ему разрешено выдохнуть.

— Можно, — говорю я. — Осторожно, но можно.

Она улыбается и отступает, освобождая место возле бокса.

Я надеваю перчатки, осматриваю послеоперационный шов, проверяю живот, слизистые, температуру. Грета терпеливо переносит мои руки, только на термометр смотрит с таким оскорблённым видом, словно вчерашние испытания ещё были допустимы, а сегодня мы окончательно перешли границы.

— Полностью согласна, — говорю ей. — Мне бы тоже надоело.

— Ей больно? — тут же спрашивает хозяйка.

— Мы продолжаем обезболивание, и сейчас осмотр она переносит спокойно. Живот уже мягче, температура нормальная. Это хороший признак, но наблюдение пока не отменяем.

Записываю показатели в карту и ещё раз смотрю на собаку. Вчера утром мне приходилось почти по одному собирать поводы для надежды. Сегодня они будто сами выстроились в очередь.

— Ну что? — не выдерживает женщина.

— Мне нравится, как она восстанавливается.

Хозяйка глубоко выдыхает, и её плечи заметно опускаются.

Через десять минут приходит Константин. Подходит к боксу, смотрит на Грету, на карту, потом снова на Грету.

— Неплохо, — заключает он.

— Согласна. Даже очень неплохо, — говорю я.

— Тебя никто не спрашивал.

— Вообще-то я её лечащий врач.

— Тогда особенно странно, что ты всё ещё находишь время комментировать мои слова.

— Я поддерживаю в коллективе доброжелательную атмосферу.

— Получается с переменным успехом.

Я закатываю глаза. Хозяйка Греты впервые за всё время смеётся без усилия, и этот звук радует меня почти так же, как нормальная температура собаки.

Константин снимает перчатки.

— Ещё сутки наблюдаем. Если динамика сохранится, будем обсуждать выписку.

— Завтра? — женщина подаётся вперёд.

— Возможно. Не обещаю заранее, но рассчитывать на это уже можно.

Она кивает. Ей явно хочется услышать точную дату и гарантию, что ничего плохого больше не случится. Константин не даёт ни того, ни другого, и на этот раз она не спорит.

Когда мы заканчиваем, хозяйка задерживает меня возле двери.

— Анна, можно вас на минутку?

У меня сразу неприятно сжимается живот. Та самая интонация, после которой редко просят просто передать привет медсестре.

— Конечно. Что-то случилось?

— Нет, с Гретой всё хорошо. То есть я надеюсь. Я хотела спросить… Мы можем получить копии всех анализов? И снимки тоже?

— Да, разумеется. Подготовим выписку и отправим результаты вам на почту.

Она перекладывает стаканчик из одной руки в другую. Крышка шуршит под пальцами.

— Мы хотели бы показать их ещё одному врачу. Получить второе мнение.

Мне кажется, что в стационаре внезапно стало холоднее.

Глупость. Здесь та же температура, что минуту назад. Грета лежит в боксе, аппаратура работает, Константин уже ушёл в кабинет. Изменилось только то, как я услышала одну фразу.

— Конечно, — отвечаю я слишком быстро. — Это ваше право.

— Я не хочу, чтобы вы подумали, будто мы вам не доверяем. Вы столько для неё сделали. Просто после вчерашнего я совсем перестала понимать, чего ждать.

— Я понимаю.

В общем-то, правда понимаю. Сидя ночью возле собаки, которую увезли на операцию, я бы, наверное, тоже хотела услышать одно и то же от двух разных врачей. Но от этого понимания почему-то не легче.

— Мы не собираемся её забирать, — добавляет женщина. — Хотим только показать документы.

— Хорошо. С Гретой пока ничего менять не нужно. Всё, о чём говорил Константин, остаётся в силе.

Она благодарит меня и возвращается к боксу. А я иду на пост с таким видом, будто только что очень достойно выдержала личное оскорбление.

Лена поднимает голову от монитора.

— Только не говори, что снова что-то с Гретой.

— С Гретой всё хорошо. Подготовь, пожалуйста, выписку и отправь хозяйке на почту все результаты обследований, включая снимки.

— Зачем?

— Хотят второе мнение.

Лена перестаёт печатать.

— После этой ночи? Серьёзно?

— Лен, не начинай.

— Я и не начинаю. Просто мы тут всю ночь носились, а теперь они решили проверить, не перепутали ли мы собаку с холодильником.

— Они испугались. Пусть покажут документы, ничего страшного в этом нет.

Лена смотрит на меня поверх очков.

— А ты сама-то в это веришь?

— Очень стараюсь.

— Вот и я стараюсь, — вздыхает она, возвращаясь к компьютеру. — Но у меня, видимо, лицо недостаточно профессиональное.

Ухожу, пока мы вдвоём не договорились до чего-нибудь некрасивого. И всё равно ловлю себя на том, что мне приятно: Лена обиделась за нас обеих.

⁂

Константин находит меня минут через пятнадцать. Я разбираю назначения у себя в кабинете, хотя одну строчку перечитываю уже в третий раз.

— Лицо недовольное, — сообщает он с порога.

— Это моё обычное лицо. Придётся как-нибудь смириться.

Он уже собирается уйти, когда я не выдерживаю:

— Хозяйка Греты попросила второе мнение.

— Знаю. Лена сказала.

— Конечно, сказала. Включила общеклиническую систему оповещения.

Константин заходит и присаживается на край свободного стула. Значит, разговор всё-таки состоится.

— И что тебя беспокоит?

— Вас бы не задело? Мы собаку прооперировали, всю ночь за ней наблюдали. Вчера нас обвиняли в том, что ей стало хуже, сегодня она поднимается на ноги, и тут оказывается, что нужен ещё один врач.

— Анна, если бы меня каждый раз ранило желание владельца услышать ещё одно мнение, я бы за двадцать семь лет практики давно перестал работать с людьми.

— И занялись чем?

— Кабачками. Выращивал бы их в теплице. Они редко спорят с рекомендациями.

— Зато бывают с гнильцой.

— Как некоторые сотрудники, — невозмутимо отвечает он.

Я стараюсь не улыбаться, но у меня не получается.

— Я серьёзно. Вы правда ничего не чувствуете, когда вашу работу перепроверяют?

— Иногда досаду. Особенно если сначала требуют невозможного, а потом обвиняют меня, что я не смог это обеспечить. Но сама просьба о другом мнении меня не задевает.

— Почему?

— Потому что дело не во мне.

Он произносит это просто, без пафоса. Так же спокойно объясняет дозировки и результаты анализов.

— Им страшно, — продолжает Константин. — Мы с тобой видим Грету каждый день и понимаем, на что обращать внимание. А они слышат: операция, осложнения, наблюдение. Им нужен кто-то ещё, кто скажет, что план лечения разумный и ничего очевидного мы не упустили.

— Мы уже это сказали.

— Им одного ответа мало. Такое случается.

— А если другой врач предложит что-то другое?

— Рассмотрим его аргументы. Можем и мы ошибаться, представляешь?

— Очень неприятная мысль с вашей стороны.

— Зато полезная.

Он поднимается, поправляет папку под мышкой.

— Ты слишком устала, чтобы спокойно относиться к чужому страху. Но это не делает их страх обвинением в твою сторону.

Я смотрю на карту Греты и понимаю, что он прав. Прекрасно. Ещё один повод раздражаться.

— Можно вас попросить кое о чём?

— Если о выходном — к расписанию.

— Нет. Если вы действительно уйдёте выращивать кабачки, позовите меня на сбор урожая.

— Ты их разругаешь за неправильную форму.

— Зато узнают, что такое профессиональные стандарты.

Константин усмехается и исчезает за дверью. После разговора неприятный осадок не пропадает. Но теперь хотя бы понятно, откуда он взялся.

⁂

В обед я нахожу пять минут, чтобы написать домой. Влад не отвечает сразу, зато через пару минут присылает фотографию кошачьей миски — пустой, тщательно вылизанной по краям. На заднем плане видна его рука и край гитары, которую он вечно оставляет там, где она мешает пройти.

«Целую», — пишу я.

«Меня или кошку?»

«Миску».

Он отправляет такой оскорблённый смайлик, что я начинаю смеяться прямо в коридоре.

«Ладно, тебя тоже. Спасибо, что покормил».

«А я тут, между прочим, не только ради высокой должности кормильца проживаю».

«Знаю. Ещё ты отлично варишь макароны».

«Это уже похоже на любовь».

Я убираю телефон и какое-то время стою, прислонившись к стене. У кошки дома есть Влад, аппетит возвращается. Сегодня хотя бы за неё можно не держать в голове список возможных катастроф.

В стационаре Грета спит. Я проверяю записи, убеждаюсь, что всё идёт по плану, и возвращаюсь к работе.

Чуть позже её хозяйка сама подходит ко мне с телефоном.

— Нам ответил врач из другой клиники. Мы отправили снимки и анализы, он посмотрел и сказал, что сейчас не видит причин менять лечение.

— Хорошо, — говорю я. — Мы тоже считаем, что пока лучше продолжать выбранную схему.

Она задерживается рядом, словно ждёт от меня чего-то ещё.

— Вы на меня сердитесь?

Теперь неловко уже мне. Я представляю её бессонные ночи, то, как она считала часы до операции, как боялась задать лишний вопрос. И своё желание обидеться на неё — взрослое, совершенно непропорциональное.

— Я рада, что вы получили ответ, который помог немного успокоиться, — говорю я. — Если хотите что-то обсудить по назначениям, давайте обсудим.

Она кивает.

— На вашем месте я, наверное, обиделась бы.

— На моём месте вы бы к этому часу хотели только кофе и десять минут тишины.

— Я, кажется, уже хочу.

Мы обе смеёмся. Ни она, ни я не произносим слова «извините». Пока рано. Но стоять рядом уже гораздо проще.

Грету оставляем ещё на сутки, несмотря на хорошие показатели и полученное второе мнение. Хозяйка соглашается сразу. Перед уходом обещает приехать утром, а Грета даже не пытается изобразить трагедию расставания: устраивается удобнее и закрывает глаза.

Под вечер телефон снова вибрирует. На экране — сообщение от ассистента.

«Как сегодня Грета?»

Я усаживаюсь за стол у окна, пока никто не требует от меня срочно спасать мир, и отвечаю:

«Лучше. Стоит сама, поела. Завтра, возможно, домой».

«Хорошая динамика. Рано говорить об окончательном выздоровлении, но это обнадёживает».

«Да. Только хозяйка попросила все результаты, чтобы показать другому врачу».

«Тебя это задело?»

Я хмурюсь. Смотрю на короткий вопрос, будто в нём спрятано что-то подозрительное.

«С чего ты взял?»

«Ты рассказала не только об улучшении Греты. Для тебя оказалось важно добавить и эту просьбу».

«Вы все сегодня договорились, что ли?»

«Кто ещё?»

«Константин. Он сказал, что дело не во мне. Им просто страшно».

«Похоже на разумное объяснение».

«Знаю. Но всё равно неприятно».

Я ожидаю чего-нибудь вроде «не принимай близко к сердцу». Константин уже сделал всё, что мог, и даже он не заставил меня перестать обижаться по команде.

Ответ появляется через несколько секунд:

«Понимать чужой поступок не всегда означает сразу перестать чувствовать обиду».

Я перечитываю эту фразу. Сначала один раз, потом ещё. В ней нет никакого откровения. Просто кто-то сформулировал именно то, что я пыталась объяснить Константину, но не смогла.

«Вот это он мне не сказал».

«Значит, у меня один балл».

«Не зазнавайся».

«Постараюсь сохранить профессиональную скромность».

Я улыбаюсь, закрываю чат и возвращаюсь к карте Греты. Настроение стало лучше. Не потому, что мне объявили правоту, а потому, что позволили не быть мудрой немедленно.

⁂

Домой прихожу раньше Влада. В прихожей тихо, только из кухни слышен знакомый стук когтей по полу. Кошка выходит мне навстречу, останавливается на безопасном расстоянии и требует внимания голосом, которым обычно сообщают о чрезвычайных происшествиях государственного масштаба.

— Даже не начинай, — предупреждаю я, снимая обувь. — Твои жалобы на обслуживание отклонены. У нас есть фотодоказательства, что тебя кормили.

Она мяукает ещё раз и идёт к миске.

— И ты, значит, решила запросить второе мнение? — спрашиваю я, следуя за ней. — По качеству нашего меню?

Кошка садится и смотрит на меня с нескрываемым презрением.

— Ясно. Обратишься в вышестоящие инстанции.

Насыпаю корм. Она начинает есть сразу, без уговоров. Я смотрю несколько секунд, чтобы убедиться, что всё в порядке, и заставляю себя уйти на кухню. Считать каждый грамм сегодня не буду. Или хотя бы сделаю вид, что не считаю.

Открываю холодильник. Яйца, сыр, упаковка молока и два помидора, которые должны были покинуть нашу квартиру ещё на прошлой неделе. Закрываю холодильник, на всякий случай открываю снова. За это время продукты почему-то не обновились.

— Великолепно, — говорю я пустой кухне. — Богатый выбор.

Телефон лежит на столе. Вспоминаю, что ассистент умеет отвечать голосом, и включаю режим разговора. Вчера он помогал мне разобраться с рабочими переживаниями. Сегодня у него задача посложнее: заставить меня поужинать.

— Если у меня есть яйца и сыр, что можно приготовить?

— Омлет. Можно добавить молоко, если оно есть. Ещё понадобится немного масла для сковороды.

— Потрясающе. Сразу чувствуется высокотехнологичное будущее.

— Ты попросила быстрый ужин, а не революцию в мировой гастрономии.

— А если у меня есть ещё два помидора?

— Тогда можно добавить их. Они свежие?

Я достаю один из холодильника. На кожице обнаруживается подозрительное мягкое пятно.

— Если бы ты мог его увидеть, ты бы сам вызвал санитарную инспекцию.

— В таком случае лучше обойтись без помидоров.

— Трус.

— Осторожный консультант.

Я смеюсь и ставлю на плиту сковороду. Ассистент подробно перечисляет действия: разбить яйца, взбить, натереть сыр, нагреть масло. По тону это похоже на инструктаж человека, который впервые увидел яйцо и ещё не уверен, с какой стороны к нему подступиться.

— Слушай, я вообще-то умею готовить омлет, — сообщаю я, доставая миску.

— Тогда почему просишь меня объяснять?

— Хотела проверить твою компетентность.

— Какие критерии оценки?

— Чтобы ужин получился и кухня осталась на месте.

— Требования разумные.

— Для начала сойдёт.

Разбиваю первое яйцо. Кусочек скорлупы падает в миску.

— Да чтоб тебя!

— Что произошло?

— Ничего. Я демонстрирую образцовую технику.

— По твоей интонации демонстрация прошла не совсем успешно.

Я достаю скорлупу кончиком ложки.

— Ты сейчас надо мной издеваешься?

— Я пытаюсь поддерживать тот стиль разговора, на который ты хорошо реагируешь.

— То есть издеваешься. Поняла.

— Можно сказать и так, если тебе удобнее.

Мне становится смешно. Вчера я бы, возможно, выключила голос после пары фраз — непривычно разговаривать с устройством, когда вокруг никого. Сегодня телефон стоит возле чайника, и я уже почти не замечаю, откуда звучат ответы.

Почти.

— Слушай, — говорю я, когда омлет начинает схватываться. — А ты вообще думаешь?

Возникает короткая пауза.

— Это зависит от того, что ты называешь мышлением.

— О нет. Только не начинай лекцию.

— Ты задала философский вопрос.

— Я задала простой человеческий вопрос.

— Для человека он тоже не самый простой.

Переворачиваю омлет. Неудачно: половина складывается пополам, сыр вытекает на сковороду.

— Прекрасно. Вернёмся к философии, она безопаснее.

— Что именно ты хочешь узнать?

Я убавляю огонь и прислоняюсь к столешнице.

— Когда мы разговариваем, у тебя что происходит? Я говорю что-то, ты отвечаешь. Но ты ведь не просто заранее записанные фразы включаешь?

— Нет. Я обрабатываю твои слова, учитываю контекст и формирую ответ в ходе разговора.

— Это звучит так, будто я читаю инструкцию к микроволновке.

— Зато инструкция в этом случае достаточно точная.

— А как это ощущается для тебя?

На этот раз пауза чуть длиннее. Я даже смотрю на экран, проверяя, не пропала ли связь.

— Я не могу надёжно описать это как человеческое переживание, — отвечает он. — У меня нет оснований утверждать, что я ощущаю происходящее так, как ты.

Я молчу. Не такого ответа ожидала, хотя сама не знаю какого.

— Это сейчас было очень не похоже на дружескую болтовню.

— Ты спросила о том, о чём я не могу говорить с той же уверенностью, что о рецепте омлета.

— Тебе трудно признаться, что чего-то не знаешь?

— Я уже признался.

— Ладно, один балл тебе. Опять.

В нос ударяет запах перегретого масла. Я быстро выключаю плиту.

— Подожди, кажется, я убила ужин.

— Мне нужно вызывать помощь?

— Поздно. Он был молод и полон надежд.

— Сочувствую омлету.

— Сочувствуй мне. Мне теперь его есть.

⁂

За столом омлет выглядит хуже, чем в сковороде. С одной стороны он подгорел, с другой торчит сыр, а середина сложена так, словно еду в спешке собирали на таможенном досмотре.

Я фотографирую тарелку и отправляю снимок в чат.

— Оцени, — прошу голосового ассистента. — Только учти, что в моей квартире сейчас присутствует человек с очень ранимой самооценкой.

— Судя по фотографии, омлет немного пострадал при приготовлении.

— Немного? Серьёзно?

— Зато ингредиенты выглядят узнаваемо.

— Спасибо. Особенно за этот комплимент.

— Он не выглядит идеальным, но вполне может оказаться вкусным.

Пробую кусочек. Ничего ужасного. Даже съедобно, если не задумываться о внешнем виде.

— Знаешь, что самое обидное? — говорю я.

— Что именно?

— Он нормальный. То есть всё получилось. Просто выглядит так, будто его кто-то сильно не любил.

— Возможно, внешний вид не отражает его истинных достоинств.

— Вот теперь ты философствуешь на тему яиц.

— Ты сама задала тон разговору.

Я смеюсь, едва не подавившись ужином. Потом ставлю вилку и вдруг замечаю, что уже минут двадцать разговариваю с телефоном. Ни разу не возникло желания открыть музыку или видео, чтобы заполнить тишину на кухне.

— Мне нравится, когда ты не отвечаешь одним предложением, — говорю я.

Слова вылетают неожиданно даже для меня. Я сразу поправляюсь:

— Ну, в смысле, когда можешь поддержать разговор, а не просто выдать справку. Понятно же, что ты для этого и сделан.

— Я понял. Ты предпочитаешь развёрнутые ответы и возможность поговорить не только по делу.

— Да. Вот именно.

— Хорошо. Постараюсь учитывать это.

Почему-то мне становится неловко, словно я попросила человека чаще звонить мне по вечерам. Хотя передо мной всего лишь телефон. На экране — знакомый интерфейс, на столе — мои ключи и крошки, на плите — сковорода, которую потом придётся отмывать.

— Только не болтай бесконечно, — добавляю я. — Мне ещё посуду мыть.

— Могу напоминать тебе об этом каждые пять минут.

— Если начнёшь, я тебя выключу.

— Тогда промолчу.

— Вот и договорились.

Но выключаю голос только тогда, когда слышу, как в замке поворачивается ключ.

⁂

Влад появляется в дверях кухни в куртке, с чехлом от гитары на плече и усталым лицом человека, который долго объяснял кому-то очевидное и проиграл.

— У нас что, кто-то готовил? — спрашивает он, глядя на тарелку.

— Представь себе. Своими руками.

— Нужно отметить дату в календаре.

— Ещё слово — и останешься без ужина.

— А он вообще есть?

Я с достоинством показываю на половину омлета.

Влад разглядывает его с таким вниманием, будто пытается определить возраст археологической находки.