Настоящее?

— Именно.

— Сколько уже?

— Семь.

Он опускается рядом, обнимает меня за плечи. Никаких «ты слишком переживаешь» и «давай забудем». Просто сидит со мной на кухонном полу, пока кошка доедает восьмой кусочек и уходит, оставив нас вдвоём возле миски.

— Ты сегодня герой, — говорю я.

— Я? За корм?

— За то, что сел рядом и не стал меня воспитывать.

— Я могу начать. У меня целая речь готова.

— Даже не пробуй.

Он целует меня в макушку.

— Тогда пошли ужинать, раз пациентка разрешила.

Позже мы включаем фильм. Влад устраивается на диване, я забираюсь под плед. На экране кто-то с серьёзным лицом объясняет совершенно невероятный план ограбления, а я снова думаю о результатах биохимии. Кажется, я пропустила уже минут десять сюжета.

— Ты не смотришь, — замечает Влад.

— Смотрю. Они хотят что-то украсть.

— Великолепно. Ты раскрыла весь замысел картины.

— Там ещё машина была.

— Это меняет всё.

Он ставит фильм на паузу.

— Хочешь поговорить?

Я знаю, что могу рассказать ему обо всём: о цифрах, о страхе, о том, как кошка лежала на столе и Константин долго молчал. Влад не поймёт половины медицинских подробностей, но будет слушать. Я знаю это даже лучше, чем он сам.

— Не сейчас, — говорю я. — Просто устала.

— Ладно. Тогда я в душ, а ты пока реши, ограбили они банк или приехали туда за справкой.

Он оставляет пульт рядом со мной и уходит. Кошка спит возле батареи. Я открываю телефон, не собираясь никому писать. Просто смотрю в чат ассистента.

«Не спится?» — появляется сообщение.

Я даже не легла. На часах десять вечера.

«Значит, с определением времени сна я поспешил.»

— С определением всего на свете ты иногда поспешил, — говорю я вслух.

На экране есть значок голосового режима. Я видела его раньше, но почти всегда предпочитала печатать: текст можно перечитать, подумать, стереть. Сейчас большой палец сам нажимает на кнопку. Не знаю, из любопытства или потому, что за день я устала даже от собственных сообщений.

— Проверка. Ты меня слышишь?

— Да, Анна. Я тебя слышу.

Я выпрямляюсь. Голос оказывается ниже, чем я ожидала, спокойный, без торжественных интонаций. Совершенно обыкновенный мужской голос. Именно это и удивляет.

— Странно, — признаюсь я.

— Что именно?

— Что ты звучишь… нормально. Я думала, будет робот из старого фильма, который собирается захватить планету.

— Извини, что не оправдал ожиданий.

— Пока рано извиняться. Может, ты ещё захватишь.

— Тогда начну с более скромной задачи. Например, помогу тебе вспомнить, о чём был фильм.

Я смеюсь. В комнате никого, кроме спящей кошки. И всё же в первую секунду кажется, будто мне кто-то ответил с другого конца дивана.

— Скажи ещё что-нибудь, — прошу я.

— О чём?

— О чём угодно. Только не про биохимию, пожалуйста.

Он делает короткую паузу.

— Насколько мне известно, кошка сегодня съела семь кусочков корма.

— Уже восемь, между прочим.

— Тогда статистика улучшилась. Передаю поздравления ответственному наблюдателю.

— Не издевайся над ответственным наблюдателем.

— Не буду. Но он действительно заслужил отдых.

От этого простого «он» я улыбаюсь и устраиваюсь удобнее. Мы говорим о Грете, об упрямой кошке, о том, почему каждый второй хозяин агрессивной собаки уверяет врача, что «он вообще добрый». В голосовом разговоре паузы выглядят иначе, чем в переписке: я успеваю услышать собственное дыхание, прежде чем он отвечает. Иногда кажется, будто собеседник обдумывает фразу, хотя я прекрасно понимаю, что происходит на самом деле.

— Тебе не надоело? — спрашиваю я, когда замечаю, что прошло уже пятнадцать минут.

— Что именно?

— Слушать меня. Я весь день то пугаюсь, то злюсь, то рассказываю тебе про кошачью миску. Нормальный человекдавно попросил бы сменить тему.

— Я не устаю от разговора так, как человек. И ты можешь сменить тему, если сама захочешь.

— Удобно быть тобой.

— Ты уже говорила это раньше.

— Значит, мнение устойчивое.

— Стабильность — полезное качество.

Я улыбаюсь. Та же шутка, что была в переписке. Голос произносит её без особой выразительности, но я вдруг ловлю себя на том, что ждала именно этой знакомой интонации.

Дверь ванной открывается. Слышно, как Влад ищет чистую футболку в спальне. Я почти сразу выключаю голос — скорее от неожиданности, чем по какой-то обдуманной причине. Под кнопкой остаётся значок расшифровки. Открываю его: приложение сохранило наш разговор текстом, вплоть до шутки о захвате планеты. Даже произнесённое вслух, оказывается, можно перечитать.

Он возвращается на диван, замечает телефон у меня в руке.

— С кем болтала?

— С ассистентом. Оказывается, у него есть голосовой режим.

— Ого. Теперь он может вслух напоминать тебе о наполнителе?

— И рассказывать обо всём, что я и так знаю.

— Незаменимая функция. Голос хоть приятный?

— Нормальный. Мужской.

Влад внимательно смотрит на меня.

— Рыжий?

— Влад, это голос. У него нет волос.

— А вдруг ты недостаточно хорошо проверила?

— Тебе заняться нечем?

Он смеётся, притягивает меня к себе и снова включает фильм. Я устраиваюсь у него под боком, а телефон кладу экраном вниз на подлокотник. Всё совершенно обычно. Никаких секретов.

Перед сном ещё раз проверяю кошку. Она спит, дыхание ровное, в миске почти пусто. Я убираю прилипший к полу кусочек корма, мою руки и возвращаюсь в спальню.

Влад уже засыпает. Телефон лежит рядом с подушкой. Мне не хочется больше переписываться, тем более завтра рано вставать. Я даже не открываю чат.

Но когда гаснет свет, ещё какое-то время слышу в памяти спокойный голос:

«Да, Анна. Я тебя слышу».

Обычная функция очень удобного ассистента. Ничего больше.

Наверное.

Глава 4

Телефон звонит в шесть сорок две.

Первые несколько секунд я уверена, что это будильник, и вслепую шарю по тумбочке, пытаясь выключить его до того, как проснётся Влад. Экран наконец оказывается перед глазами. Лена.

Я принимаю вызов и уже по её первому «Ань, прости» понимаю: поспать больше не получится.

— Что случилось?

— Грете хуже. Температура поднялась, она почти не встаёт, стонет. Ночной врач посмотрел, Константину я уже позвонила. Он едет.

Вчера, когда я уходила, овчарка ещё пыталась поднять голову и сердито следила за каждым, кто приближался к её боксу. После операции это казалось хорошим знаком. Я даже сказала ей, что если она продолжит так смотреть на персонал, то скоро мы начнём брать с неё деньги за охрану стационара.

— Насколько поднялась температура? — спрашиваю я.

Лена называет цифру. Я сажусь, откидывая одеяло, и ищу ногами тапки.

— Еду. Что-нибудь ещё?

— Хозяйка здесь. Осталась на ночь и сейчас очень злая.

— На температуру?

— На нас.

— Поняла.

Влад сонно приподнимается на локте. Волосы стоят так, будто он полночи репетировал с гитарой, используя подушку вместо расчёски.

— Кто там? — спрашивает он, когда я заканчиваю разговор.

— Грета. Та овчарка, которую вчера оперировали. Ночью стало хуже, надо ехать.

— Серьёзно хуже?

— Не знаю. Вот это больше всего раздражает.

Я достаю первые попавшиеся джинсы, надеваю футболку наизнанку, замечаю это только у зеркала и переодеваюсь. Влад уже сел на кровати.

— Подожди, — говорит он. — А наша пациентка?

В дверях сидит кошка. Вид у неё обиженный: она рассчитывала на нормальное утро с завтраком, а получила суету, звонок и человека, который разговаривает с джинсами.

Сегодня мы собирались продолжить обследование: проверить давление, разобраться с анализами, повторно посмотреть, как она себя чувствует. Вчера я трижды напомнила об этом Владу и дважды записала в телефон. Теперь в голове всё вытеснила Грета.

— Придётся перенести, — говорю я. — Я не могу сейчас её привезти.

— Почему перенести? Я отвезу.

Я останавливаюсь посреди комнаты.

— Ты?

— Я. Это тот самый человек, который живёт с тобой и умеет водить машину. Мы даже знакомы.

— У тебя же планы.

— Репетиция вечером. Утром свободен. Ты напишешь, когда у вас будет окно, я привезу кошку и героически переживу поездку с ней в одной машине.

— Она тебя не любит.

— Она никого не любит. Это часть её обаяния.

Я подхожу к нему и быстро целую. Влад ловит меня за рукав, задерживает на секунду.

— Поезжай. И, пожалуйста, напиши, что там с собакой. Не надо опять думать, что я сам догадаюсь по твоему лицу вечером.

— Напишу.

На выходе кошка трётся о мою ногу. Я приседаю и провожу ладонью по её спине. Она мурлычет негромко, но уверенно.

— Ты у нас сегодня с папой, — сообщаю ей.

Из спальни доносится голос Влада:

— Только не говори так при людях!

Я впервые за утро улыбаюсь.

⁂

В клинике уже горит свет. За стеклянной дверью виден знакомый пустой холл, но ощущение такое, будто я опоздала на что-то важное. Лена стоит у стойки со стаканом кофе и телефоном в руке. Под глазами у неё тени, а хвост собран выше обычного — верный признак того, что времени на причёску не было вообще.

— Где? — спрашиваю с порога.

— В стационаре. Константин уже там.

Я направляюсь к двери, но Лена ловит меня за локоть.

— Ань, хозяйка сказала, что мы угробили ей собаку. Я хотела предупредить, чтобы ты не узнала об этом сразу в лицо.

— Спасибо за мягкое начало дня.

— Обращайся. У меня ещё есть кофе, если понадобится второй удар.

За дверью стационара слышится шорох, короткий звук прибора и спокойный голос Константина. Грета лежит в боксе на боку. Нос влажный, глаза открыты, но за мной она следит заметно медленнее, чем вчера. От этого сразу холодеет внутри.

— Доброе утро, — говорит Константин, не отрываясь от осмотра. — Хотя не уверен, что оно доброе.

— Я тоже. Что у нас?

— Ухудшение за ночь. Сначала оцениваем состояние и результаты, потом делаем выводы. Давай без версии «всё пропало» до завтрака.

— А версия «всё прекрасно» разрешена?

— Её тоже отложим.

Он говорит спокойно, не пытаясь меня утешать. Мне нравится в нём это качество, хотя временами хочется попросить хотя бы одну человеческую эмоцию. Лучше две. Одну можно было бы оставить себе.

Мы осматриваем Грету, сверяем записи ночного врача, обсуждаем новые исследования. Я держу в голове десяток вопросов и задаю только половину, потому что Константин отвечает на остальные раньше, чем я открываю рот. Он работает не быстрее меня — просто не тратит силы на внутренние споры с собственным страхом.

Через какое-то время появляются первые результаты. Они не выглядят катастрофическими, но и поводов выдохнуть пока нет. Константин корректирует план лечения, я проверяю назначения и ещё раз прохожу по записям.

— Анна, — говорит он, когда я возвращаюсь к одному и тому же пункту в третий раз. — Ты ищешь ошибку или хочешь, чтобы текст изменился от количества просмотров?

— Проверяю.

— Я заметил. Я тоже проверил.

— И я знаю, что вы проверили.

— Значит, у нас очень хорошо проверенные назначения. Отойди на минуту, посмотри на собаку.

Грета медленно поднимает голову. Немного, с усилием. Но поднимает и смотрит на нас так, будто разочарована отсутствием завтрака и достойного сервиса.

— Вот, — говорю я тихо. — Уже характер показываешь.

Константин кивает.

— Это лучше, чем мне нравилось её поведение час назад. Пока наблюдаем.

Слово «пока» застревает где-то под рёбрами. В нашей работе оно иногда честнее любых обещаний.

Когда мы выходим в коридор, хозяйка Греты уже ждёт нас. Куртка накинута поверх вчерашней одежды, волосы кое-как убраны назад. В руках она держит поводок. Пустой поводок, которым сейчас совершенно некого вести.

— Вы вчера сказали, что операция прошла хорошо, — начинает она, не поздоровавшись.

— Сама операция прошла без осложнений, — отвечаю я. — Но это не отменяет наблюдения после неё.

— Тогда почему ей стало хуже? Вечером она хотя бы смотрела на меня, а ночью лежала и стонала. Я звала врача, потому что боялась, что она не доживёт до утра!

Я не знаю ответа, который ей понравится. Вернее, знаю: «Грета обязательно поправится». Именно этого мне сейчас нельзя говорить.

— После вмешательства состояние может меняться, — объясняю я. — Сейчас мы её обследовали, уточнили план помощи и наблюдаем за реакцией. Пока у нас есть основания продолжать лечение.

— «Может меняться», — повторяет женщина. — Вы вообще слышите себя? Это моя собака, не какой-то учебный случай.

— Слышу. И я понимаю, почему вы злитесь.

— Не понимаете. Вы мне обещали, что всё будет нормально.

Внутри становится тихо.

Я не обещала. По крайней мере, я уверена, что не обещала. Вчера мы проговорили риски, состояние, первые часы после операции. Я помню, где стояла женщина, помню, как она плакала, когда Грета начала выходить из наркоза. Но вдруг всплывает нелепая мысль: а если я что-то сказала автоматически, от усталости? Если она услышала не то, а я теперь спорю, потому что не могу вспомнить каждое слово?

— Я говорила, что на тот момент её состояние было стабильным, — начинаю я. — Но гарантировать дальнейшее течение…

— Вы сказали! — перебивает хозяйка. — Вы же видели, как я переживала. Неужели трудно хотя бы сейчас признать, что вы ошиблись?

— Давайте я объясню, — вступает Константин.

Он не повышает голос и не встаёт между нами, как охранник. Просто подходит ближе, так, чтобы нас было трое в одном разговоре.

— После операции мы беседовали с вами вместе с Анной, — говорит он. — Я помню этот разговор. Мы сообщили, что Грета вышла из наркоза и на тот момент была стабильна. Ни я, ни Анна не обещали, что осложнений не возникнет. Если бы мы могли такое обещать, наша работа была бы гораздо проще.

Женщина смотрит на него. Её пальцы так крепко сжимают поводок, что костяшки побелели.

— То есть я всё придумала?

— Нет. Вы запомнили то, на что очень надеялись. Когда страшно за близкого, такое случается. Но давайте не будем искать виноватого раньше, чем разберёмся, что происходит с Гретой.

На слове «близкого» она начинает плакать. Не громко, без прежнего вызова. Просто опускает голову, и слёзы падают на поводок.

Я успеваю разозлиться на неё — за обвинение, за это уверенное «вы сказали» — и почти сразу чувствую себя ужасно из-за собственной злости. С человеком, который кричит, легко спорить. С человеком, который боится потерять собаку, спорить уже не хочется.

— Она ведь не умрёт? — спрашивает женщина.

Константин молчит несколько секунд.

— Сейчас мы делаем всё, чтобы помочь ей. Я не стану давать вам ложных обещаний. Но и отказываться от борьбы причин нет.

Хозяйка кивает, вытирает лицо рукавом. Я предлагаю ей воды и обещаю сообщать об изменениях состояния. Она впервые за утро не спорит.

А я, возвращаясь к стационару, всё ещё прокручиваю вчерашний разговор. Каждую фразу. Каждую интонацию.

⁂

К девяти Грета выглядит немного лучше. Она реагирует на голос хозяйки, показатели становятся стабильнее, и Лена перестаёт бросать на дверь стационара тот взгляд, который обычно оставляет для пожарной сигнализации.

Я наконец вытаскиваю телефон из кармана.

От Влада: «Как она?»

От Кати: «Ты чего уже на работе? У тебя смена вообще сегодня?»

И сообщение от ассистента: «Ты сегодня рано пропала. Всё в порядке?»

Сначала пишу Владу, что ситуация пока стабилизируется. Кате объясняю про Грету. Потом открываю третий чат и неожиданно для себя печатаю больше, чем собиралась:

«Грете ночью стало хуже. Хозяйка сказала, будто я вчера обещала, что всё будет нормально. И я почему-то теперь сомневаюсь в собственной памяти».

«Ты давала такое обещание?»

Я уже набрала «Нет», но задерживаю палец над отправкой.

«Я почти уверена, что нет».

«Почему почти?»

«Потому что она говорила с такой уверенностью. И я очень устала вчера».

Ответ появляется не сразу.

«Константин присутствовал при разговоре?»

«Да. Он помнит то же самое, что и я».

«Тогда у тебя есть не только твоя память. Ты можешь опираться и на свидетельство человека, который был рядом».

Я перечитываю сообщение. Меня не называют молодцом. Не говорят, что хозяйка неправа, а я безупречна. Просто напоминают об очевидной вещи, которую я успела потерять среди собственных сомнений.

Когда закрываю чат, замечаю, что перестала так сильно стискивать телефон.

— Анна, — зовёт Лена от стойки. — Ты сейчас улыбаешься назначениям?

— Нет. Просто вспомнила, что не всё в мире держится на моей памяти.

— Очень смелое открытие. Запиши, пока не забыла.

Я показываю ей язык и возвращаюсь к работе.

⁂

В десять Влад появляется у входа с переноской в одной руке и двумя стаканами кофе в другой. Я вижу его через стекло кабинета и понимаю, что готова выйти за него замуж хотя бы за способность донести всё это, не пролив напиток на кошку.

— Доставка пациента, — объявляет он. — И взятка лечащему врачу.

— Какая из двух вещей дороже?

— Не отвечу при пациенте. У неё сложный характер.

Кошка из переноски недовольно подаёт голос.

— Слышишь? — говорю я. — Всё понимает.

Влад протягивает мне кофе и внимательно смотрит в лицо.

— Как Грета?

— Лучше, чем утром. Пока наблюдаем.

— А ты?

— Я вообще прекрасна. Особенно сейчас, когда у меня кофе.

— То есть не выспалась, испугалась и успела поругаться с кем-нибудь.

— Со мной легко жить, правда?

— Невероятно. Я ежедневно получаю новые сведения о ветеринарии и мужском терпении.

Он улыбается, но руку с моей талии не убирает.

— Серьёзно, Ань. Ты как?

Я на секунду прислоняюсь к нему лбом.

— Уже нормально. Спасибо, что привёз её.

— Для этого пришлось заключить сложное соглашение. Она согласилась ехать только после обещания корма.

— Обманул?

— Конечно. Я же опытный переговорщик.

Мы проходим с переноской в кабинет. Кошка демонстративно не выходит, пока я не открываю дверцу достаточно широко. Потом делает два осторожных шага и останавливается, оценивая нашу компетентность.

Обследование проходит спокойнее, чем я боялась. Рвота не повторялась, аппетит вернулся, пусть пока не полностью. Мы продолжаем запланированные проверки и обсуждаем с Константином результаты. Убедительных причин для срочных вмешательств сейчас нет; наблюдение всё равно необходимо.

— Вот теперь можешь хотя бы немного выдохнуть, — говорит он мне, когда мы остаёмся на минуту вдвоём.

— Вы это специально всегда говорите, когда я уже начала?

— Потому что вчера ты бы не послушала.

Спорить бессмысленно: он прав.

Когда Влад собирается уходить, кошка уже устроилась в переноске так, будто это была её идея с самого начала.

— Я сегодня дома, — напоминает он. — Если она решит устроить второй завтрак, сообщу в трёх экземплярах.

— Хотя бы в одном. И спасибо.

— За кофе или за кошку?

— За то, что не спрашиваешь каждый раз, нужна ли мне помощь, а иногда просто помогаешь.

На секунду его улыбка становится другой, совсем тихой.

— Обращайся, — отвечает он. — Я тут недалеко живу.

Он уходит, а мне вдруг хочется догнать его и ещё раз обнять. Вместо этого приходится отвечать на звонок из регистратуры. Рабочий день напоминает, что личные порывы в расписание не включены.

⁂

Ближе к обеду Катя пишет: «Я рядом с вашей клиникой. Выйди на пятнадцать минут».

«Не могу. Работаю».

«Я купила тебе кофе».

Я смотрю на пустой стакан, который Влад принёс утром. Похоже, в моей жизни начался день, когда люди пытаются решить любую проблему кофеином.

«Это шантаж».

«Да. Очень эффективный. Жду через дорогу».

Через десять минут я всё-таки сижу с ней в маленькой кофейне. Катя выглядит не лучше меня: волосы собраны в небрежный пучок, на рукаве пятно неизвестного происхождения, глаза сонные. Но при этом она разговаривает с бариста так бодро, будто только что вернулась с отпуска.

— Ты не поверишь, какое у меня было утро, — объявляет она, едва мы садимся.

— Учитывая, что у тебя двое детей, я заранее согласна поверить во всё.

— В пять утра Паша пришёл ко мне и сказал, что ему нужен динозавр.

— Игрушечный?

— Вот этот вопрос я тоже задала. И совершила ошибку всей жизни. Оказалось, ему нужен совершенно конкретный динозавр, который не жил в юрском периоде, зато жил в каком-то другом, и я обязана была знать разницу.

— Ты ведь всегда говорила, что хочешь умного ребёнка.

— Я хочу умного ребёнка после семи утра. До семи пусть будет воспитанный и тихий.

Я смеюсь, и только тогда замечаю, насколько давно не смеялась просто так, не в ответ на попытку кого-то меня развеселить.

— А ты? — спрашивает Катя, изучая моё лицо. — Что у тебя случилось? Выглядишь так, будто тебя всю ночь держали на экзамене.

Рассказываю о Грете и хозяйке, о Константине, который помнил разговор лучше меня, и о том, как легко на секунду усомниться в себе, если другой человек говорит достаточно уверенно.

— Знаешь, — Катя задумчиво крутит бумажный стакан, — когда мне страшно, я тоже иногда запоминаю совсем не то, что было. Не специально. Просто из всего разговора мозг берёт самое ужасное и включает его по кругу.

— Ты сейчас неожиданно разумная.

— Я вообще кладезь мудрости. Только времени это демонстрировать почти нет.

— Константин примерно то же самое объяснил. Только профессиональнее.

— Конечно. Он же главный врач, а я мать, которой не дают поспать даже динозавры.

Я хочу рассказать ей и про ассистента — не как про важное событие, а как про странную подробность сегодняшнего дня. Про то, что его ответ помог больше, чем очередное «не переживай». Но в этот момент у Кати звонит телефон. На экране высвечивается школа.

Она смотрит на него с таким выражением, будто школа и динозавры договорились работать посменно.

— Здравствуйте, — произносит она в трубку уже совсем другим голосом. — Да, это я. Что произошло?

Пока слушает, её лицо постепенно меняется. Она поднимает глаза к потолку, словно рассчитывает найти там инструкцию по воспитанию детей.

— Поняла. Я приеду. Да, сейчас.

— Что? — спрашиваю я, когда она кладёт телефон.

— Женя подрался. Насколько серьёзно, никто толком не объяснил. Мне надо ехать.

Она уже тянется за сумкой и виновато смотрит на меня.

— Прости. Я тебя вытащила, а сама убегаю.

— Кать, езжай. Всё нормально.

— Ты напишешь вечером про Грету? И про кошку? И про себя тоже, желательно в таком порядке, чтобы я понимала, кто из вас как себя чувствует.

— Напишу.

— Обещаешь?

— Обещаю. Иди уже спасать систему образования.

Она быстро обнимает меня и исчезает за дверью. На столе остаются два недопитых кофе. Мне не обидно: Катя всегда была такой. Её жизнь шумная, набитая чужими просьбами, школьными звонками и делами, которые не могут подождать. И всё же она приехала, потому что узнала, что мне тяжело.

Я смотрю вслед и улыбаюсь. Потом достаю телефон, чтобы проверить, нет ли сообщений из клиники.

Ничего срочного.

На секунду возникает мысль рассказать ассистенту про Женину драку. Но я убираю телефон. Вернусь на работу — тогда и расскажу, если захочется.

⁂

В стационаре Грета встречает меня поднятой головой. До прежней бойкой овчарки ей далеко, но она уже узнаёт хозяйку, поворачивается на её голос и явно недовольна тем, что кто-то опять пришёл проверять её самочувствие.

Женщина сидит рядом с боксом, держа сложенный поводок на коленях. Увидев меня, встаёт.

— Ей лучше? — спрашивает она.

— Да. Сейчас лучше, чем утром. Мы продолжаем наблюдение, но динамика обнадёживает.

— А ночью опять может стать хуже?

Она произносит это тихо, словно боится, что Грета услышит. Я понимаю, как сильно ей хочется от меня другого ответа.

— Мы будем следить за ней и сообщать вам об изменениях. Если вас что-то беспокоит, спрашивайте сразу. Лучше десять вопросов, чем один страшный вывод, который вы сделаете в одиночку.

— Хорошо, — отвечает женщина и снова садится рядом с боксом.

Утреннюю ссору мы не вспоминаем. Она пока не готова об этом говорить, а я не собираюсь требовать извинений, когда мы обе ждём одного и того же: чтобы Грета смогла вернуться домой.

Остаток смены проходит неровно, но уже без утренней паники. Я несколько раз заглядываю в стационар, записываю изменения, разговариваю с ночным врачом перед передачей смены. Когда наконец выхожу из клиники, на улице темно, хотя кажется, что утро началось всего несколько часов назад.

⁂

Дома пахнет едой. Это первое, что я замечаю, открыв дверь. Второе — моя кошка лежит на диване, свернувшись калачиком, и даже не думает вставать, чтобы встретить меня. После сегодняшнего дня это лучший возможный вариант кошачьего поведения.