
Полная версия:
Подлодка
Я прячу комок газеты с «устрицей» в карман кожаных штанов – и наверх, на свежий воздух!
– Доброе утро, господин офицер! – Завернутую слизь – за борт, а глотку во всю ширь навстречу ветру. Скорее в «зимний сад», определяя направление ветра, спускаю штаны и – о, блаженство! – облегчаюсь на воле.
Только теперь оглядываю небо и море.
Вскоре я забылся, склонившись через поручни ограждения, разглядывая воду, которая проносится подо мной мимо лодки, кипя и шипя, до молока вспениваясь с воздухом. Пузыри и полосы пены сплетаются во все новые узоры, словно на бесконечной ткани. От молочных полос перевожу взгляд на корму. Длинная, в несколько метров шириной, полоса отмечает наш путь. Она усмиряет беспорядочно вздымающиеся вокруг волны, словно по ним прошлись утюгом и разгладили все бугорки и неровности.
Я спрашиваю второго офицера:
– Что такое флаг Z?
Второй вахтенный охотно поясняет:
– Флаг Z – сигнал атаки. Он красного цвета!
– Вот канальи! – вырывается у меня.
Офицер огорошенно смотрит на меня.
– Благодарю! – отвечаю я и снова исчезаю в рубочном люке.
Рулевому в рубке почти не требуется перекладывать штурвал. Под рукояткой штурвала на картушке компаса взад-вперед плавает одно и то же число: двести шестьдесят пять градусов. Мы идем тем же курсом. Чтобы выйти в наш оперативный район, нам, по расчетам старшего штурмана, потребуется еще десять суток экономичного хода. Экономичный ход выбран потому, что при нем наименьший расход соляра. Мы могли бы дойти туда гораздо раньше, если бы пустили дизеля на полный ход. Но выбран средний, потому что так расход солярки самый низкий. Запасы топлива нужно беречь для охоты.
За завтраком я тщетно жду командира.
Ревун тревоги заставляет всех вздрогнуть. «Самолет! – пронизывает меня. – Самолет! Будь они трижды прокляты, эти навозные мухи! Опять нырять, только и делаем, что ныряем!»
Через люк водонепроницаемой переборки слышу командира в центральном посту. У него секундомер в руках.
Слава богу, тревога учебная! Старик проверяет с секундомером в руке, сколько времени проходит от сигнала тревоги до погружения.
От внезапного крена меня кидает вбок. Лодка ныряет. Я пытаюсь удержать тарелки на баке, но две-три штуки соскальзывают на палубу.
Мне следует помнить, как было уже однажды при учебной тревоге: на лодке Кершбаумера кто-то по недосмотру перекрыл вентили трубопроводов глубиномера. Кершбаумер хотел быстро уйти на глубину шестьдесят метров. Лодка соответственно и ушла. Но поскольку манометр не шелохнулся, Кершбаумер решил, что подлодка все еще на поверхности, и приказал принять балласт дополнительно. Потом еще, пока вдруг не обнаружил ошибку. Но лодка уже находилась на глубине двести метров – при гарантии верфи в девяносто.
Когда мы сидим за обедом, звучит сигнал следующей учебной тревоги. Стармех при старте смахивает со столика полную тарелку супа прямо на колени второму вахтенному.
Старик и после второй тревоги явно недоволен: ни слова одобрения.
В шестнадцать часов незамедлительно раздается третий сигнал тревоги.
Чайные чашки на столе – вдребезги.
– Если дело так пойдет и дальше, скоро будем есть лапами и пить из бачков, – слышу, как жалуется боцман.
Наконец командир роняет:
– Теперь годится!
Я пытаюсь продолжить изучение техники в центропосту за штурманским столиком. Возникший между Френссеном и Вихманом спор – вечное противостояние моряков и судовых специалистов – своим появлением прекращает старший штурман. Вихман еще успевает быстро назвать дизель Френссена «вонючкой», за что Френссен молниеносно смазывает Вихмана по лицу своей замасленной лапой.
Как только установилась тишина, я опять смог сосредоточиться на системе цистерн: к устройствам для погружения подлодки в первую очередь относятся балластные цистерны. Они, когда заполнены воздухом, придают лодке необходимую плавучесть. Их три. Они расположены внутри и снаружи прочного корпуса. Внутренняя балластная цистерна такого размера, чтобы лодка, если внешние будут повреждены, могла держаться на поверхности благодаря ей одной.
В нижней части балластных цистерн расположены кингстоны, сверху – вентиляционные клапаны. При приеме воды открываются и те и другие. Воздух выходит через вентиляцию, а через кингстоны поступает вода. Помимо балластных отсеков у подлодки имеются и балластные цистерны. Кроме балластных цистерн есть еще топливные. Они расположены во внешнем корпусе и, когда лодка выходит с базы, заполнены соляром. По мере того как эти цистерны опустошаются, они начинают служить резервуарами для воздуха, придающими лодке дополнительную плавучесть. В зависимости от того, находится в них соляр или воздух, мы говорим о состоянии плавучести A или B.
Помимо балластных и топливных цистерн на подлодке есть еще уравнительные и дифферентные цистерны. Тоннаж, уменьшающийся в результате расхода провизии, пресной воды и горючего, компенсируется забором воды в уравнительные цистерны, расположенные на уровне центропоста. Уравнивание означает: компенсировать тоннаж лодки приемом или откачкой забортной воды так, чтобы он соответствовал весу вытесняемой подлодкой воды.
Цистерны дифферента служат для коррекции положения лодки под водой. Если у подлодки дифферент на нос или на корму, то перекачкой воды из одной цистерны в другую можно вновь поставить лодку на ровный киль – это называется нулевым дифферентом. Дифферентные цистерны крайне важны для подлодки. Они наш балансир, поскольку в воде лодка в равной степени обладает тенденцией крениться как в продольном направлении, так и на борт. Это означает, что килевая остойчивость лодки под водой равна бортовой. У надводных судов все наоборот. Хотя при сильном волнении они склонны сильно заваливаться на борт, однако не обладают тенденцией становиться на нос. Их килевая остойчивость намного выше бортовой.
Но у лодок дифферент в подводном положении вполне может достигать сорока градусов. В отличие от надводных судов лодка в подводном положении чрезвычайно чувствительна к распределению тяжести и с трудом удерживается на ровном киле. Поэтому конструкторы придают дифферентным цистернам как можно большую эффективность, размещая их в самом носу и в корме лодки. Они, если брать от центрального поста, в известной степени являются удлиненными плечами рычага.
Если центнер[15]картофеля на лодке в подводном положении переместить от центропоста в нос, появляется дифферент на нос. Чтобы его компенсировать, необходимо перекачать двадцать пять литров от центропоста на корму. То есть лишь половину веса картофеля, ведь вода будет забрана из цистерны на другом конце лодки. Носовая часть корабля одновременно будет облегчена на половину веса картофеля. Если центнер картошки в нос перенести из отсека электродвигателей, то расчеты дифферента будут выглядеть уже иначе. Тогда следовало бы перекачать пятьдесят литров воды с носа на корму.
Я усвоил простое практическое правило: уравнительными цистернами можно изменить плавучесть лодки, дифферентными цистернами – положение ее в воде.
Вскоре после ужина забираюсь в свою койку: устал как собака.
Мааты, бог знает почему, больше уже не причиняют мне неудобств. Когда я лежу в койке, они самозабвенно и беззастенчиво предаются обсуждению темы номер 1. Мне стоит лишь задернуть шторки, чтобы больше не существовать для них. Я кажусь сам себе зоологом, который привык к образу жизни животных, за которыми он наблюдает.
День, начавшийся с Пильгрима и Вихмана, теперь завершается Френссеном и Цейтлером. Их разнузданная фантазия, должно быть, неисчерпаема. Многое бы я дал за то, чтобы узнать, действительно ли Цейтлер и Френссен пережили все то, чем щеголяют. Такие ли они завсегдатаи борделей, какими себя изображают? Правда, оба кое на что способны.
Старшина Цейтлер – северный немец. Его бледному лицу конфирмандта с редкой растительностью на подбородке совсем не подходят ни циничные речи, ни тяжелая расползшаяся фигура. Моряк же он первоклассный. Неутомимый. У него первая вахта. Если я не заблуждаюсь, Старик больше полагается на него, чем на первого офицера.
Дизелист-маат Френссен – неотесанный увалень, и, где только ни появляется, вокруг него распространяется острый душок самоуверенности. Ни тени сомнения в самом себе не омрачает его чело.
Френссен из Котбуса. Он любит изображать из себя бесчувственного человека: этакий презирающий человечество Десперадо из третьеразрядного ковбойского фильма. Язвительно-мрачный взгляд он, должно быть, отрабатывал перед зеркалом. Мотористам Арио и Заб-лонски из его вахты точно не до смеха. Френссену не больше двадцати лет. Он спит прямо подо мной.
Сквозь полузадернутые шторки моей койки до меня доносится:
– Вонь, как в свинарнике!
– Не думаешь же ты, что тут будет аромат, как в квартире!
Зевки и стоны.
– Это почему же?
– Потому что ты можешь здесь пускать!
Некоторое время слышно лишь чавканье.
– Завидуешь, потому что твоя наставила тебе рога?
– Да заткнись ты! То, что ты делаешь своим концом, я могу проделать пальцем.
– Ясное дело, все котбусские сделаны пальцем!
Раздается пыхтение, утробные зевки, сопение.
Четверг. 6-е сутки в море. Утром еще до завтрака мы с командиром на ходовом мостике. Небо все завешено причудливыми бирюзовыми облаками, переплетающимися между собой нежными нитями. Повсюду проглядывают пурпурные отблески. Постепенно красный фон начинает гореть и гасит бирюзу облаков. Пурпурный блеск охватывает восточную половину небосвода, ползет вслед за облаками и теперь прорывается из каждого окошка в них. И поверхность облаков пронизывают светящиеся точки. Потом вспышки и проблески постепенно опять бледнеют, словно свет обессилел. Краски неба смягчаются: солнце поднялось за облаками.
– Приятное море сегодня! – говорит командир.
При смене вахты я, похоже, открываю для себя новые лица.
– Ни разу не видел парня! – бормочу я, когда из рубочного люка появляется новая незнакомая фигура.
– Пятьдесят человек все-таки, целая толпа, – замечает Старик. – Впрочем, и со мной случается, что я не узнаю своих людей. Некоторые из них такие хамелеоны, что их не узнаешь, как только с их лица исчезает борода страстного картежника. После прихода на базу, когда они уже побрились и пробираются на вахту, я постоянно спрашиваю себя: как же так – и ты с этими детьми выходишь в море? Ведь они все младенцы, молокососы, которым еще материнскую сиську сосать… И я сказал себе: ради бога, для «Вохеншау[16]» и газет съемки только входящей на базу подлодки, с небритым экипажем. Но не уходящие в море мальчишеские лица. Хотя бы щадя эмоции нашего противника. – Старик, как обычно, некоторое время заставляет меня поломать голову, гадая, о чем он думает, прежде чем продолжает: – Томми стало бы стыдно, если бы им пришлось увидеть, кто устраивает для них ад: детский сад с парой гитлерюгендовцев в роли офицеров. Перед этими юнцами любой покажется стариком! Настоящий крестовый поход детей.
В большинстве случаев Старик преображался. Но таким, как сейчас, я не видел его еще ни разу. Обычно он молчалив и угрюм, хотя и не как те, кто в разладе с судьбой, а как углубленный в себя бесстрастный рефлектирующий человек. А сейчас он говорит горячо, правда, с остановками, как это у него водится, но длинными пассажами.
Наконец вещи на лодке обрели свои постоянные места. Ни один ящик больше не загораживает проход по лодке, и уже не нужно пробираться, вжимая голову в плечи. Люди больше не ходят с опухшими глазами. Дни пошли своей чередой. Потянулись судовые будни – блаженство после лихорадки первых суток.
Несмотря на это, у меня такое состояние, словно между мной и действительностью натянута тонкая, как мембрана, пленка. Я существую будто в легком трансе. Хотя замешательство и смятение, которые я испытывал перед множеством трубопроводов, манометров, агрегатов и вентилей, и улеглись, теперь я знал, к каким балластным, уравнительным и дифферентным цистернам они идут и даже какими вентилями их можно перекрыть; маховики, рычаги, вентили и сплетение трубопроводов выстроились в наглядную систему, и теперь я испытывал своего рода чувство уважения к этому миру сугубо утилитарных механизмов, однако оставалось еще много такого, что я мог воспринимать лишь с изумлением, как сущее чудо.
Механик прямо-таки поставил себе цель удивлять меня снова и снова.
– Между прочим, подлодку можно подвесить за перископ, – как бы вскользь бросает он и уголком глаза наблюдает за мной, клюну ли я на это.
– Подвесить за перископ? – Я делаю удивленное лицо и, как от меня и ожидалось, одариваю его вопросительным взглядом.
– Да, – подтверждает стармех, – если я под водой застопорю машины, лодка подвсплывет или погрузится. Настолько незначительно, что не возникнет тенденции к всплытию или погружению, в результате мы даже не сможем ее сбалансировать. Мне, чтобы удержать подлодку на одной глубине, приходится использовать винты и рули.
Я киваю в знак того, что это ясно и понятно.
Тогда стармех поднимает бровь, глядит мне прямо в лицо и говорит:
– Но в тихую погоду очень хорошо выровненную лодку с застопоренными машинами я могу удерживать на перископной глубине. Делается это так: когда лодка с поднятым перископом обнаруживает тенденцию к погружению, ее объем в воде сразу возрастает, ведь части перископа, которые только что возвышались над поверхностью, погрузились в воду. Но если объем подлодки увеличился, то увеличивается и ее плавучесть, логично?
Стармех ждет, пока я кивну, и лишь после этого продолжает свою лекцию:
– В результате увеличения плавучести тенденция к погружению, только что существовавшая у лодки, устраняется и даже преобразуется в подъемную силу. И это также логично! Теперь подлодка снова подвсплывает, перископ высовывается, объем ее снова уменьшается, пока она опять не начинает погружаться. Так это и происходит – все время вверх-вниз, пока лодка постепенно не стабилизируется на перископе.
– Виртуозно!
По стармеху видно, что он еще далек от финала. Он лишь делает короткую паузу, прежде чем продолжить:
– Например, если какой-нибудь тип подлодки погружается в какой-нибудь луже…
Но тут я поднимаю обе руки в знак капитуляции. Стармех милостиво щадит меня и вместо того, чтобы продолжать наставление, делает пару основательных глотков из моей бутылки с яблочным соком.
Я до сих пор по-настоящему не разобрался во втором механике. Мне непонятно: он не воспринимает подначек командира то ли из тупости, то ли от недостатка сообразительности. Даже когда командир обращается к нему чрезвычайно предупредительно, это не вызывает у него никакой реакции. Вероятно, он совершенно лишен воображения, типичный продукт школы фенрихов, воспитывающей бравых безмозглых исполнителей, слепо преданных фюреру.
О его личной жизни мне известны лишь общие сведения, вряд ли больше, чем содержит его личное дело. Но и о других офицерах мне известно не больше.
Только о стармехе я узнал кое-что. Жена ждет ребенка. Мать умерла. В отпуске он навещал отца. «Неудачное мероприятие, – рассказывал мне стармех. – Поставил поднос, инкрустированный голубыми бабочками. Стаканчики полированного стекла. Самодельный ликер. Когда-то он был директором гидроэлектростанции. Я привез ему кое-какие продукты. Но он ничего не взял. Мол, они отняты у фронта и тому подобная чушь. По утрам он вышагивал у моей кровати взад-вперед, все время туда-сюда. И ни слова – только молчаливый укор. Комната, в которой я был вынужден жить, – кошмарный сон: «Сикстинская мадонна» в изголовье. Веточка березы на фоне открыток. В сущности, бедолага, несчастный вдовец. Ведь как живет: три раза суп и вечером пунш. Смешно, все в нем синее: лицо, руки, костюм – все синее. Перед сном он раскладывает свои вещи на четыре стула, потом снимает их, вновь складывает. Когда-то он сконструировал раковину для мытья посуды. Тем и живет – славой изобретателя. А теперь гнет из проволоки приспособления для приготовления голубцов и меняет их на что-нибудь съестное. Для завтраков он сам готовит себе пастилу из дрожжей. Страшная вещь.
«Вполне сносно, – однако считает он. – Угощаю дам. Важно иметь маленькие радости». Таков его девиз. Все время пытается доказать, что он не такой, каким кажется. Считает себя великим Нимродом. В бумажнике таскает истертую фотографию. «Моя страсть в тысяча девятьсот двадцать шестом году» написано на ней – так называемый дуплет. Знаю…»
По требованию Старика первый вахтенный по утрам читает афоризм дня из отрывного календаря:
– «У каждого больше всего выдается то, что у него всего естественнее» – Цицерон.
– Как-как? – живо переспрашивает стармех, и Старик тоже вдруг вскидывается.
Первый офицер хлопает ресницами, как всегда, когда что-то сбивает его с толку. Я прыскаю омлетом в проход. Первый вахтенный поспешно повторяет:
– «У каждого больше всего выдается то, что у него всего естественнее».
– Покажите-ка! – требует Старик с недоверием в голосе.
– С раннего утра сказануть такое! – наигранно возмущается стар-мех. – Ох уж этот Цицерон!
Первый вахтенный заливается краской.
– Ну же, ну же! – подгоняет стармех.
Листок переходит из рук в руки. Первый вахтенный опускает голову, словно собираясь смотреть поверх очков.
Позднее листок календаря оказывается у маатов. Пока я гадаю, как он к ним попал, Френссен дает пояснения:
– В лазарете он у нас тоже вставал с самого ранья – как Эйфелева башня. Там была одна медсестра, которая по утрам разносила утки. Она делала это, видимо, элегантнее всех, укладывала цыпленочка – этак на ладошке, – и в самом деле выходило славно…
– Вам следовало бы давать побольше брому, – подначивает из своей койки Дориан, Берлинец. Он слегка отдернул шторку и ухмыляется. Веснушки на носу и взъерошенные рыжие волосы ежиком придают ему наглое и плутовское выражение.
Бром. Во рту у меня сразу возникает привкус этого питья евнухов. В «Трудовой повинности» давно этим пользуются. Сначала мы гадали: что за гадость подмешивают нам в чай, пока до нас не дошло: бром! Мы называли эту бурду «полшестого».
– Этот из торпедного отсека, торпедист, – говорит Старик вслед одному человеку, который с носа прошел на корму. – У него кличка Топердист.
Проходит некоторое время, прежде чем он снисходит до объяснения:
– Это не производное от торпеды. Сразу и не сообразишь, верно? А дело было так: как-то одному из них я сказал: парнишка с этими усами выглядит как один киногерой из фильма «Топпер». А «лорды» тут же переделали это в топердиста, и поскольку этот герой не пользовался у них популярностью, они все и переиначили. Такие вот этимологи!
Вот мимо проходит Каттер, кок, и открыто ухмыляется командиру. У него на голове маленькое черное кепи, нахлобученное как бы в насмешку. Шея у кока настолько короткая и мощная, что почти незаметна под круглой головой. Крепкие мускулы перекатываются на обнаженных предплечьях.
– Кока нам уже трижды пришлось вытаскивать из тюрьмы телетайпом, – говорит Старик. – Теперь ему запрещено давать какой-либо отпуск. Мы просто больше не рискуем отпускать его в Германию.
«Смотри-ка, – думаю я, – вот он каков, наш вечно дружелюбно скалящий зубы кок! Так вот что хотел рассказать мне Старик…»
– Парень ведет себя так, словно в мире существует только один начальник и последняя инстанция – я. «Обратитесь лучше к моему командиру!» Какая преданная душа! У него склад ума овчарки: как только посторонний подходит к нему слишком близко, он сразу хватает.
Отлично могу представить себе, что происходит, когда кок, с Железным крестом 1-го класса и знаком подводника на груди, с развевающимися ленточками бескозырки набекрень на круглом черепе, натыкается на патруль полевой жандармерии.
Я вспоминаю о человеке с лодки Кальмана, которому жизнь спасла неприспособляемость к обычным военным формальностям: из-за небрежного приветствия его арестовали и посадили в какой-то бункер, когда подлодка его ушла в поход. Неделю спустя она затонула.
– К сожалению, кок между тем уже сообразил, что мало чем рискует со своей круглой рожей, – говорит Старик, – на лодке он нужен. Таких хороших коков, как он, в резерве больше нет. Коки с Железным крестом 1-го класса на дороге не валяются.
Теперь моя очередь задать вопрос:
– За что же он его получил? – чтобы поддержать разговор.
– Он фантастически быстро среагировал, когда глубинная бомба сорвала камбузный люк. Поток воды уже хлынул ему навстречу, но он успел снова задраить люк. Если бы он этого не сделал, замешкался, подлодку уже было бы не удержать. Ведь водонепроницаемые переборки тогда оказались бы бесполезными. На таких лодках если хотя бы один из трех отсеков затоплен… ну, да сами понимаете!
В носовом отсеке. Вахтенный-новичок центропоста осторожно осведомляется, каков он, командир. Постовой дает ему разъяснения:
– Старик? Да, он забавный хрыч. Меня постоянно поражает, как он радуется, когда лодка возвращается. Я всегда говорю себе: «Тут что-то не так». Похоже, он обручен с одной наци-киской. Не так-то много известно. Вдова летчика. Видно, решила все перепробовать: сначала авиация, теперь морфлот. Старика там явно не очень усердно обслуживают. Дамочка, должно быть, большая гордыбака. Видели ее на одной фотке: ноги длинные, тощие, настоящий ураган, так-то вот. Нет, наш Старик все же заслужил кое-что получше.
– Наци-киски не бывают хреновыми, – раздаются возгласы.
– С чего вы взяли?
– Да ведь их чему только не обучают в рейхсшколах для невест. Например, они должны уметь вставить в задницу кусок мела и написать на доске «отто-отто-отто». Это вырабатывает в них гибкость!
Поднимается долго не прекращающийся гогот.
Наконец Жиголо пару раз откашливается, и постепенно водворяется тишина, полная ожидания. Когда больше никто не издает ни звука, Жиголо многозначительно изрекает:
– Все имеет свой конец, только у колбасы их два…
Дальнейшее описать нет никакой возможности.
Каждый раз, проходя по лодке, я в открытый люк радиорубки вижу радиста-маата Германа. Он загадочным образом притулился между досками столиков, на которых стоят его аппараты. В руках у него почти всегда книжка. Свою гарнитуру он надевает так, что на ухо надвинут лишь один наушник. Таким образом он одновременно может воспринимать морзянку и слышать команды по лодке.
Герман на борту лодки с самого спуска ее на воду. Его койка в унтер-офицерском отсеке напротив моей. Его отец, как узнал я у командира, был вахтенным офицером крейсера, с которым и утонул в 1917 году.
– У мальчика типичная судьба, – рассказывал командир, – сначала коммерческое училище, затем военный флот. С 1935 года служил радистом на крейсере «Кёльн», дальше радист-маат на торпедном катере, потом школа подводников и участие со мной в операции в Норвегии. Он уже пару раз заслужил свой Железный крест. Да он заслужил и «яичницу».
Герман тихий и очень бледный. Как и стармех, по лодке он продвигается гибко и проворно, словно для него не существует никаких препятствий. Никогда я не видел у него равнодушного выражения лица, наоборот, на нем всегда написано напряжение. Это придает ему что-то звериное.
Он застенчив и замкнут. В обществе маатов держится особняком. Он и фенрих Ульман – единственные, кто не играет в скат, зато предпочитают читать.
Я склоняюсь над столиком Германа и слышу из его наушников тонкий писк, словно тихий стрекот насекомых. Пока никто из нас, в том числе и Герман, не знает, нам ли предназначено предписание, в этот самый миг отданное за сотни, а то и тысячи миль от нас.
Радист-маат поднимает глаза; взгляд его вновь становится напряженным. Он достает из своего шкафчика и протягивает листок бумаги с бессмысленным набором букв. Второй вахтенный офицер забирает его и тотчас начинает торопливо расшифровывать.
Всего через несколько минут текст у него уже дешифрован: «Командующему подводным флотом. Из каравана потоплено два парохода водоизмещением 5000 и 6000 тонн. Семь часов подвергаюсь глубинному бомбометанию. Отогнали. Буду продолжать преследование. UW».
Второй вахтенный вносит текст дешифрованной радиограммы на бланк и отдает командиру для ознакомления. Командир подписывает бланк и передает его дальше. Первый вахтенный прочитывает и тоже подписывает его. Затем второй вахтенный возвращает бланк радисту. Из радиорубки навстречу ему протягивается рука радиста.
Типичная радиограмма, в скупых выражениях излагающая ход атаки: успех, временный отход после семичасового преследования глубинными бомбами и продолжение преследования, несмотря на контратаки противника.
– Одиннадцать тысяч тонн – недурно. UW – это Бишоф, – говорит Старик, – этак скоро он заработает одышку от орденов на шее!
И ни слова о семичасовом преследовании глубинными бомбами. Старик делает вид, будто в радиограмме об этом ничего не говорилось.
Прошло всего несколько минут, а наш радист уже протягивает новый бланк. На этот раз радиограмма командующего на подлодку, находящуюся высоко в северных широтах. Ей следует полным ходом идти в новый оперативный район. Видимо, в этом районе предполагается прохождение конвоя. Теперь невидимые нити радио тянут лодку в определенное место в Атлантике. Находясь на расстоянии свыше тысячи миль от командного пункта, она управляется дистанционно. Она начнет охоту, невидимая для противника. На огромной карте в оперативном отделе штаба командования теперь переместится один из красных флажков, обозначающих положение подлодки.

