Читать книгу Подлодка (Лотар-Гюнтер Буххайм) онлайн бесплатно на Bookz (11-ая страница книги)
Подлодка
Подлодка
Оценить:

4

Полная версия:

Подлодка

Первый вахтенный сидит за столом с упрямым выражением лица, прямой как палка. Он словно бы больше не воспринимает мир. Стар-мех застыл в своей обычной позе – руками обняв колено – среди тарелок, словно обнаружил там нечто необычное.

Гробовое молчание.

Командира это не смущает.

– На колени его еще долго не поставить: неизвестно, как много их судов прорывается. Прорывается сейчас, именно сейчас, пока мы тут дурака валяем и мух ловим.

Вслед за этим командир начинает вести себя так, словно не желает портить себе настроения.

– Музыки здесь не хватает, пусть наш фюрер гитлерюгенда поставит какую-нибудь пластинку.

Хотя никто не посмотрел в сторону первого офицера, тот чувствует себя задетым и, багровея, вскакивает. Старик кричит ему вслед:

– «Типперэри»[17], с вашего позволения!

А когда первый вахтенный возвращается и по лодке гремят первые такты, он подначивает его:

– Ведь вашему мировоззрению эта пластинка не повредит, первый вахтенный офицер? – И затем, многозначительно подняв палец кверху, объявляет обществу: – Голос его господина – но не нашего!


В носовом отсеке, подтянув колени, я присаживаюсь прямо на настил, вплотную к водонепроницаемой переборке, поскольку в носовом отсеке иначе и невозможно: подо мной торпеды, спина упирается в разделительную переборку.

– Сюда бы общество по охране животных – вот было бы шуму. Поселить бы здесь кошек или собак, боже мой!

– Лошадей в шахтах использовать и то запретили – из сочувствия к живым тварям. А вот до нас никому нет дела!

Здесь разговаривают не стесняясь. Нет того мучительно-натянутого состояния, что в офицерской кают-компании. Заводилы всегда одни и те же: Арио, Турбо. К ним присоединяются Дунлоп и Топердист. Некоторые воздерживаются от диспута, поскольку у них недостаточно хорошо подвешен язык, они помалкивают, когда другие треплются и задаются друг перед другом, забравшись в свои койки и гамаки, как пугающиеся света животные в свои норки.

– Как-то одна шлюха написала мне на спину, – раздается голос из гамака, – братцы, вот это было очущение!

– Ты большая свинья, да будет тебе известно!

– Ощущение! Это совсем иное дело! – поправляет Арио. – У нас на пароходе был один тип, который всегда говорил: вставь в бутылочную пробку иголку, вдень в нее струну от скрипки и засунь пробку себе в задницу – вот это будет музыка!

– Не сложновато ли?

– Зато такое было бы мурлыканье!

Откуда-то спереди слышу обрывок фразы:

– Эмма до сих пор не знает, откуда ей ребенка надуло.

– Как это так?

– Как так, как так! Бог мой, не будь придурком – если голой задницей усесться на пилу, сможешь сказать, какой зубец тебе ее пропорол?

Всеобщий гогот. Кто-то стонет:

– О люди, люди, боже мой!


Впервые я вижу старшего моториста на ходовом мостике. Здесь на ярком свету он выглядит еще более изнуренным и измученным, нежели в свете электрических ламп внизу, в машинном отсеке.

Хотя он только что поднялся, его трясет от холода как больного в постели.

– Свежий воздух непривычен, Иоганн? – спрашиваю я.

Вместо ответа, он лишь презрительно смотрит поверх фальшборта с выражением какого-то отвращения. Вид моря, отчетливо дает он понять, не вызывает в нем ничего, кроме неприятного чувства. Таким недовольным я его еще не видел. Обычно взгляд его выражает удовлетворение, но тогда он отдыхает у своих трубопроводов и манометров. Отсвечивающие серебром фундаменты электродвигателей для него – истинная основа жизни, тонкий аромат горячего масла в воздухе – услада для его легких. Но здесь эта дикая природа – фу, к черту! Он с видимым отвращением дает понять, что, возможно, морской пейзаж для таких примитивов, как моряки, и отраден, но не для специалистов, которые на «ты» со сложнейшими механизмами.

Угрюмо и дрожа всем телом, Иоганн скрывается внизу.

– Сейчас он будет рыдать у своих машин из-за свирепого, злого моря, – язвит второй вахтенный ему вслед. – Забавные дураки, этот народ из машинного отделения. Вероятно, свежий воздух раздувает им легкие, дневной свет обжигает глаза, а морская вода для них – настоящая соляная кислота.

– Но не для стармеха, – размышляю я вслух.

Ответ второго вахтенного не заставляет себя ждать:

– Но он же у них извращенец!

Для меня спасение постоять на мостике.

Счастье, что помимо вахтенных на ходовом мостике есть место еще для двоих. Я пользуюсь любой возможностью взобраться наверх, как только она представляется. Стоит мне высунуть голову в рубочный люк, как мной овладевает чувство освобождения: я вырываюсь из машинного загона, из тесноты переборок, из атмосферы испарений, смрада и влаги на свет и свежий воздух.

Сначала я отмечаю на небе признаки погоды, затем быстро обшариваю взглядом горизонт. Только после этого я верчу головой влево-вправо и, наконец, взад-вперед. Сквозь пару разрывов в облаках можно заглянуть в глубины космоса. Небо предлагает моему взору неизменную картину: огромный калейдоскоп, в котором часами складываются все новые и новые узоры.

Я отмечаю, что панорама неба развертывается перед нами в течение суток: сейчас, например, небо вверху темно-синее. Все разрывы в торопливо расстилающемся покрывале облаков окрашены в насыщенный голубой. Лишь у горизонта покров истончен, и синий цвет тут жиже, будто разбавлен водой. Впереди над линией горизонта еще висит немного красного, а над ним одиноко плавает темное, фиолетово-синее облако.

За кормой вскоре начинается нечто удивительное: ровно посередине разливается влажная серо-голубая струя, смешивающаяся с потоком блеклой охры, восходящей от горизонта. Пограничная область сначала принимает грязный зеленый оттенок, но затем начинает пропитываться изнутри матовым, горящим голубым цветом, в котором еще сохраняется зеленоватый отлив: веронская лазурь.

Точно в полдень серебристо-серый цвет заполоняет все небо. Ватные кучки исчезли, лишь пара шелковистых перистых облачков тянут свой шлейф через солнце, рассеивая его свет серебристым мерцанием и переливами. Разливается тихая пастораль светлых и нежных оттенков, как на внутренней стороне перламутровой раковины.

Во второй половине дня по правому борту за темно-синими облаками загораются желтые и оранжевые полосы. Цвет их насыщен, густ, почти маслянист. Темно-синие облака вздымаются вверх, как дым от степного пожара. Просто какое-то африканское небо. Я воображаю Столовую гору, акации, жирафов, гну и антилоп.

По левому борту в далекой дали среди кучи грязных облаков на небе вспыхивает радуга. Посередине дуги плавает темный комок, будто разрыв от шрапнели.

Поздно во второй половине дня задник небесной сцены основательно меняется. Превращения происходят не только благодаря паре развешенных занавесей и перемене красок, начинается настоящая процессия облаков, быстро покрывающих все небо.

Как если бы игра форм была еще недостаточно устоявшейся, сквозь разрыв проглядывает солнце, пуская косые стрелы через клубящиеся облака.

После ужина я снова забираюсь на мостик. День утомился. Он гаснет. От его света вскоре тут и там остаются лишь пятна на облаках, которые строем, будто шарики в арифмометре, плавают друг за другом в западной части неба. Вскоре взгляд притягивает уже только небольшой клочок ваты, сохранивший последний отблеск света. Над горизонтом на короткое время вспыхивает пожар заходящего солнца. Но и он вскоре гаснет. И вот день кончился. На востоке ночь отвоевала всю высоту неба. Вода приобретает фиолетовый оттенок. Шум ее становится все явственней. Словно дыхание спящего, под днищем лодки прокатываются волны.


Поскольку вот уже двое суток старший штурман не может определить координаты, он ходит с кислой миной. Звезды постоянно закрыты плотными облаками. Старший штурман мог помочь себе лишь тем, что примерно каждые два часа отмечает на карте пройденный путь с курсом. Но поскольку ветер и волнение сносят подлодку, а старший штурман не может определиться точно, он не в состоянии сопоставить расчетное местонахождение судна с фактическим.

Я заглядываю через плечо старшего штурмана. Сейчас он не орудует циркулем и линейкой, а листает атлас течений, чтобы установить снос судна. Затем пытается по карте, которая, по наблюдениям рейсовых пароходов, дает предположительные прогнозы погоды и направления ветров на каждый месяц для различных морских регионов, угадать погоду ближайших дней и недель. Наконец по таблицам он рассчитывает время восхода и захода луны и наступления темноты для ближайших дней.


При смене вахты мотористов в полночь я регулярно просыпаюсь. Машинная вахта – заступающие и сменяющиеся – проходит через отсек унтер-офицеров. При этом некоторое время оба люка в отделение двигателей открыты. Шум дизелей с ревом врывается в помещение, и механизмы мощными вдохами всасывают воздух, так что шторки на моей койке начинают трепетать. Пробираясь мимо неубранного бака, кто-нибудь из сменившихся приподнимает его. Проходит целая вечность, прежде чем водворяется тишина.

Я лежу с закрытыми глазами, пытаясь заставить себя не слышать голоса вахтенных. Я буквально цепляюсь за сон. Но вот опять вспыхивает освещение. Свет лампы с потолка бьет прямо мне в лицо, и я окончательно просыпаюсь. В отсеке сильно пахнет выхлопными газами. Сменившиеся мааты стягивают промасленные куртки и штаны, делают несколько глотков из своих бутылок с яблочным соком и, вполголоса болтая, забираются в койки.

– Грандиозное факельное шествие, – слышу рассказ Клейншмидта, – кофейный столик с букетом и золоченой посудой у родителей моей будущей жены. Весьма милые люди. Старику шестьдесят пять, а ей уже семьдесят. Ромовая баба и сливовый пирог. А перед этим рюмочку смородиновой, домашней – просто мечта. Невеста как раз варила на кухне кофе. Сижу я там на софе, вот так опершись руками, и тут правой рукой нащупываю в углублении между сиденьем и подушкой – что бы вы думали?

– Давай, давай, валяй дальше!

– И вот я нащупываю – как вы думаете, что?

– Слушай, ну откуда мне знать!

Это, должно быть, голос маата центропоста Изенберга.

– Хватит томить!

– Упаковку презервативов на пять штук. Три еще были целенькие. Двух не хватало. Что вы теперь на это скажете?

– Что ты быстро считаешь!

– Я хлоп упаковку на стол. Старики вытаращились как сумасшедшие. А я встал и – вон из этой мечты.

– Ну и дурак!

– Это почему? По-твоему, так мне еще не хватало с ее полюбовниками чаи гонять…

– Ну, ты уж пересаливаешь!

– Или – или! Третьего для меня не существует!

– Ну ты и тип. Откуда тебе известно, что малышка и вправду…

– А, брось, не болтай ерунды. Не старик же их напяливал?

Я снова поворачиваюсь к фанерной переборке. Но тут люк опять с треском распахивается, и последним появляется старшина Вихман. Он задраивает люк водонепроницаемой переборки и включает полное освещение. По другим ночам мне уже известно, что последует дальше. Но проклятое любопытство заставляет, полуприкрыв глаза, наблюдать за спектаклем, который сейчас повторится.

Вихман становится перед зеркалом, висящим на водонепроницаемой переборке, и начинает строить себе рожи. Ногтем большого пальца он, откинув волосы на лицо, пару раз проводит в обе стороны по зубцам гребня. После целого ряда попыток ему удается расчесать волосы на пробор. Когда он немного отступает от зеркала, я вижу, что его лицо светится просветленным благоговением. Теперь наступает момент, когда Вихман начинает разглядывать себя, наклоняя голову вправо и влево. Наконец он направляется к своему шкафчику, где некоторое время копается, пока снова не возникает у зеркала, теперь уже с банкой бриолина, тщательно намазывает между зубцами гребенки, потом чешет и чешет волосы, пока не добивается абсолютно гладкой поверхности, в которой отражаются лампы.

Наконец он убирает свои причиндалы, снимает куртку, стаскивает, не расшнуровывая, полуботинки и валится на койку. Свет он просто оставляет гореть.

Минут пять спустя я сползаю вниз, чтоб добраться до выключателя. При этом бросаю взгляд на койку старшины: все его великолепие пошло прахом.


Пятница. 14-е сутки в море. Встречаю Старика в центропосту. Он оживлен, явно не прочь поговорить. На этот раз начинаю я, спрашивая его, чем он объясняет то, что, несмотря на большие потери, так много людей добровольно идет в подводный флот.

Несколько минут обычных размышлений. Потом с заминкой:

– Да уж, дети есть дети. Конечно же их манит ореол вокруг подводного флота. Ведь мы избранные из избранных: добровольческий корпус Дёница. Пропаганда тоже несомненно делает свое…

Долгая пауза. Старик вперил взгляд в палубные плиты. Наконец возобновляет разговор:

– Вероятно, они себе даже не представляют, что их ждет. Ведь все они еще крайне наивны – три года учебы, потом призыв и обычная подготовка. Они еще ничего не видели, ничего не пережили, не имеют ни малейшего представления.

На его лице подобие ухмылки, когда он вполоборота поворачивается ко мне.

– С пулеметом на загорбке шлепать по пересеченной местности – даже для меня не очень возвышенное зрелище. В любом случае это не мое. А вы хотели бы в сапогах топать по грязи? Все же здесь, видит Бог, лучше. Мы плывем. Нам не нужно вышагивать под полной выкладкой и сбивать в кровь ноги. Нас регулярно кормят, в большинстве случаев даже горячей пищей. Где еще такое встретишь? Кроме того, у нас нормальные постели. Здесь даже тепло. И всегда свежий, животворный морской воздух… И наконец, на берегу броские, нарядные парадные мундиры и красивые ордена; таким образом, если вы меня спросите, то тут матросам, без сомнения, лучше, нежели в обычных войсках и в учебных экипажах! Ведь все относительно!

При словах «учебный экипаж» у меня перед глазами встает отработка «индивидуального прохождения строевым шагом с отданием чести». Командир взвода орет во всю глотку. Каждый вопль он сопровождает раскачиванием на носках: «Резче тяните вверх ваш чертов носок! Я вам создам уют, вы у меня умоетесь кровавой мочой!»

Когда горлопан изъяснялся высоким штилем, то свои бранные метафоры ему удавалось возвышать даже до сюрреализма: «Вот я сейчас раздеру ваши задницы до самых ушей и чуть-чуть выше, чтобы вы глядели через собственную жопу!»

В тесном помещении восемнадцать парней наперебой оглушительно издают трубные звуки, ведь кормят-то всех капустой! Просто чудеса, что переполненную газами каморку не срывает с основания и не уносит в небо.

А раньше в «Трудовой повинности»… Августа Риттера фон Кара-века, назначенного нам обер-фельдмейстером, прозвали Дьяволом, после того как его раз за разом в наказание переводили по службе. «У настоящего командира отличить подразделение от местности можно лишь по сверканию белков глаз» – вот был его принцип. Захождениями плечом вперед по заболоченному лугу и прохождением церемониальным маршем ему требовалось не более пяти минут, чтобы нас все больше и больше окатывало ледяной грязью, уже без раскисших сапог на ногах, которые засасывало в жижу. Два часа спустя безумец проводил проверку наших тумбочек и у каждого находил недостатки. Это означало: все пожитки выкидывались на середину казармы, после чего двадцать человек должны были выуживать свои вещи из кучи. Затем – в «наказание» – захождения на косогоре. Это еще хуже, чем на заболоченном лугу, потому что у фланговых при подъеме на холм сердце билось уже где-то в горле. А дьявол обер-фельдмейстер следил за тем, чтобы каждый побывал на фланге…

Циничная ухмылка исчезает с лица Старика, когда он вновь берет нить разговора в свои руки.

– Видимо, здесь только и можно плавать что с детьми, которые, так сказать, еще не вылупились. Любовь кажется еще не самым главным в жизни, еще не появилось никаких привязанностей. Если у кого и сдают нервы, то почти всегда причина – старший по званию. Люди, у которых дома жены и дети! Забавно: однажды мы подбирали людей с затонувшего эсминца – нашего эсминца. Должно быть, после гибели прошло не более двух часов, когда мы подошли. То есть достаточно скоро. Дело было летом, вода еще не слишком холодная. Но оказалось, что большинство молодых моряков уже захлебнулись в своих спасательных жилетах. Они просто сдались, просто сунули голову под воду, хотя волнение моря было от среднего до умеренного. Боролись за жизнь только те, кто постарше. При этом один из них – уже сорока лет и тяжело раненный, но мужчина – выстоял, несмотря на большую потерю крови. А вот восемнадцатилетние, кто был в полном здравии, те – нет. – Старик пару минут помолчал, словно пытаясь подытожить, потом добавил: – У более взрослых легче сдают нервы, молодые же легче сдаются.

В этот момент появляется стармех. Он бросает на меня быстрый изумленный взгляд.

– Собственно говоря, здесь можно обойтись гораздо меньшим количеством людей. Я представляю себе подлодку, которая управляется всего двумя-тремя моряками. Совсем как в самолете. В сущности, у нас на борту так много людей оттого, что конструкторы не способны блестяще разрешить стоящие перед ними задачи. Большинство людей здесь просто затычки. Они заполняют пробелы, которые инженеры допустили в конструкции подлодки. Люди, кто крутит какие-нибудь маховики или переключает рычаги, собственно, вообще не являются военными. Я уже больше не могу слышать, как главное командование рекламным слоганом заманивает людей: «Атакуешь – торпедируешь – погружаешься!» Все это только создает ложные представления. Кто же здесь атакует? Только и исключительно – командир. Матросы врага никогда и в глаза не видят.

Старик делает паузу. Мне сегодня не следует встревать. Он нынче разоткровенничался сам.

– Ужасно жаль, что старый Дёниц доверился пустозвонам. Ведь когда-то мы полностью полагались на него, – говорит он вполголоса.

Мне давно уже известно, что у него болит: его отношение к своему командующему со времени его последнего доклада ухудшилось.

– Прежде мы его считали кем-то вроде военно-морского Мольтке, но теперь: «Один за всех, все за одного», «Один народ, один рейх, один фюрер», «Фюрер смотрит на вас», «Фюрер, фюрер, фюрер»… Слушать это невозможно – все время одна и та же пластинка. «Германская женщина, благороднейшее существо» – вот еще чем он потчует. И снова: «Всякий раз, возвращаясь от фюрера, я ощущаю свое убожество». Потрясающе сильный мужчина.

Старик говорил с горечью. Произнеся в сторону: «Тьфу, пропади оно все пропадом», пытается смягчить свою злость.

Стармех тупо глядит перед собой, делая вид, будто ничего не слышит.

– Ха, морячки-добровольцы! – Старик возвращается к отправной теме. – Фронтовое товарищество, сплоченность всех людей на борту, «зависимость друг от друга» – это ведь не пустая фраза. Это привлекает людей. А в первую очередь сознание именно того, что принадлежишь к элите. Стоит лишь понаблюдать за парнями в отпуске. Они надуваются как индюки, выпячивая грудь с боевыми наградами на форменках. Похоже, на дам это тоже действует…

Судовая трансляция щелкает. И затем: «Второй вахте приготовиться!» На этот раз команда касается и меня. У меня вахта дизелиста: отделение выхлопных клапанов и дизелей.

Стармех закладывает мне уши ватой:

– Шесть часов грохота дизелей – несколько многовато!

Двигатели настолько сильно подсасывают люк дизельного отсека, что приходится прикладывать всю свою силу, чтобы отдраить его. Тотчас меня ударяет грохот машин. Истерический треск клапанов и коромысел – сопровождение глухими ударами взрывов горючего в цилиндрах и низкого шипящего гудения, как я полагаю, производимого компрессором. При этом на среднем ходу работает только дизель правого борта. Дизель левого борта заглушен. Значит, назойливое гудение вызвано не компрессором (поскольку он необходим лишь при усиленном нагнетании воздуха, когда двигатели работают на полный ход).

Дизеля почти упираются в округлый подволок. Сочленения клапанных рычагов и штоков толкателя клапана дизеля правого борта работают в жестком ритме. Их биение вызывает вибрацию.

Вахту несет старший моторист Иоганн. Пока что он не беспокоит меня. Иоганн следит за показаниями оборотов: стрелка сильно вибрирует. Иногда она резко подскакивает на несколько делений шкалы и нервически дрожит, поскольку наши винты в бушующем море встречают разное сопротивление. И без тахометра здесь, на корме, я нагляднее, чем в центральном посту, ощущаю, как море задерживает лодку, снова отпускает ее и сразу вслед за этим опять осаживает ее. Сначала винты работают натужно, но как только подлодка выскакивает, начинают бешено вращаться.

Теперь Иоганн по очереди проверяет давление масла и охлаждающей воды, затем пытливым взглядом диагноста ощупывает маслопровод, который проходит под масляным насосом, проверяя его температуру. Наконец он поднимается на серебристую подножку, сбоку у дизеля, и ощупывает взад-вперед снующие сочленения клапанных рычагов: все очень медленными, точно выверенными движениями.

Крича, Иоганн поясняет мне, что надо делать: следить за тем, чтоб ничего не перегревалось, постоянно ощупывать трубопроводы водяного охлаждения и следить за коромыслами клапанов, как показал он только что. И когда он подаст знак, очищать заглушки выхлопных патрубков. Ведь я достаточно часто наблюдал, как это делается.

Иоганн возвращается в пост управления, вытирает руки ветошью, вынимает из ящика рядом со своей небольшой конторкой бутылку сока и, запрокинув голову, делает пару внушительных глотков.

С щелкающих шарниров стекает масло. Я ощупываю их один за другим, при этом рука ощущает их упругие толчки. Все шарниры одинаково теплые. Без сбоя следуют друг за другом детонации в цилиндрах. Я повторяю про себя: всасывание, рабочий ход и выхлоп.

Четверть часа спустя Иоганн открывает люк на камбуз и поворачивает маховик на подволоке. При этом он кричит мне, поясняя:

– Я перекрываю… дизельный приемный клапан… теперь дизель станет засасывать воздух из лодки… отлично проветрим!

Часом спустя старший моторист выходит из-за своего пульта и идет в проход между обоими двигателями. На стороне работающего двигателя он один за другим открывает индикаторные краны. Из каждого вырывается струя пламени. Иоганн удовлетворенно кивает: зажигание есть во всех цилиндрах, то есть все в порядке. Никаких отклонений. Забавно, думаю я, курить в подлодке запрещено, а вот это огнеметное представление разрешается.

Балансируя словно канатоходец, Иоганн возвращается к своему пульту управления, по пути стирает пару пятен с матовых поверхностей двигателя и снова протирает руки пучком ветоши. Ветошь плотно набита в щель между трубами. Некоторое время спустя он проводит по ней и открывает вентиль напорной воды для подачи топлива. Потом бросает взгляд на электрические термометры, показывающие температуру всех цилиндров и выхлопных газов. Огрызком карандаша, что едва виден в его пальцах, он заполняет журнал машинного отделения: расход топлива, данные температуры, колебания давления.

Сменившийся с вахты рулевой с охапкой мокрой, напитавшейся влагой одежды подходит к переборке, протискивается мимо меня и, хватаясь за поручни дизелей, пробирается дальше в корму в отсек электродвигателей, где развешивает мокрую одежду для просушки на трубу кормового торпедного аппарата.

Дизелист-маат присаживается на противоположной от пульта правого двигателя стороне на низенький ящик для инструментов и погружается в чтение засаленной, растрепанной книжки. Его дизель отключен, так что делать ему нечего. Но он обязан находиться на посту, поскольку в любой момент может поступить команда запустить дизель.

Балансируя, я все время расхаживаю взад-вперед по блестящей железной площадке вдоль правого двигателя. Манометры показывают нормальное давление.

Старший моторист делает мне знак: нужно пролезть через переборку в отделение электродвигателей. Непосредственно на переборке в распределительных коробках висят коричневые спасательные жилеты. Они наводят меня на грустные размышления: центральный пост и ходовой мостик находятся слишком далеко. Долгий путь к спасению через рубочный люк. Здесь неподходящий пост для людей с богатым воображением. Кто-то, может, и скажет, что ему наплевать, близко или далеко бежать до рубочного люка, если подлодку раздавит на глубине. Однако осознание того, что ты заперт в самой корме, бьет по нервам.

Кроме того, лодка может быть потоплена и в надводном положении, тараном например, – ведь всем известно, что и в таких случаях не бывает спасшихся из машинных отсеков, в лучшем случае – вахтенные на мостике да народ из центропоста.

Пронзительный звук ревуна перекрывает рев дизеля. Вспыхивает красная лампа. Моментально страх сковывает мои конечности. Дизелист-маат вскакивает. Что случилось? Иоганн подает рукой успокаивающий знак. И только тут до меня доходит: запуск дизеля левого борта. У меня появляется дело, я должен открыть выхлопные заглушки левого дизеля. Дизелист переключает двигатель на гребной винт. Вот сжатый воздух с шипением пошел в цилиндры. Старший моторист уже открыл топливный рычаг. Клапана клацают – и вот раздается первый взрыв. Толкатели клапанов приходят в движение: дизель левого борта очнулся от своей спячки. Воспламенение во всех цилиндрах, и вскоре рев левого дизеля сливается с гудением правого.

bannerbanner