Читать книгу Подлодка (Лотар-Гюнтер Буххайм) онлайн бесплатно на Bookz (10-ая страница книги)
Подлодка
Подлодка
Оценить:

4

Полная версия:

Подлодка


Спокойное подводное плавание во время ежедневных учебных погружений в носовом отсеке используется для подготовки торпед.

Носовой отсек превратился в мастерскую. Гамаки подвязаны, койки подняты. Люди сняли рубашки. Сейчас они зачаливают тали на рельсы. Затем открывают внутреннюю крышку первого торпедного аппарата. Горизонтальными талями из трубы немного выдвигается первый густо смазанный, толстый, матово поблескивающий «угорь». По команде торпедиста-маата все, словно при перетягивании каната, повисают на горизонтальных талях. Медленно наполовину уже вышедшая торпеда теперь полностью выплывает из трубы. Сейчас в полуподвешенном состоянии она лежит на рельсах, и, несмотря на вес в тридцать центнеров, ее легко передвигать взад-вперед и в обе стороны.

– Шикарный обрубок, а? – спрашивает меня Арио и декламирует: «Кто дело знает, но пашет как вол, тот явно с ума сошел».

У каждого своя задача: один проверяет, запускается ли мотор, другой – свободно ли вращаются все подшипники и валы. Подсоединяются шланги, и в резервуары торпеды закачивается сжатый воздух, рули направления и глубины перебираются и в местах смазки шприцуются маслом. С многократными возгласами «Взяли!» «угорь» снова загоняется в трубу торпедного аппарата.

Затем та же процедура производится со второй торпедой. Парни, похоже, входят в раж.

– А ну, вынимай папу из мамочки, – орет Дунлоп, – иначе дело не пойдет! Стоит толпа людей, а он не хочет выходить! А ну-ка, навались, лодыри! Одни альфонсы и ни одного, кто думал бы вкалывать!

Когда в конце работ крышка трубы торпедного аппарата задраена, тали убираются с рельсов, рельсы найтовятся вдоль борта и блоки закрепляются. Теперь можно опустить и койки. Постепенно помещение вновь приобретает прежний жилой вид. Личный состав торпедного отсека утомленно опускается на корточки на решетки палубы, под которыми загрузочное устройство второй торпеды.

– Скоро, скоро эти звери вырвутся на свободу, – ворчит Арио.

О снарядах для 8,8-миллиметровой пушки заботиться никому не нужно. А вот за очень капризными торпедами необходим постоянный уход. Ведь это даже не снаряд, а маленькое судно с чрезвычайно сложными механизмами. Помимо рулей направления, как у любого обычного судна, у них есть еще и рули глубины. В целом их можно даже назвать маленькими автономными подводными лодками, нагруженными 350 килограммами тринитротолуола.

Раньше говорили не «выстрелили торпедой», а «пустили торпеду». Это точнее отражает суть дела: ведь мы просто выталкиваем наружу из труб и направляем точнейшие, весом восемьдесят центнеров подводные механизмы. А там уже они движутся самостоятельно – с помощью сжатого воздуха или электричества – и удерживают заданный курс.

Четыре из четырнадцати торпед в носовых торпедных аппаратах, одна – в кормовом: типа G-7A, парогазовая торпеда с резервуаром сжатого воздуха и керосином. У двух – контактные взрыватели, у трех – дистанционные. Контактные взрыватели при ударе о судно воспламеняют заряд, который проделывает в борту пробоину. Сложные и оттого капризные неконтактные дистанционные взрыватели с магнитной взрывной системой воспламеняют идущую на соответствующей глубине торпеду в момент ее прохождения под судном. Таким образом ударная волна взрыва разрушает конструктивно слабые места.

Дни бегут в постоянном чередовании вахт и подвахт. Продолжительность вахт одинаковая, как это принято на всех судах в мире: мотористы стоят шестичасовую вахту, моряки – три вахты по четыре часа. После четырех часов вахты у моряков восемь часов отдыха.

Первая вахта у первого вахтенного. Вторая – у второго. Третья вахта у старшего штурмана.

Первая вахта – я вижу это ясно – вызывает у Старика озабоченность. Хотя первый вахтенный и чрезвычайно старателен, но это не может ввести Старика в заблуждение. Он считает его бестолочью. Счастье, что в этой вахте Цейтлер. Когда Цейтлер на мостике, он просто преображается. Приставив бинокль к глазам, он полностью концентрируется на наблюдении за своим сектором обзора, сексуальные фантазии, похоже, напрочь позабыты.

Я должен заменить заболевшего, по-видимому гриппом, Йенсена, который несет вторую вахту на ходовом мостике. Итак, ночная вахта с четырех до восьми часов судового времени.

Три часа судового времени, когда я просыпаюсь на полчаса раньше срока. В центропосту тихо. Лампы прикрыты. Меня снова посещает ощущение, будто отсек не имеет пределов.

В центропосту спрашиваю о погоде.

– Волнение не сильное, но холодно!

Это означает: шерстяной шарф и толстый рыбацкий свитер и, вероятно, даже шерстяной капюшон под зюйдвестку. Я собираю свои манатки, потом медленно озираюсь вокруг.

Мои глаза уже привыкли к полумраку. Я различаю каждый узел, каждую деталь оборудования и повторяю их названия беззвучным движением губ, словно мне необходимо занести их в реестр и одновременно проверить, все ли на своих местах: оба индикатора оборотов гребных валов, штурманский столик с пригнутой лампой на кронштейне над ним, оперативный район с проложенным нашим курсом; ящик с картами, этот металлический монстр-сундук объемом в добрых два кубометра, с картами всех морских районов, куда мудрая воля командующего может направить нашу подлодку, – коллекция, которую вряд ли найдешь на каком-либо другом судне; эхолот, который пока еще не использовался; опреснитель; центральный пульт. Все это еще легко можно охватить взглядом, а вот дальше начинается неразбериха: маховики и изогнутые рычаги для продувки разных балластных цистерн.

Узнаю рычаг переключения на ручное управление горизонтальными рулями. С правого борта – сразу справа от штурвала руля глубины – куча маховиков, расположенных друг над другом, почти целиком заполнивших тесное пространство между прочным корпусом и шахтой перископа: «елочка» распределительных коллекторов продувки, высокого и низкого давления.

Для каждой балластной цистерны здесь есть свой вентиль. Маховики над елочкой – распределители продувки уравнительной цистерны. Здесь сходятся трубопроводы всех баллонов высокого давления.

Я распознаю также и штуцеры низкого давления, питающиеся от трубопроводов высокого давления через редукторы-автоматы. (Воздух из баллонов не может подаваться напрямую в балластные цистерны, поскольку у него слишком высокое давление. Корпус цистерны его не выдержал бы, потому давление сначала необходимо снизить.) А подо мной переплетение трубопроводов со множеством маховиков для приема и откачки балласта. Вплотную к ним примыкает нагнетательный маслонасос перископа. Водомерные стекла несомненно предназначены для уравнительных цистерн.

Ближе к корме, между трубами на прочном корпусе – пока еще слабо различимые серые металлические коробки с круглыми отверстиями для разнообразных циферблатов: пусковые устройства торпедных аппаратов; переключатель перископа для горизонтального и вертикального обзора, для управления отдельными торпедными аппаратами; для управления одиночным и залповым огнем; для управления стрельбой кормовым и носовыми аппаратами; компасы, эхолот, опреснитель. С торцевой стороны – управление вертикальным рулем. Хотя главный пост расположен в ходовой рубке, но, если он выйдет из строя, когда рубка повреждена или полностью снесена, лодкой можно будет управлять отсюда.

Вот объявились и другие сигнальщики в центропосту: Берлинец и фенрих.

– Замечательно холодно, – наконец говорит старшина, – вторая подряд дерьмовая вахта! – И сразу после этого отчетливо: – Пять минут до вахты!

В этот момент через люк водонепроницаемой переборки пролезает второй вахтенный, настолько укутанный, что его лицо между зюйдвесткой и воротником выглядывает как из смотровой щели.

– Доброе утро, матросы!

– Доброе утро, господин лейтенант!

Второй вахтенный изображает бодрячка. И первым взбирается наверх. Существует негласная договоренность менять старую вахту за пять минут до окончания.

Первый вахтенный, которого мы сменяем, сообщает второму вахтенному курс и количество оборотов дизелей.

Мой сектор обзора – корма по правому борту. Глаза быстро привыкают к темноте. Небо чуть-чуть светлее аспидного моря, так что линия горизонта четко выделяется. Воздух очень влажный. Стекла бинокля быстро запотевают.

– Кожу для протирки на мостик! – кричит второй вахтенный вниз.

Но проходит всего ничего, а кусочки замши уже насквозь мокрые и только размазывают влагу. Вскоре в глазах появляется резь, приходится постоянно на несколько секунд их зажмуривать. Никто не произносит ни слова. Вибрация моторов и шипение воды быстро становятся шумами, к которым привыкает слух. Лишь время от времени кто-нибудь стукается коленками о стенку ходовой рубки, и она глухо гудит.

Когда сигнальщик по левому борту вздыхает, второй вахтенный офицер оборачивается и призывает:

– Будьте внимательны, господа. Вперед смотреть!

У меня зачесалась шея. Но я закутан, как мумия. Нет никакой возможности почесаться как следует. Любая обезьяна может чесаться сколько захочет! Но сейчас я не могу возиться со своими шмотками. Ведь второй вахтенный начинает нервничать, стоит даже кому-нибудь расстегнуть пуговицу.

Второй вахтенный из предместья Гамбурга. Должен был учиться в университете, но отказался. Зато изучал банковское дело. После этого ушел добровольцем на флот. Это все, что я знаю о нем. Он – счастливая натура, уважаем как командиром, так и командой; человек, который, не теряя собственного достоинства, несет службу добросовестно, с непринужденной естественностью, без особой помпы. Хотя тем самым зарекомендовал себя сторонником такого отношения к службе, которое вовсе не разделялось первым офицером, единственным, кто в какой-то степени поддерживает с ним отношения.

Море за кормой фосфоресцирует. Черное ночное небо. Черный бархат с рассыпанными по нему бриллиантами: звезды ярко сияют на небосводе. Луна не сияет. Свет ее бледен, и немощен, и слегка зеленоват. Похожа на перезрелую дыню. Обзор поверх воды очень плохой.

Пара облаков накатываются на луну. Теперь линия горизонта почти неразличима. Но что это? Тень на горизонте? Доложить? Или подождать? Нет тени? Просто облака? Будь они прокляты, все эти облака необычной формы! Я вглядываюсь настолько пристально, что на глазах выступают слезы, пока не убеждаюсь: ничего нет, никакой тени.

Шмыгаю носом, чтобы лучше обонять. Некоторые в непроглядные ночи обнаруживали конвой по запаху широко расстилающихся полотнищ едкого дыма или отработавших выхлопных газов судов.

– Темно, как у негра в заднице, – чертыхается второй офицер, – так мы можем наскочить прямо на томми!

Огни в море можно не искать. Томми очень следят за тем, чтобы не показывать огней. Даже тлеющий огонек сигареты мог бы их выдать.

Цейссовский бинокль тяжел. Руки постепенно немеют. Плечевые мышцы начинают болеть. Снова одно и то же упражнение: бинокль на несколько секунд оставляешь болтаться на ремне, вытягиваешь руки, начинаешь вращать ими, будто это плети, свободно прикрепленные к туловищу. Потом снова поднимаешь отяжелевший бинокль, прижимаешь окуляры с резиновыми кольцами к бровям, пальцами уравновешиваешь вибрацию корпуса подлодки. И снова в поисках противника обшариваешь девяносто градусов горизонта и моря. Чрезвычайно медленно ведешь бинокль из одного конца сектора в другой, ощупывая горизонт миллиметр за миллиметром. Потом отводишь бинокль и невооруженным глазом охватываешь весь сектор, окидывая взглядом небо, и вновь обшариваешь линию горизонта слева направо, миллиметр за миллиметром.

Время от времени ветер взметает несколько брызг. Тогда впередсмотрящие одеревенело сгибаются, прикрывая линзы бинокля руками и телом. Когда облака закрывают луну, вода окрашивается в черный цвет.

Умом я знаю, что Атлантика в этом месте глубиной минимум три тысячи метров. Три тысячи метров под килем. Но у меня такое ощущение, будто под мерное гудение дизелей мы скользим по твердой поверхности.

Время тянется медленно. Все сильнее искушение сомкнуть веки и с закрытыми глазами отдаться движению подлодки, наслаждаясь убаюкивающими подъемами и спусками.

Хочется спросить второго вахтенного о времени, но я пересиливаю себя. На востоке над горизонтом уже занимается блекло-красный отсвет. Жидкий бледно-красноватый рассвет в силах окрасить лишь тонкую полоску, поскольку над горизонтом тянется стая иссиня-черных облаков. Пройдет много времени, прежде чем свет за ними разгорится и опалит огнем их края. Нос лодки теперь кажется бесформенной темной массой.

Проходит время, пока небо не светлеет настолько, что я могу разглядеть на верхней палубе каждое ребро решетки. Постепенно становятся различимыми лица остальных трех вахтенных: усталые, посеревшие.

Вот кто-то поднимается помочиться, подставляет лицо ветру и затем направляет струю с подветренной стороны через леера «зимнего сада». Слышно, как струя разбивается о верхнюю палубу. Резкий запах мочи бьет в нос.

Вновь снизу доносится вопрос:

– Разрешите на мостик?

Один за другим люди поднимаются дохнуть глоток свежего воздуха и помочиться. Мой нос чувствует запах сигарет, до слуха доносятся обрывки разговоров.

– Не хватает только презервативов – и бордель готов.

Некоторое время спустя второй вахтенный отдает рапорт. На ходовом мостике возникает командир, – он появился совершенно тихо. Мельком глянув искоса, я заметил его лицо, освещенное багровым отсветом тлеющей сигареты. Но тут же призываю себя к порядку: не прислушиваться, не отвлекаться, стоять неподвижно, не уводить взгляда из сектора. У меня только одна задача: наблюдать!

– Трубы с первой по четвертую – крышки открыть!

Ага, Старик снова собирается провести торпедные учения. Не оборачивая головы, я слышу, как первый вахтенный дает угол стрельбы. Затем снизу поступает доклад:

– Крышки с первой по четвертую – открыты!

Снова и снова первый вахтенный передает свои монотонные заклинания. А Старик не произносит ни звука.

Линия горизонта становится все резче. На востоке по ней уже широко разлился свет. Вскоре он захватил весь небосвод. Теперь в промежутке между горизонтом и иссиня-черными облаками занимается багровый пожар. Ветер свежеет, и вдруг на востоке всплывает полыхающий край светила. Солнце является из глубин. Вот уже змеи багрового пламени извиваются по воде. Я бросаю мгновенные взгляды на солнце и горящее небо, поскольку ослепительный свет словно специально создан для вражеских самолетов. Уже достаточно светло, чтобы они смогли обнаружить лодку по кормовой волне, а вот для нас еще слишком темно, чтобы быстро опознать самолеты на фоне неба.

Проклятые чайки! Они истрепали столько нервов. Хотелось бы знать, сколько тревог было поднято по их милости.

Я радуюсь, что мой сектор не со стороны солнца.

Первый вахтенный офицер продолжает командовать:

– Трубы с первой по третью готовы… залп первым и третьим аппаратами… удаление четыреста… рассеяние восемьдесят… вопрос: место?

– Место восемьдесят, – раздается снизу.

Море уже полностью очнулось. Короткие волны вспыхивают светом дня. Наш бак сверкает. Теперь небо поочередно расцвечивается в желто-красный, желтый и затем бледно-зеленый колер.

Голубоватый шлейф выхлопных газов дизелей достиг пары ажурно-розовых облаков. Наш след за кормой отбрасывает тысячи солнц. Мой сосед поворачивает ко мне лицо. Оно покрыто солнечным румянцем.

Внезапно далеко в искрах мелких волн обнаруживаю две темные точки… и вот они уже снова пропали. Что это было? Сигнальщик с правого борта также увидел эти точки.

– Дельфины!

Они приближаются как плохо направленные торпеды – то в воде, то выскакивая на воздух. Кто-то из стада заметил подлодку, и теперь они будто по сигналу примчались к нам. Вот они уже по траверзу с обоих наших бортов. Их, должно быть, несколько дюжин. Брюхи животных отливают светло-зеленым. Потом они, будто корабль носом, вновь прорезают воду вертикальными спинными плавниками. Без всяких усилий они держат скорость лодки. Это не плавание, скорее прыжки и небольшие повороты. Вода словно не оказывает им никакого сопротивления. Я вынужден воззвать к самому себе: не глазеть, наблюдать за сектором!

Теперь порывы ветра взметают зыбь. Постепенно небо хмурится. Свет сочится сверху как сквозь горизонтально подвешенное матовое стекло. Вскоре наши лица покрываются влагой от водяной пыли. Качка увеличивается.

Дельфины беспрепятственно уходят от лодки.

После вахты у меня такое ощущение, словно глаза вылезли из орбит: глаза-щупальца. Подушечками больших пальцев я вправляю глазные яблоки в глазницы.

С большим трудом мне удавалось двигать затекшими конечностями, когда я стал выбираться из непромокаемой одежды и совершенно обессиленный добрался до койки.

В помещении слишком тепло. На лбу мгновенно выступает пот. Я сбрасываю одеяло. Сквозь щелку в прикроватной шторке в лицо бьет свет. Тонко повизгивает музыка по приглушенной трансляции. Гудение дизелей я уже не воспринимаю как шум, а скорее как состояние воздуха. За бортом беспрестанно шелестит и шумит, ударяет и стучит вдоль всей лодки. Затем опять что-то словно чавкает и скребет, временами будто стонет, неотрывно от шумных стуков и ударов. Это удары волн иногда раздаются глухо, как в барабан с плохо натянутой кожей, потом опять резко и пронзительно, будто в железную кастрюлю. Голоса из центрального поста доносятся сюда словно бы издалека.


До смены вахты еще час. В тысячный раз разглядываю текстуру деревянной панели: неразгаданная загадки природы. Обегающие сучок линии выглядят как видимые глазу потоки воздуха, срывающиеся с плоскостей самолета.

И вдруг я подскакиваю от сигнала тревоги.

Вываливаюсь из койки и нетвердо стою на палубе, голова едва способна что-либо соображать. На вахте старший штурман. Что же там могло случиться?

Когда пытаюсь влезть в сапоги, попадаю в водоворот. Весь отсек неожиданно наполняется лихорадочной суетой. Из камбуза потянуло сизым чадом. Показывается физиономия какого-то моториста. С нарочитым равнодушием в голосе он спрашивает унтер-офицерский отсек:

– Ну, чего еще там?

– Драчка затевается, болван!

Лодка все еще в горизонтальном положении. Что бы это могло значить: тревога, а лодка еще в надводном положении?

– Отбой тревоги! Отбой тревоги! – вдруг разносится из громкоговорителей, и наконец поступает донесение из центропоста:

– Ложная тревога!

– Что? Как это так?

– Рулевой по ошибке включил ревун тревоги!

– Черт бы его побрал!

– Кто эта чертова задница?

– Маркус!

На секунду повисает тишина, после чего все приходят в бешенство.

– Я бы с чистой совестью выбросил эту глупую свинью за борт!

– Дерьмо вонючее!

– Ну и немытая задница!

– Тебе обязательно вставить свое словечко!

– Поди скажи моей бабушке…

– Ах, да заткнитесь!

– Такого болвана, как ты, стоило бы употреблять вместо кранца.

– На океанских пароходах!

В воздухе запахло потасовкой.

Старший штурман вне себя. Хотя не говорит ни слова. Зато глаза его мечут молнии.

Счастье для рулевого, что он сидит наверху в рубке. Старший механик тоже глядит, словно растерзал бы его, попадись он ему в руки.

Когда я залезал обратно в койку, мааты все еще давали волю своему возмущению:

– Попалась бы мне эта глупая свинья – я б ее уделал!

– Такому придурку стоило бы быть внимательным!

– Ну, так просто это ему не сойдет!

Раздается громкий звук пускаемого ветра. Сквозь щелку в шторке вижу, как после этого Берлинец поднимается и отвешивает поклон:

– Как мило!

– Каналья!

Слышу, как стонет Цейтлер:

– Спокойно, засранцы!


Политики в офицерской кают-компании не касаются. Но и в разговорах со мной Старик, иронически кривя губы, решительно пресекает любой серьезный диалог, как только он переходит в политическую плоскость. На вопросы о смысле и шансах войны наложено строгое табу. При этом нет никакого сомнения, что Старик, когда он целыми днями бывает погружен в себя, тяжко обдумывает именно эти вопросы, а отнюдь не свои личные проблемы.

Старик маскируется. Лишь изредка он приоткрывает щелку визира, отваживаясь на двусмысленные замечания и на какое-то мгновение позволяя понять его настоящее мнение.

В особенности когда он разгневан – сводки новостей по радио почти всегда приводят его в ярость, – то откровенно высказывает свое отвращение к нацистской пропаганде:

– Они называют это кровопусканием на морских коммуникациях! Давай тоннаж! Идиоты! Тоннаж! А ведь речь при этом идет о судах с хорошими мореходными качествами. Эти своей подлой пропагандой делают из нас своего рода исполнителей приговора: отправить на слом, режьте…

Груз потопленных судов, который для противника в большинстве случаев гораздо ценнее самих посудин, его практически не интересует. Сердце Старика болит за суда. Судно для него – живое существо с размеренно бьющимся машинным сердцем. То, что ему приходится топить суда, вызывает у него отвращение.

Часто я спрашиваю себя: как же Старик справляется с неизбежным внутренним раздвоением? Похоже, все проблемы он сводит к простому знаменателю: топить, чтобы не потопили самого. Смириться с неизбежностью, похоже, его девиз. Но с высокими словами к нему лучше не приставать.

Иногда меня подмывает выманить его из ракушки, спросить, не вводит ли он и себя в заблуждение, правда, более сложным образом, нежели большинство. Не относится ли к ним масса иллюзий, предназначенных для того, чтобы суметь выжить с убеждением, что понятие «исполнение долга» способно заглушить все сомнения. Но Старик каждый раз искусно уходит от меня. Больше всего пока я узнаю по его антипатиям и неприязни.

Старик постоянно задирает первого вахтенного офицера и нового механика.

Уже одна педантическая чопорность, с которой тот садится за стол, выводит Старика из себя. К этому добавляется демонстративная чистоплотность. Поведение за столом первого вахтенного также бесит Старика. Тот обращается с ложкой и вилкой как с хирургическими инструментами. Даже каждую сардинку в масле он вскрывает, словно патологоанатом. С чрезвычайной тщательностью сначала вынимает хребет, затем старательно снимает кожу, не оставляя ни микроскопического кусочка. Старик наблюдает за всем этим исподлобья. Он зачарованно смотрит на операционное поле, но озлобленно молчит.

Помимо сардинок есть еще один сорт сухой колбасы с необычайно тонкой шкуркой, которая никак не желает сниматься. Это излюбленный объект для патологоанатомических упражнений первого вахтенного. Он удаляет кожицу исключительно крохотными кусочками. В складках сморщенной усохшей колбасы она вообще не удаляется. Поэтому все, кроме первого вахтенного, жуют сухую колбасу вместе с оболочкой. Хотя первый вахтенный трудится над ней с ножом и вилкой целую вечность, ему, естественно, не удается удалить шкурку. Поэтому в конце концов он обрезает колбасу вкруговую настолько глубоко, что ему самому почти ничего не достается. Тут Старик уже не в силах сдержаться: «Мусорное ведро уже клацает пастью от нетерпения!» Только это слишком мелкий камешек в огород – до первого вахтенного не доходит. Он лишь отстраненно взглядывает вверх и продолжает строгать и обтесывать.

Новый механик точно так же Старику не по вкусу. По-видимому, в новичке его раздражали в первую очередь вульгарные улыбки и самодовольная манерность.

– Он туповат, а? – недавно допытывался Старик у стармеха.

Старший механик только закатил глаза и принялся раскачивать головой, как китайский болванчик в витрине, словно Старик подсматривал за ним.

– Ну что такое, стармех. Давайте выкладывайте! – настаивал Старик.

– Трудно сказать! Одно слово – нордический тип, – уклонился стармех.

– Но весьма нерасторопный нордический тип. Именно то, что требуется для должности стармеха, – язвит Старик, – точь-в-точь, что надо! – И через некоторое время: – Мне просто не терпится избавиться от него.

Тут является и сам второй механик. Я пристально разглядываю его: с квадратным подбородком и голубоглазый, настоящая фотомодель для обложек ученических тетрадей. Вместе с флегматичной вялостью он противоположный портрет сжатого как пружина старшего.

Поскольку в кают-компании второй механик мало общается, он больше держится фельдфебелей. Командир не очень одобрительно смотрит на подобное нарушение субординации и краем глаза приглядывает за вторым механиком, когда тот скрывается в кают-компании унтер-офицеров. Толстокожий во всем, второй механик и тут ничего не замечает, присаживается, благо как раз есть свободное место, рядом на диванчик и немного отпускает наплечные ремни портупеи. Неудивительно, что непринужденной атмосферы не возникает, когда за баком сидят первый вахтенный и второй механик.

Разговоры тогда ведутся абсолютно нейтральные. На щекотливые темы ставится крест. Но иногда Старика прорывает. Так однажды за завтраком он сказал:

– Похоже, господа в Берлине с ног сбились, придумывая Черчиллю обидные прозвища. Как его теперь именуют в официальной печати, старый пират? – Старик с нетерпением ждет. Не получив ответа от компании за столом, он дает его сам: – Пьяницей, алкоголиком, паралитиком… Должен признать, что для пьяного паралитика он довольно славно задает нам жару.

bannerbanner