
Полная версия:
Подлодка
О новичке особенно неодобрительно отзывается Арио:
– И что он придуривается! Лучше бы служил как положено!
Когда я сидел как-то в носовом отсеке, Арио рассказывал, что брат торпедиста-маата Хаккера сидит в тюрьме. Он старше Хаккера всего на год: двадцати двух лет. Чтобы отомстить склочному соседу, он «окольцевал» его пять фруктовых деревьев.
Арио объяснил мне это так:
– Если на стволе дерева снять кольцо коры, считай, дереву конец!
– Но ведь это не тянет на тюрьму? – только и удивился я.
– Еще как! Нынче это называется «угроза продовольственному обеспечению германского народа»! Одним словом, саботаж!
Матрос Швалле прислушивался к разговору.
– Слушай, да он ловко устроился! – невольно вырвалось у него.
– Что ты там несешь?
– Сам посуди, ну что там с ним может случиться, а? Так сказать, он там теперь как за каменной стеной!
У Арио нет слов.
– Приятель, ну ты даешь!
Швалле не спорит. Он невозмутимо делает порядочный глоток лимонада из керамической кружки в виде черепа.
Нужно быть круглым идиотом, думаю я, чтобы притащить такую огромную штуку на борт.
В бортовом журнале боевых действий за первые два дня сделаны такие записи:
Суббота
8.00 – выход в море.
16.30 – контрольное погружение.
18.00 – глубоководное погружение.
Воскресенье
7.46 – воздушная тревога с отработкой устранения повреждений и глубоководное погружение.
10.55 – воздушная тревога.
15.44 – воздушная тревога.
16.05 – выдвижение в оперативный район.
– У вас все еще глаза красные, как у кролика, – поддевает меня стармех на следующий день. Это были третьи сутки в море.
– Что тут удивительного, последнее время столько всего – одно представление за другим!
– Это так! А ведь вы были во время того отменного кавардака в «Мажестик»? Ведь это была ночь перед приходом Томсена, или я ошибаюсь?
– Точно! Однако вы много потеряли! Вот это было зрелище, когда Шолле вылетел в окно!
– А как это было? – спрашивает стармех.
– Этого Шолле, – говорю я стармеху, – вы хорошо знаете. Ну того, что считает себя отчаянным воякой? Так вот, этот болван Шолле решил угостить всю компанию. Поначалу люди были еще вежливы. Господин Шолле, видно, еще до того уже изрядно принял: он чувствовал себя просто преотлично. У него уже не ощущалось никаких тормозов – вел себя так, словно был здесь своим, ровней. Именно так, будто все его только и ждали…
У меня вновь встают перед глазами багровые рубцы на его обвислых щеках – красные, как полоса от бича, я вижу, как господин Шолле дико жестикулирует, затем медленно качается взад-вперед и, с пивной пеной вокруг рта, разражается вздором:
– Фантастика, просто фантастика – эти великие победы! Замечательные парни – соль земли! Так точно!
И вижу презрительные взгляды всей нашей банды и слышу вопрос:
– А что тут, собственно, делает это дерьмо? – громко и отчетливо.
Однако господин Шолле все еще слышит только собственные речи:
– Отважно вперед, Альбион на колени… так точно! Фронт может положиться на нас… за родину до последнего человека… мы, доблестные рыцари…
– Из него просто бил фонтан благоглупостей, – говорю я стармеху, – целая передовица всякой чуши о несгибаемом боевом духе на фронте и тому подобном. Ясное дело, что при этом он имел в виду себя. Себя в первую очередь. Добрый Маркус уже давно закипел. Но ведь он благовоспитанный человек! Лишь когда Шолле потрепал его по плечу и заревел «Только вперед!» и уже окончательно сорвался со всех тормозов, начал рыгать, а потом выдал: «Ах, подумаешь, парочка паршивых глубинных бомб!» – Маркусу отказала выдержка. Вы бы видели: он побагровел от бешенства и не мог выговорить ни слова, задыхаясь, будто ему не хватало воздуха. Но остальные – все взвились как один. Кругом все летало – столы и стулья. Затем они схватили Шолле за руки и за ноги и поволокли через ресторацию, частью волоча его по полу, частью на себе – через всю кишку длинного зала. Вышибить «героя тыла» пинком под зад – так было поначалу задумано. Но тут боцману пришла мысль получше – видимо, потому, что Шолле болтался между ними как гамак, – боцман приказал подтащить ревущий и сучащий ногами мешок к большому окну и скомандовал: «Раскачиваем и на счет три вышвыриваем!» И затем раздалось: «Раз, два, три!» Стоило бы посмотреть: Шолле несколько секунд парил в воздухе, затем раздался звонкий треск стекла, и он приземлился уже на улице.
В ушах у меня все еще стоит звук пинка и как два куска огромного стекла со звоном падают на пол, а боцман удовлетворенно восклицает: «Вот так!» Молча все четверо разворачиваются, топают обратно к своим столикам, обтирают ладони, словно испачкались в дерьме, и принимаются за свою выпивку. «Ну и глупый боров!» – говорит один маат.
Внезапно другой вскрикивает: «Вон он снова!» – и показывает на выход. Сквозь марево табачного дыма появляется залитое кровью видение.
«Да он разыскивает свое пенсне!» – восклицает кто-то.
Трое снова срываются с мест. Несмотря на опьянение, они с быстротой молнии оказываются у дверей и выталкивают цепляющегося Шолле через порог обратно на улицу. Один из них носком отковыривает упирающиеся в дверной косяк ноги Шолле и захлопывает дверь: «Может, теперь-то ему хватит, грязная свинья!»
– А как там было с полевой жандармерией? – спрашивает стар-мех.
– Они явились через час, когда оставались лишь маат и «лорды», и тут раздался выстрел. У одного из жандармов пуля застряла пониже спины.
– Вся флотилия скорбит, – чеканит стармех, – что ему не отстрелили что-нибудь другое.
Я знаю, отчего у механика зуб на этих цепных псов и на все так называемые контролирующие органы: когда он на спецпоезде подводного флота возвращался после отпуска из Парижа и сладко задремал в полдневную жару, расстегнув нижние пуговицы тужурки и раскинувшись в своем кресле, вдвоем в купе лишь с обер-лейтенантом лодки UY, дверь распахнулась и начался спектакль. Стармех все подробно описал мне в «Руаяле»: «Вдруг в купе возник потный парень в полевой серой форме, с ночным горшком на голове, в сапогах со шпорами, опять же, галифе бутылками, так сказать, во всей боевой раскраске, пушка на брюхе, а у боковых окошек слева и справа от дверей купе, как бараны, уперлись лбами его жандармы: «Ваше командировочное предписание, господин обер-лейтенант, и будьте добры привести себя в порядок. Здесь вы не у себя на флоте!»
Тогда стармех, как он рассказывал, поднялся, но даже и не подумал застегивать пуговицы, а расстегнул все остальные, выудил документы, протянул их этой расфуфыренной тыловой крысе и, растопырив пальцы, засунул руки в карманы брюк.
«Это нужно было видеть. Он чуть не лопнул! Ревел как осел: «Я подам рапорт! Я подам рапорт!» – «Ах, вот оно что, – говорю тогда, – решились на замену? Значит, и ваши коллеги появятся у нас на борту! Замечательно! А то во флотилии судачат, будто вы уже ни на что не годны, не можете быть примером для команды, как того желает наш фюрер!»
Я вижу, как у стармеха от удовольствия раскрывается рот. А потом он начинает сиять, словно рождественская елка. Видимо, я попал в самую точку.
Вечер понедельника в офицерской кают-компании. Смотрю на часы: двадцать ноль-ноль. Мне не верится, что мы всего лишь третьи сутки в море. Суша так далеко за кормой, словно мы уже во многих сотнях миль от нее. С усилием представляю себе, что всего лишь в пятницу вечером в это самое время начинался тот бедлам в баре «Руаяль».
– Меланхолия? – осведомляется Старик.
– Нет, не совсем, я просто думал о Томсене.
– А! Ту форму я выкинул, – говорит Старик.
Вторник. 4-е сутки в море. Стармех, похоже, от нечего делать видит во мне подходящую возможность, чтобы оживить в своей памяти пару технических инструкций. Стоит мне только сказать: «Да ведь все это чертовски сложно», как он с готовностью отвечает: «Подлинное слово никогда не будет изречено. Чертовски сложнее, чем на обычных пароходах, которые вроде корыта шлепают по мелководным лужам. У них определенная осадка и постоянная плавучесть. Столько-то и столько-то брутто-регистровый тоннаж и столько-то нетто-регистровый тоннаж. И если хоть небольшой перегруз, калоша садится немного ниже грузовой марки. Но в этом ничего страшного, никакой причины для беспокойства. В худшем случае забота для портовой грузовой полиции. А вот у нас перегруз порождает кучу всяких последствий…» Стармех каменеет и нервно смежает глаза. Я боюсь, что он опять замолкнет, и потому не свожу глаз с его губ. Но он заставляет меня ждать.
Плавание, транспортировку по воде я всегда воспринимал как труднопостижимый феномен. Не какая-нибудь весельная лодка, а любое металлическое судно казалось мне, как ребенку, каким-то чудом. Железо, плавающее по воде! Как-то на Эльбе я видел даже судно из бетона с толстыми, словно бункер, бортами. И не мог допустить и мысли, что эта огромная бетонная глыба тоже способна плавать, да вдобавок еще и везет вниз по Эльбе груз.
Хоть я и знаю механизмы подлодки и понимаю смысл ее маневров, погружение и всплытие все равно остаются для меня необъяснимым фокусом. Факт, что подлодка сама способна лишить себя плавучести, чтобы позднее снова ее восстановить, каждый раз заново поражает меня.
Когда стармех снова начинает говорить, интонация его приобретает менторские нотки:
– Так называемое принципиальное отличие в следующем: плавучесть у нас создается не как у всех обычных посудин, за счет вытеснения воды корпусом судна, а за счет воздуха в цистернах. Таким образом, на поверхности мы держимся благодаря своего рода спасательному жилету. Как только воздух выпускается, мы идем ко дну.
Стармех ждет, пока я не кивну с понимающим видом.
– Нам приходится в оба глаза следить за соотношениями нашего водоизмещения. Они должны быть постоянными. Ведь при срочном погружении у нас нет времени долго копаться. Приходится все выполнять в сумасшедшем темпе. Поэтому мы должны дифферентовать лодку для подводного хода заранее, то есть еще когда идем в надводном положении. Это означает: изменением наполнения уравнительных цистерн так сбалансировать подлодку, чтобы при тревоге оставалось ликвидировать плавучесть лишь в балластных цистернах. Когда лодка оказывается под водой, с точки зрения веса она не обладает ни плавучестью, ни потопляемостью.
Стармех делает паузу и спрашивает:
– Дошло?
– Да, стармех!
– Таким образом, на заданной глубине водоизмещение подлодки по отношению к окружающей воде должно равняться нулю, чтобы она висела и чутко реагировала на малейшую работу винтами и легко управлялась вертикальным и горизонтальными рулями в обе стороны и вверх и вниз. Она не должна ни тонуть, ни всплывать. Но водоизмещение лодки, к сожалению, меняется каждый день: в результате расхода провианта, воды, горючего, например. Но самое глупое, что и вес вытесняемой лодкой воды также не остается одинаковым. Таким образом, в перспективе лишь одни меняющиеся факторы, насколько хватает кругозора. И этим расчетам нет конца. Тут и чихнуть некогда.
Механик делает передышку. Из шкафчика он достает початую бутылку яблочного сока. О петлю дверцы сковыривает металлическую крышку и приставляет бутылку к губам.
Обтерев рот, он продолжает:
– Больше всего нас достает изменение удельного веса соленой воды. Если бы мы погружались в пресной воде, все было бы намного проще. Тогда нам нужно было бы лишь компенсировать суточный расход провизии, соляра и воды соответствующим количеством воды в уравнительных цистернах, и дело в шляпе. Но в соленой воде происходят коварные процессы. Иначе и не скажешь. В этой луже вода совсем не одинакова. Потому и наша плавучесть меняется изо дня в день, собственно говоря, даже каждый час.
Стармех делает многозначительную паузу, чтобы боковым зрением проверить эффект своих слов.
– На удельный вес воды влияет уйма всевозможных факторов. При этом играет роль глубина, температура, время года, разнообразные течения, даже растительность, например на удельный вес воды весьма существенно воздействует планктон. Немножко больше планктона в воде – и нам нужно откачивать балласт. Зависит и от солнца.
– От солнца? – удивляюсь я.
– Да, солнце испаряет воду и повышает содержание солей. При увеличении содержания солей повышается удельный вес воды.
– Но это же минимальные отклонения?
Сильно наморщив лоб, он некоторое время размышляет.
– Изменение удельного веса воды, возьмем его действительно за минимальное – на одну тысячную, – означает, что для уравновешивания веса лодки его также необходимо изменить на одну тысячную. Совершенно логично. Теперь допустим, что водоизмещение подлодки семьсот пятьдесят тонн. Изменение на одну тысячную тем не менее все-таки дает семьсот пятьдесят килограммов, но отклонение в семьсот пятьдесят килограммов уже приводит к тяжелой ошибке при расчетах заполнения уравнительных цистерн. Чтобы как-то удерживать лодку в парящем состоянии, мы должны сбалансировать ее с помощью уравнительной цистерны с точностью до пяти килограммов. Я говорю «как-то», поскольку практически невозможно дифферентовать лодку так точно, чтобы она висела без помощи машин и рулей. Уже лишних пол-литра воды – да какое там! – наперстком больше воды в цистернах – и лодка погружается, наперстком меньше – и она всплывает. Каждый день благодаря Господу, седому повелителю облаков, мы вынуждены замерять удельный вес окружающей нас морской воды.
С чувством удовлетворения механик вслушивается в собственную речь. Он просто цветет, будто он и есть родоначальник всех наук.
Командир, который явно уже некоторое время слушал лекцию стармеха, проходя мимо, спрашивает:
– Ну что, профессор, а сейчас все в ажуре? – и протискивается через люк передней водонепроницаемой переборки.
Стармех сразу же сбивается. Когда он снова приходит в себя, тон у него жалобный:
– Старика интересует лишь чтобы лодка была дифферентована: ни литра больше, ни литра меньше…
Теперь стармех делает вид, будто он полностью исчерпал себя. Но я вижу, что он все еще подбирает слова для последней ключевой фразы.
– Ха, – выдыхает он теперь, – в том-то и дело, что мы идем в море благодаря физике…
– И химии.
– Да, и химии тоже, чтоб не сглазить, тьфу, тьфу, тьфу, – говорит стармех, – химически верное становится верным психологически. Тут можно оказаться в заднице у такого пророка!
Стармех вдруг заспешил. Я уже не успел спросить его, что он имеет в виду.
Старик за обедом развлекается. Никто не знает, что так развеселило его. Он даже задает шутливый тон, которого я за ним не знаю. Стармех появляется последним.
– Ну что, старший механик? – спрашивает командир снисходительно-самодовольно.
– Все в порядке, господин каплей!
Командир любезно предлагает ему занять место в углу койки. Подчеркнутое радушие вводит стармеха в заблуждение. Украдкой он оглядывает одного за другим. Догадываюсь, в чем тут дело: когда я проходил через центропост, то видел, как командир тайком вручил маату маленькую записку.
Проходит всего несколько минут, как раздается пронзительный ревун тревоги. Стармех с видимым усилием поднимается. На подволоке раздается скрежет проворачивающихся рычагов захлопок вентиляции. Тарелки со стола летят на палубу.
– Лови! – кричит командир.
Стармех бросает сердитый взгляд на Старика. Ну кому это надо? Ему необходимо быть в центральном посту.
– Проворный, как белка! – насмешливо бросает вслед ему Старик.
Шум, доносящийся из центропоста, убеждает меня, что это далеко не обычная учебная тревога – скорее аварийная тревога.
Все, что было на баке, летит вперед. Хруст и треск – я наступаю уже на осколки.
Дифферент на нос все увеличивается.
Озадаченный взгляд второго вахтенного офицера. Но командир по-прежнему делает вид, будто его ничего не касается.
Из центропоста раздается донесение:
– Поступление забортной воды через водомерное стекло!
Вместо того чтобы вскочить, командир одаривает второго вахтенного офицера широкой ухмылкой, пока до того наконец не доходит, что авария преднамеренная.
Старика чертовски веселят брань и крики, доносящиеся из центропоста. Он тяжело распрямляется и неторопливо, будто любознательный турист в горах, взбирается в центральный пост. Вокруг стоит шум и грохот, потом раздается тяжелый удар. Должно быть, опрокинулся какой-то массивный предмет. Лодка пытается встать на нос.
У первого вахтенного глаза вылезают из орбит.
Мы собираем посуду в углу кожаного диванчика. Ну и свинство! Весь бак в остатках пищи. Чертов Старик – затеять такое прямо во время еды!
– Команда должна быть начеку: томми не станут ждать, пока мы набьем брюхо. Тяжело в учении – легко в бою, – таков комментарий, которым потчует нас Старик посреди всеобщей суматохи.
Слава богу, подлодка постепенно снова принимает горизонтальное положение. Старик становится снисходительным. Он распоряжается уйти на глубину шестьдесят метров. Приходит вестовой и с молчаливой старательностью принимается за приборку.
Через четверть часа является механик, насквозь мокрый и совершенно запыхавшийся. Командир одалживает ему собственный меховой жилет и с предупредительной вежливостью протягивает стакан чаю.
– Все прошло отлично!
Стармех отвечает на похвалу командира косым взглядом.
– Ну, ну, ну! – успокаивает его командир.
Механик откидывается на спинку и кладет руки на колени ладонями вверх; они все в солярке. Старик бросает на них неодобрительный взгляд.
– Однако, стармех, что же должен подумать наш первый вахтенный, когда вы являетесь к столу в таком виде?
Первый вахтенный мгновенно заливается краской. Стармех засовывает руки в карманы штанов и спрашивает:
– Так лучше? Собственно говоря, я уже поел.
– Но, стармех! Вы же сейчас так нас загоняли, что мы спали с тела! Так что, дети мои, ешьте, пейте и набирайтесь сил. – Старик говорит с полным ртом, потом спрашивает так же насмешливо: – Вам нечего подремонтировать в левом дизеле? Сейчас для этого просто прекрасная возможность. Может, перебрать правый? Мы долго пробудем под водой. Так что все в ваших руках!
Что еще остается стармеху, как в следующее мгновение покорно скрыться на корме.
Старик, ухмыляясь, оглядывается по сторонам и говорит:
– Наконец-то покончено с этим проклятым бездельем. Весь этот затянувшийся бардак на базе уже сидит в печенках…
С тех пор как подлодка вышла в море, командир повеселел или по меньшей мере стал доволен. Он даже раньше времени вернулся из отпуска. Лодку вполне могли бы снарядить и без него, но нет: он желал при всем присутствовать.
По его преждевременному – на целую неделю – возвращению народ, разумеется, тут же заключил, что дома командир отнюдь не наслаждался счастьем и довольством.
О частной жизни его, похоже, никто ничего не знал. Я тоже смог составить себе приблизительную картину личного бытия капитана лишь по его невольным скупым оговоркам, циничным замечаниям и некоторым моим наблюдениям. Временами он получал письма, написанные зелеными чернилами и крупными буквами. Дама, от которой они приходили, была вдовой летчика. Ее отец – председатель суда. О рояле со свечами в подсвечниках – красными свечами – и об «очень красивом вечернем платье» Старик уже как-то проговорился. С недовольным выражением лица он рассказывал и о некоторых эпизодах последнего отпуска. «Все время приходилось увешиваться орденами, даже когда ходили за покупками. Однажды орден попал на весы. Идиотизм. И так каждый вечер. Постоянно в каких-то заботах. Просто глупеешь. «Вы должны сделать доклад в школе!» – «Это уже без меня!» – говорю я.
Старик признавался:
– И всего-то о чем каждый из нас мечтает в отпуске: сбросить форму. Каждый день купаться. На все наплевать. Никаких газет. Никакого радио. Растянуться. Полностью отключиться. Но тут перед тобой кладут отутюженную парадную форму, кортик. Белоснежная рубашка, черный шелковый галстук, черные носки, начищенные до блеска остроносые башмаки и поверх всего сверкающий от солидола шейный орден на безупречно чистой черно-бело-красной муаровой ленте, боже ты мой!
Работы в дизельном отсеке через час были закончены. По судовой трансляции командир передает во все отсеки:
– Приготовиться к всплытию!
Вахтенные заняли свои места под рубочным люком.
– Всплытие! – приказывает командир.
– Носовые горизонтальные рули вверх на десять градусов, кормовые вверх на пять, – приступает стармех к выполнению команды.
– Продувка!
Из стальных баллонов сжатый воздух с шипением врывается в балластные цистерны, отверстия которых были задраены еще во время погружения. Вода оттуда вытесняется вниз через клапаны кингстонов.
– Лодка всплывает. Рубка чиста. Лодка всплыла! – докладывает стармех. Рубочный люк отдраили и перепад давления выравнивается. – Продуться дизелями!
Вахта выскакивает наверх. Теперь бортовая качка подлодки переходит в килевую. Удары волн доносятся с громким шипением. Когда продувка полностью закончена, командир приказывает:
– Отойти от постов всплытия!
Один из мотористов карабкается в ходовую рубку. Он закуривает сигарету, садится на корточки по левую руку от рулевого, словно араб, и с закрытыми глазами наслаждается сигаретой. Он еще только докуривает, а снизу следующий курильщик уже требует освободить место.
После полудня. Подлодка уже два часа идет в надводном положении – «средним ходом», но без зарядки, потому что аккумуляторные батареи полностью заряжены. При таком ходе лодка делает четырнадцать – пятнадцать узлов в час, не быстрее хорошего велосипедиста.
Тревога! Ревун бьет мне в самое в сердце. Дыхание перехватывает. Проклятый ревун не унимается!
Человек с полуспущенными штанами выскакивает из клозета.
– Просрался бы уж от души! – раздается ему вслед.
Дизеля заглушили – лодка уже ныряет.
Что же происходит? Только теперь я понимаю: эта тревога настоящая, боевая.
Мы погружаемся всего на четверть часа. Потом океан снова начинает шипеть за нашим стальным корпусом.
– На сегодня, мне кажется, довольно, – высказывается стармех.
– Ха! – отвечает Старик.
– Старик и томми – два сапога пара, – слышу я, как нудит Цейтлер в унтер-офицерском отсеке, – никакого покоя.
Болтанка номер один
Среда. 5-е сутки в море. Из-за громкой трансляции радиомузыки я не засыпаю и нахожусь в полудреме. Потом хлопает дверца в камбуз. Гул голосов тех, кого вмещает помещение. Электрик-маат Пиль-грим орет:
– Вестовой! Что за бардак тут на баке? Давай живо. Убери все!
Сквозь щелку в шторке я заглядываю вниз. Старшина Вихман уставился на пятно фруктового мармелада на столике и вопит:
– Нет, вы только поглядите, будто дамочка задрала флаг Z!
У Пильгрима и Вихмана только одна тема для разговоров. Иногда я не понимаю их слов и намеков.
– Белый как снег и алый, – говорит Вихман. Глаза у него широко расставлены. Поскольку они еще и слегка выпучены, в лице его, несмотря на узкий подбородок, есть что-то жабье. Чтобы зачесанные назад черные волосы лежали гладко, Вихман использует твердый бриллиантин, который тщательно намазывает на зубчики расчески и затем самозабвенно наносит на голову. Он любит разглагольствовать, как в жизни обожает театры, кабаре, изысканное общество, называя это своей мечтой. Бахвал, кичащийся незаконченным гимназическим образованием. Однако, несмотря на бахвальство, Вихман хороший моряк; он первым уже обнаружил несколько караванов.
Электрик-маат Пильгрим, как и его сослуживец Радемахер, тюрингец, маленький, бледный, с бородкой клинышком. Только он болтает больше, чем Радемахер.
Сейчас Пильгрим и Вихман обмениваются профессиональным опытом по поводу одной дамы из борделя для матросов.
– Я уже больше не могу терпеть: вечные причитания: «Только не в меня, только не в меня!» Да следи ты сама! Ну что за дурочка!
– Но дело свое она знает!
– Задница у нее что надо, ничего не скажешь!
Пауза. Затем снова раздается голос Пильгрима:
– Я как-то драл одну крошку из киоска прямо на скамейке в городском парке. Так полный презерватив с моей шишки удалось содрать только дома…
Я вываливаюсь из койки.
Язык, как кусок наждака, приклеился к нёбу. Тут не поможет и усиленное откашливание. Поскольку у меня во рту не побывало ни глотка воды, так и приходится ходить со слипшейся гортанью. Еще одна попытка кашлянуть – и комок слизи величиной со среднюю устрицу наполнил рот. И что теперь делать?
Вестовой докладывает, что мне все приготовлено. Я сжимаю зубы и киваю, молча, иначе «устрица» тут же выскочит. Отрываю кусок газеты, даю комку скатиться на клочок газеты, ловко заворачиваю. Подкатывает тошнота.
Наконец я могу хотя бы наполовину ясным голосом спросить из центропоста:
– Разрешите подняться на мостик?
– Разрешаю, – доносится сверху голос второго вахтенного офицера.

