Читать книгу Подлодка (Лотар-Гюнтер Буххайм) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Подлодка
Подлодка
Оценить:

4

Полная версия:

Подлодка

– Где-то здесь по нам дали счетверенный залп. В предпоследнем походе. Мы увидели одну торпеду прошедшей мимо по корме, другую по носу. Сильное ощущение!

На мелкой зыби толчея низких волн. Море такое мирное и безыскусно безмятежное: в тени любой из волн может прятаться пристальный глаз перископа противника.

– Тут нужно глядеть в оба! – снова говорит вахтенный офицер из-под рук в кожаных перчатках.

Наверх поднимается командир. Он чертыхается на погоду и затем говорит:

– Посматривайте, парни, посматривайте! Скверное здесь местечко!

Вдруг он кричит на впередсмотрящего по правому борту:

– Приятель, не болтайтесь как тряпка на ветру! Тверже стоять! – И немного погодя: – Кто не переносит моря, все равно должен терпеть. Только так постепенно снова встанете на ноги!

Командир отдает распоряжение о контрольном погружении в восемнадцать тридцать. После длительной стоянки в верфи подлодка должна была впервые уйти под воду и точно уравновешена, чтобы при срочном погружении не пришлось принимать, а потом откачивать слишком много балласта. Кроме того, одновременно следовало проверить, в порядке ли все вентили и задрайки.

Маневр начинается командой «Рубку к погружению!». Зенитная установка исчезает в утробе лодки. Трое сигнальщиков и вахтенный офицер пока остаются на мостике.

Приказы, рапорты, звонки телеграфа. Вот на корме заглушили и отключили дизеля. Электродвигатели подключены к гребным валам, и контроллер установлен на максимальную ступень. Одновременно с остановкой двигателей заглушены большие, выходящие за борт патрубки – выхлопные трубы и воздухозаборники. Из дизельного отсека в центральный пост докладывают о готовности к погружению. Носовой отсек также подает сигнал о готовности. Сигнальщики уже спустились. Я, заглядывая в шахту ходовой рубки снизу вверх, вижу, как вахтенный офицер лихорадочно крутит маховичок, герметично прижимающий верхний рубочный люк на свое место.

– Приготовиться к погружению, – приказывает стармех.

Люди у приводов открывающих клапанов вентиляции воздушных цистерн балластных отсеков сразу вслед за механиком рапортуют:

– Первый!

– Третий по обоим бортам!

– Пятый!

– Пятый готов!

Звучит как заклинание.

– Кингстоны и клапаны вентиляции готовы к открытию, – сообщает стармех наверх.

– Принять балласт! – следует команда сверху.

– Принять балласт! – повторяет стармех своим людям.

Вахтенные центропоста рывком открывают клапаны вентиляции и захлопки кингстонов. Воздух, придававший плавучесть лодке, с ревом вырывается из балластных отсеков. Рычаг рулей глубины устанавливает передние горизонтальные рули до упора вниз, а кормовые на десять градусов. Подлодка наклоняется и заметно тяжелеет, стрелка глубиномера медленно движется по делениям шкалы. Раздается еще один грозный удар волны по рубке, затем шум моря внезапно обрывается. Ходовая рубка погрузилась.

Давящая тишина – ни одного удара волной, ни вздоха дизелей. Радио замолкло. Радиоволны не проникают на глубину, жужжание вентиляторов тоже приостановилось.

Я внимателен, от меня не ускользает ничто. Кто знает, возможно, когда-нибудь от меня что-то будет зависеть, тогда мне нужно будет знать, за что хвататься.

Стармех приказывает:

– Носовые вверх на десять, кормовые на пятнадцать градусов!

Дифферент на нос прекратился. Поток от винтов давит на переложенные вверх горизонтальные рули и дает медленный дифферент на корму. Последние пузыри воздуха, задержавшиеся в углах балластных цистерн и способные придать лодке нежелательную плавучесть, выдавливаются из цистерн.

Стармех докладывает командиру:

– Подлодка выровнена! Дифферент – ноль.

Командир приказывает:

– Клапаны вентиляции закрыть!

Тарелки клапана вентиляции, установленные сверху на балластных цистернах, задраиваются с центропоста с помощью маховиков и рычажных механизмов.

– Держать глубину тридцать метров, осмотреться в отсеках! – приказывает командир. Он припал к штурманскому столику, опершись о него локтями.

Стармех стоит за спинами обоих рулевых-горизонтальщиков – перед глубиномером, указателями крена, дифферента, водомерными стеклами, разнообразными шкалами и циферблатами манометров.

Стрелка глубиномера бежит. Пятнадцать метров, двадцать, двадцать пять метров.

Теперь слышно лишь слабое жужжание электродвигателей, словно откуда-то издалека. Где-то в трюме раздается звонкая капель сочащейся воды. Стармех вслушивается, встает на ящик с картами и, подсвечивая фонариком, обследует пространство между трубопроводами и левым бортом. Но тут звук капель прекращается сам по себе.

– Порядок, – бормочет механик.

Словно дрожь озноба пробегает по всей лодке.

Старик кажется совершенно безучастным. Он, казалось, уставился в пустоту, однако краем глаза бросает быстрые взгляды то туда, то сюда.

Стрелка манометра приближается к тридцати, ход ее все замедляется. Наконец, она замирает. Подлодка больше не проваливается, она парит как цеппелин. Однако ясно ощущается, что у нее все еще дифферент на корму. Хотя она уже не всплывает и не погружается, но все еще не лежит на ровном киле.

Стармех начинает дифферентовку:

– Принять сто литров в носовую цистерну!

Вахтенный центропоста Турбо сразу же начинает откручивать какой-то вентиль под шахтой перископа.

Стармех снова перекладывает горизонтальные рули. Теперь лодка подвсплывает без продувки. Нехотя стрелка глубиномера ползет по шкале назад. Заданная глубина достигается исключительно рулями глубины и винтами – динамически.

Механик время от времени командует рулевыми-горизонтальщиками. Наконец раздается и приказ командира:

– На перископную глубину!

Рывком он отрывается от штурманского столика и тяжело карабкается в рубку.

– Носовые двадцать, кормовые пять! – командует стармех.

Вот водяной столб Папенберга начинает медленно падать. Стар-мех наклоняется туловищем вбок и, откинув назад голову, докладывает в рубку:

– Перископ вышел!

Каждый подъем или падение водяного столба в глубиномере Папенберга означает подвсплытие или погружение подлодки. Рулевые своевременным переложением горизонтальных рулей должны противодействовать ее тенденции к всплытию или нырянию, как только это станет заметно по водомерному стеклу, иначе будет уже поздно: перископ либо выскочит слишком высоко из воды и при атаке выдаст подлодку противнику, либо нырнет под воду и в решающий момент командир ничего не увидит.

Стармех все это время не спускает глаз с Папенберга. Взгляд обоих рулевых также прикован к водному столбу. Он почти не колеблется. В лодке абсолютная тишина. Лишь время от времени тихое жужжание, когда начинает работать электромотор перископа, с помощью которого командир поднимает или опускает перископ.

– Приготовиться вахте на мостик! В непромокаемой одежде! – раздается теперь сверху голос командира.

Вахтенные подвязывают под подбородком зюйдвестки и натягивают непромокаемую одежду. Затем собираются под рубочным люком.

– Приготовиться к всплытию! – приказывает командир.

В корме дизелисты подкачивают соляр, чтобы можно было сразу запустить дизели.

– Всплываем! – поступает команда сверху.

Стармех перекладывает носовой руль глубины до упора вверх, а кормовой до отметки пять. Затем командует:

– Продуть балласт!

С пронзительным шипением сжатый воздух устремляется в балластные цистерны.

– Выравнять давление! – приказывает командир.

Неожиданно у меня закладывает уши: выравнялось избыточное давление. Оно возникло сразу после принятия балласта, когда из цистерн срочного погружения был стравлен воздух. Теперь оно вы-равнялось благодаря открытию впускных и выпускных вентилей дизеля, забортных дизельных воздуховодов. И вот поток свежего воздуха устремляется в лодку: рубочный люк отдраен. Вентиляторы включены и жадно всасывают чистый воздух внутрь.

Следует серия команд в машинное отделение:

– Левый дизель к запуску!

– Левый электродвигатель – стоп! Переключить!

– Левая машина – малый вперед!

Цистерны срочного погружения еще продуты не полностью. После этого следует приказ командира:

– Продувка дизелями!

Теперь выхлопные газы дизелей продувают балластные цистерны. Это экономит сжатый воздух. И еще одно преимущество этого метода: маслянистый выхлоп предотвращает коррозию.

Балластные цистерны продуваются одна за другой. Стармеху поступает доклад, который он сразу же передает наверх:

– Первая и пятая продуты!

Командир с ходового мостика наблюдает за воздушными пузырями, которые должны возникать по обоим бортам лодки, если правильно продуты балластные отсеки. Через некоторое время он кричит вниз:

– Все продуто! От поста погружения отойти!

Подлодка снова готова к надводному ходу.

Командир приказывает:

– Правый дизель – к запуску! Правый электромотор – стоп! Переключить! Правый дизель – малый вперед!

Механик поднимается, пожимает плечами, потягивается всеми членами и лукаво взглядывает на меня:

– Ну как?

Я лишь согласно киваю и, как нокаутированный боксер, падаю на мешок с картофелем, прислоненный к ящику с картами. Стармех хватает полную пригоршню слив из ящика, стоящего рядом со штурманским столиком, открытым к услугам каждого, и сует их мне:

– Подкрепись духовно! Тут тебе не пассажирский лайнер.

Когда Старик исчез, стармех приглушенным голосом произносит:

– Сегодня точно еще повеселимся. Старик называет это «размять старые косточки». От него ничто не ускользает. У него под контролем каждый человек. Стоит кому-нибудь замешкаться, и учебные тревоги следуют одна за другой.


На штурманском столике под целлулоидом расстелена морская карта. Еще один лист, с полоской побережья. Территория за чертой побережья пустынна, словно необитаема: ни дорог, ни поселений – морская карта! Земля за береговой линией для мореплавателя не имеет значения. В лучшем случае несколько точек пеленгования и маяки с их координатами. Но зато помечены все мели и банки в устьях рек. Карандашная линия чертит зигзаг от Сен-Назера. На ней крестик: место нашего последнего взятия пеленга по суше.

Наш генеральный курс – триста градусов. Но я постоянно слышу команды рулевым на вертикальном руле. Из-за опасности нападения подводных лодок мы не можем идти прямым курсом.

В центральном посту подвахтенный из машинного отделения болтает с вахтенным центропоста Турбо, спасшим рыжую бороду во время отдыха на берегу и теперь напоминающим Рюбецаля:

– Любопытно, куда попремся мы на этот раз.

– Похоже, в Исландию!

– Не-е, как пить дать – на юг! Долгая прогулка по югам. Не зря же мы прихватили целую кучу всякого барахла.

– Это еще ни о чем не говорит. Хотя какая разница, верно? Ни там, ни тут на берег не сойдешь и никого не трахнешь.

Турбо уже давно на борту. С высокомерием многоопытного морехода он кривит уголок рта, спрятанный в зарослях бороды, покровительственно хлопает собеседника по плечу, объясняя ему:

– Мыс Гаттерас в лунном свете или Исландия в тумане – для военного моряка дело привычное!


Еще до ужина командир приказывает сделать контрольное глубоководное погружение. Он хочет знать, будут ли герметичны забортные задрайки и на большой глубине.

Подлодки серии VII–C прошли испытания на глубинах до девяноста метров. Но поскольку воздействие глубинных бомб тем слабее, чем глубже они взрываются, подлодкам, чтобы уйти от бомбежки, нередко приходилось опускаться значительно глубже. Какую глубину на самом деле выдерживает прочный корпус, то есть какова максимальная глубина погружения, кто знает? Те, кто навсегда ушел на глубину, уже не смогут дать отчет, а те, кто побывал на очень большой глубине и вернулся, не были уверены, действительно ли они достигли предельных параметров погружения. На какой именно глубине подлодку раздавливает толща воды – такое команда познает лишь однажды.

Серия утренних команд на погружение повторяется. Но мы не останавливаемся на тридцати метрах, а проваливаемся все глубже и глубже. На подлодке царит мертвая тишина.

Вдруг раздается резкий звук, бьющий по перепонкам ужасающе пронзительный шум. Я натыкаюсь на взгляды людей, охваченных ужасом. Но Старик не предпринимает никаких действий, чтобы прекратить наклонное падение.

Стрелка манометра остановилась на отметке сто пятьдесят метров.

Снова резкий звук, смешавшийся с глухим царапающим скрежетом.

– Да, здесь далеко не идиллическое местечко, – бормочет механик. Он втянул щеки и бросает вопросительные взгляды на командира.

– Это лодка обязана выдержать, – лаконично замечает Старик.

Тогда я понимаю, что днище лодки скребет по каменистому дну.

– Игра на нервах, – зло шипит стармех.

Безобразный скрежет не прекращается.

– Корпус-то прочный, выдержит… А вот винты и руль… – ворчит стармех приглушенным голосом.

Старик делает вид, что ничего не слышит.

Слава богу, скрежет и визг прекращаются. Лицо стармеха посерело.

– Звук как у трамвая на повороте, – говорит второй вахтенный офицер.

Старик как снисходительный наставник поясняет:

– В воде звук усиливается в пять раз. Потому много шума из ничего.

Старший механик шумно вздыхает, как спасенный утопающий, делает первый вздох. Старик одаривает его заинтересованным взглядом психиатра, затем сообщает:

– На сегодня довольно, всплываем!

Покатилась монотонная вереница команд к всплытию. Стрелка глубиномера бежит по шкале назад.

В голове моей прокручивается кинопленка о всплытии подлодки. Камера для подводных съемок была укреплена на растяжках антенны и направлена на ходовую рубку. Сначала блеклый рассеянный полумрак, темная масса по центру, которая быстро превращается в вертикально парящую в воде бочку со столбом поверх нее. Когда контуры становятся резче, бочка превращается в ограждение боевой рубки подводной лодки с поднятым перископом. Над ней появилось светлое танцующее пятно, быстро движущееся, потом возникает кипящий поток воздушных пузырьков, разрывающий пляшущее пятно. Вдруг вспыхнул свет, и позади рубки лодки, с которой шумными потоками стекала вода, справа и слева запрыгало небо. Камера приблизилась на расстояние ладони к защитному козырьку, и ее мгновенно окатывает водяными брызгами.

Командир и вахтенные выскакивают наверх. Я следую за ними и получаю место за «корытом», в «зимнем саду». Здесь, вокруг счетверенной зенитной установки много места. Сквозь поперечины леерно-го ограждения «зимнего сада» я могу смотреть отвесно вниз. Хотя мы идем экономичным ходом, вода бурно кипит и пенится. Всплывают мириады белых пузырьков, пенные струи сплетаются, чтобы снова быстро разбежаться. Я чувствую себя в совершенном одиночестве. Один на стальном плоту. Тугой ветер обдувает меня, сталь под ногами вибрирует мелкой дрожью. Мимо по воде постоянно проносятся все новые и новые узоры. Мне приходится отводить взгляд, чтобы не закружилась голова.

Вдруг за спиной я слышу тихий, нерешительный голос Старика:

– Красиво, да?

Затем слышится его привычное неуклюжее топтание на месте. «Размять ноги» – называет он это.

Я взглядываю на низкое солнце, пробивающееся в разрывах облаков.

– Увеселительная прогулка в разгар войны! Лучше не пожелаешь!

Тогда Старик оглядывает носовую часть и говорит:

– Самое остойчивое судно, которое существует, – судно с большим радиусом действия!

Затем мы оба снова смотрим за корму, на след судна в море.

– Эх, струя нашей лодки! – говорит Старик. – Отличный пример бренности: вот она перед глазами – и уже нет ее. – Я не отваживаюсь посмотреть на Старика. «Филозоф», – с иронией говаривал он, слыша подобные глубокомысленные речи от других. Но он продолжил свои размышления дальше: – Да, добрая матушка-земля все же слишком уж тактичная дама. Она скорее водит нас за нос.

Я лишь предостерегающе цокаю языком:

– Тсс!

Но Старика уже ничто не может сдержать.

– Конечно, понятно: она позволяет нам вообразить, будто мы, люди, увековечили себя на ней, вырезая на камнях знаки, оставляя памятники. А ведь для этого она дала нам больше времени, чем водная стихия. Два тысячелетия, не меньше.

Я был сильно смущен.

– Зато на флоте славные ясные отношения. – Все, что мне приходит в голову сказать.

– Вот именно, – говорит Старик и ухмыляется мне в лицо.


Моя первая ночь на борту: я пытаюсь себя внутренне утомить, чтобы прогнать все мысли. Волны дремоты накатывают, на некоторое время уносят меня с собой, но стоит начать по-настоящему погружаться в сон, как он бежит прочь от меня. Сплю я или бодрствую? Духота в отсеке! Вонь солярки! Вся лодка дрожит мелкой дрожью: ритм двигателей передается каждой заклепке.

Возбуждение последних часов разгоняет сон.

Дизеля гудят всю ночь. Каждая смена вахты пугает меня. Когда люк водонепроницаемой переборки отворяется или с треском захлопывается, тревожный сон снова покидает меня.


Насколько здесь иное пробуждение, нежели на обычных судах: вместо иллюминаторов, за которыми пенится море, тут во всех помещениях лишь режущий свет ламп.

Тяжелая голова, налитая свинцом от дизельных выхлопов. Уже с полчаса по нервам бьет слишком громкая радиомузыка судовой трансляции.

Под собой я вижу две выгнутых спины, но совершенно никакого пространства, куда поставить свои ноги. Если я захотел бы сейчас вылезти из койки, мне пришлось бы встать между двух наполовину опустошенных тарелок и размоченных в кофе кусков белого хлеба. Весь столик липкий и грязный. Вид бледно-желтой яичницы вызывает у меня отвращение.

Из машинного отделения несет выхлопной гарью.

– Эй, парень, задрай переборку, черт побери!

Радист-маат Хинрих с упреком посмотрел на подволок. Обнаружив меня, он пялится еще полусонными глазами, словно я привидение.

– Ну-ка, кто-нибудь, выметайтесь из этого гадючника! – командует электрик-маат Пильгрим.

Мне бы следовало выбраться из койки пораньше! А теперь уже ничего не стоит угодить в чей-нибудь завтрак! Я откидываюсь обратно и слышу:

– Убери свою жирную задницу!

– Эта яичница словно детский понос! От такой порошковой жратвы меня с души воротит!

– А ты, видно, собираешься разводить несушек в центральном посту?

Картина того, как в центропосту на приемном коллекторе сидят белые леггорны, развеселила меня. Перед моими глазами сразу отчетливо предстали палубные плиты, засыпанные их белесовато-зеленым пометом, летающий пух, а в ушах зазвучало глупое квохтанье. Еще ребенком я прикоснуться не мог к курице. Да и сейчас не переносил их. Запах пера ошпаренной курицы, бледно-желтая пупырчатая кожица, жирные ножки…

– А в трюме можно держать уток – мелкий сорт. Мы бы кормили их своими зелеными соплями.

– Фу-ты, старая свинья!

– Ну, ну, прямо уж и свинья! Подумай, как они будут радоваться: каждое утро жирная кормежка – разве это не рациональное применение? Свежачок для любимых животных.

Мне пришлось сглотнуть, чтобы подавить тошноту.

– Заткнитесь, грязные свиньи!

Некоторое время слышу лишь смачное чавканье и хлюпанье. Но затем доносится глухой звук утробной отрыжки, заканчивающийся на высокой ноте, словно содержимое рвалось наружу.

– Вот теперь порядок!

– Ты испортил людям аппетит, засранец!

А динамики уже орут на всю лодку:

Я Лилли, Лилли из Найанки.Есть в Камеруне городокУ полноводной Танки…

Динамики можно лишь приглушить, но нельзя выключить совсем, ведь они служат для трансляции команд. Так что мне приходится отдаться на произвол радиста, который орудует проигрывателем в своем отсеке. Лилли явно пришлась ему по душе. Пластинка за сегодняшнее утро крутится уже второй раз.

Меня угнетает сознание того, что сейчас, собственно говоря, еще где-то между четырьмя и пятью часами утра. Для упрощения расчетов при радиообмене мы живем по германскому летнему времени. Кроме того, мы ушли от нулевого меридиана так далеко на запад, что между летним временем нашего истинного местоположения и временем на борту разница возросла более чем на час. В принципе совершенно не важно, откуда вести отсчет начала суток: как днем, так и ночью здесь, внутри подлодки, горит электрический свет, и смена вахтенных и подвахтенных происходит через разные интервалы, независимо от времени суток.

Пора и мне вылезать из-под одеяла! Я говорю «Извините!» и свешиваю ноги между двоими людьми, сидевшими на койке подо мной.

– Добро всегда спускается сверху! – слышу я Пильгрима.

Пока ищу свои башмаки, которые для надежности засунул между двух труб, я веду утреннюю беседу с маатом центропоста, сидящим вплотную ко мне на откидном стульчике.

– Как обстановка?

– Comme si – comme зa[13], господин лейтенант!

– Барометр?

– Поднимается!

Осторожно выбираю шерстинки одеяла из двухдневной щетины. Расческа, которой я причесываюсь, моментально становится черной. Мои волосы, словно фильтр, впитали твердые частицы выхлопной гари.

Из шкафчика выуживаю полотенце и мыло. Мне очень хотелось умыться в гальюне, но, заглянув в сферический люк водонепроницаемой переборки, я вижу, что сейчас это невозможно: горит красная лампочка. Что ж, пока протрем глаза и засунем зубную щетку и мыло в карманы штанов – до лучших времен.

Лампочку приладил стармех. Она загорается, как только изнутри туалета задвижку передвигают в положение «Занято». Одно из маленьких приятных усовершенствований, облегчающих тяжелый повседневный быт, поскольку теперь нет необходимости по узким проходам пробираться в неведении из одного конца лодки в другой, чтобы оказаться перед запертой дверью.

Покидая отсек унтер-офицеров, слышу, как Пильгрим возвещает: «Блажен, кто может поутру сходить без промедленья. Тому и пища по нутру, и жизнь приносит наслажденье!» У меня тут же забурчало в животе. Я прибегаю к методу Куэ: «У меня все спокойно! Мой желудок в порядке! В моем животе спокойствие и тишина!»

Стармех возвращается с утреннего осмотра машинного отсека с выпачканными маслом, протертыми лишь ветошью, руками. Первого вахтенного офицера не видно, второго механика тоже. Командир как раз умывается. У второго вахтенного еще не закончилась вахта.

Кок встал еще в шесть. К блеклой порошковой болтунье, поданной на стол холодной, добавляется масло, хлеб и черный кофе, называемый «негритянским потом». Против «негритянского пота» мой желудок решительно восстает: бурчание и протест в кишечнике становятся все явственнее. Я кошу глазом, когда же наконец освободится гальюн.

– Нет аппетита? – осведомляется стармех.

– А, сам не знаю, эта бурда нисколько меня не вдохновляет!

– Вам нужно почистить зубы, может, станет легче, – произносит стармех с набитым ртом.

Из своего отсека появляется командир со следами зубной пасты и влаги на потемневшей бороде.

– Доброе утро, господа неумытые морские волки. – Он протискивается в свой угол и вперяется взглядом в пустоту.

Никто не решается что-нибудь сказать.

Наконец Старик спрашивает о девизе дня.

– Procul negotiis, – предлагает механик и сразу же переводит, чтобы никого не поставить в неловкое положение: – Долой дела!

Командир кивает:

– Учено, учено, замечательно!

Динамики ревут припев:

Я счастлива, мне хорошо,И я признаюсь, отчего…

В подлодке начинается оживленное утреннее движение. Каждые две минуты кому-то нужно пробираться через офицерский отсек с кормы в нос, а кому-то требовалось пройти из носа в корму. Поскольку я сидел на откидном стульчике в самом проходе, мне приходилось поминутно вставать. Дела в моем кишечнике приняли уже серьезный оборот.

Черт бы его побрал, думаю я, когда же выйдет этот идиот, который там засел? Да когда же он выметется?!

Вероятно, не было бы никаких проблем, если бы потребность в туалете распределялась равномерно. Если бы не существовало такого часа пик, как этот утренний час. В полночь посещаемость гальюна также велика, поскольку одновременно сменяются ходовая вахта и команда машинного отделения. Одновременно восьмерым сразу требовалось в гальюн. В прошлую ночь последние ждущие корчились в центральном посту, как будто получили пинок в живот.

Наконец дверь в гальюн открывается. Первый вахтенный офицер! Я в мгновение ока хватаю свои вещи и почти вырываю дверцу из его рук. В гальюне над небольшим умывальником есть кран и с пресной водой. Пресная вода, которая и без того предназначается исключительно для чистки зубов и протирания по-кошачьи лица мокрой тряпочкой, не течет. Умываюсь забортной водой и с трудом добиваюсь пены с помощью специального мыла, лежащего на полочке. Остерегаюсь полоскать рот соленой водой. Когда я вновь появляюсь в офицерской кают-компании, все всё еще сидят за столом, молча по примеру командира.

Из репродуктора томный голосок вопрошает:

Любишь ли меня?Еще вчера ты сказал мне «нет»…

Стармех шумно вздыхает и закатывает глаза, как бездарный комедиант.

1...45678...13
bannerbanner