
Полная версия:
Подлодка
Номер первый зорко следит, чтобы все выполнялось тщательно: при охоте ничто не должно громыхать. Первый вахтенный офицер еще раз проверяет все. Потом докладывает командиру:
– Верхняя палуба к погружению готова!
Командир приказывает увеличить ход. Под решетками палубы вскипает пена, и брызги разбиваются о ходовую рубку.
Скалистый берег отступает. Темные тени все еще держатся в его ущельях. Зенитные батареи так хорошо замаскированы, что я с трудом обнаруживаю их даже с помощью бинокля.
Два дозорных судна, переоборудованные рыболовецкие сейнеры, теперь конвоируют нас, прикрывая от авиации.
Через некоторое время в голове становится тральщик, чтобы обезопасить нас от мин, большой корабль с камуфляжной окраской, забитый бочками и другими плавучими предметами. Его верхняя палуба ощерилась множеством зенитных установок.
– Вот работенка, – говорит старший штурман, – они стоят на таких штуках вроде трамплинов, чтобы не переломать себе кости, если вдруг наскочат на мину. Каждый день одно и то же: из гавани – в гавань, из гавани – в гавань, нет уж, спасибо!
Наша лодка точно держится в широкой пенящейся кильватерной струе тральщика.
Нахожу биноклем углубленную бухту Ла-Боле: лента лепящихся друг к другу игрушечных домиков. Затем я поворачиваюсь на корму: Сен-Назер теперь тонкая полоска, над которой выделяются только краны, словно задранные в небо иголки.
– Сложный фарватер, кругом лежат всякие обломки – вон верхушки мачт! Транспорт потопили штурмовики, бомба попала прямо в дымовую трубу. В отлив он обнажается… Вон еще затонувшее судно! Эта штука перед ним – сигнальный буй!
Когда северный берег поймы стал уже почти неразличим, старший штурман приказывает поднять дальномер. Он устанавливает прибор на защитный козырек и склоняется над ним.
– Эй, Якоб, посторонись немного!
Сигнальщик, наблюдающий за кормой по правому борту, отходит в сторонку.
– Что вы там пеленгуете? – спрашивает командир.
– Вон тот шпиль церкви – его уже едва видно – и вершину скалы по правому борту!
Старший штурман тщательно наводит, затем считывает данные и передает их вниз.
– Последний пеленг по суше, – докладывает он.
У нас нет порта назначения. Наша следующая цель, которая гонит нас прочь с базы в просторы океана, – обозначенная двумя цифрами позиция в центре Атлантики.
Оперативный отдел командующего подводным флотом разбил морское пространство на мозаику подобных небольших оперативных квадратов. Это облегчает поддержание связи, однако мне, привыкшему к обычным координатам, мешает навскидку определить по карте наше местоположение.
В одиннадцать часов конвой отпустили. Дозорные корабли быстро отваливают. Тральщик описывает широкую дугу, развешивая по небу рваное, широкое полотнище черного дыма. Последний семафор с тральщика на подлодку.
Теперь старший штурман решительно наклоняется вперед всем телом, подносит бинокль к глазам и опирается локтями на ограждение рубки.
– Ну, Крихбаум, вот и опять! – говорит командир и скрывается в ходовой рубке.
Теперь лодка на своем курсе одна.
Один из сигнальщиков дотягивается до цветов в воздухозаборнике и выбрасывает их за борт. Они быстро исчезают в бурлящей струе за кормой.
Я вытягиваюсь, чтобы оглядеть лодку через ограждение рубки с носа до кормы.
Крупная зыбь идет нам навстречу. Нос снова и снова зарывается и вспарывает море словно лемех. Каждый раз вода, пенясь, взметается вверх, и колючие брызги, шипя, перелетают через рубку. Облизав губы, чувствую вкус Атлантики: солоно.
На голубом небосводе висит пара слоистых облаков, словно хлопья взбитого белка. Нос зарывается, выныривает, снова окунается, и вся палуба на несколько минут покрывается кипящей пеной. В водяной пыли солнце высвечивает цвета спектра, над палубой переливаются небольшие радуги.
Теперь море уже не бутылочно-зеленое, а темно-синее. Зыбь, белые полосы пены, словно мраморные прожилки, беспорядочно пробегают по синей поверхности. Когда на солнце на мгновение набегает облако, вода становится как темно-синие чернила.
За кормой широкая дорога молочно-белой воды: кильватерная струя, веером отбрасываемая нами, встречается с зыбью и сшибается с ней, высоко взметая белую гриву пены. Докуда хватает взгляд, сплетаются искрящиеся белые косы.
Уперев ноги в кронштейн перископа, я еще немного высовываюсь из ходовой рубки и отклоняюсь назад, опершись руками о леер ограждения. Чайки со сложенными крыльями носятся вокруг лодки, разглядывая нас остекленевшими глазами.
Рев дизелей все время меняется: он спадает, когда выхлопные патрубки, расположенные по бортам подлодки, погружаются в воду, и нарастает, как только они выныривают и выхлоп дизелей происходит беспрепятственно.
Командир снова поднимается наверх, сощуривается и прикладывает к глазам бинокль.
Впереди над самой водой, будто клок серой шерсти, висит облако. Командир пристально разглядывает его. Он так ловко пружинит ногами в такт движениям лодки, что ему не нужно держаться руками.
– Пора приниматься и за дело!
Командир приказывает увеличить ход и идти зигзагом. При каждой смене курса лодка ложится на борт. Кильватерная струя сначала выгибается направо, затем налево.
– Следить за появлением бурунов – район ненадежный! – И обращаясь ко мне: – Господа из конкурирующей фирмы обычно подстерегают нас здесь. Они ведь точно знают, когда мы выходим. Фокус – его им выполнить проще простого: они узнают от рабочих на верфи, уборщиц и шлюх, да и, в конце концов, могут просто наблюдать, когда мы выходим из шлюза.
Все чаще командир недоверчиво оглядывает небо. Со лбом в гармошку, со сморщенным носом, он нетерпеливо переминается с ноги на ногу.
– Здесь в любой момент можно ждать атаки самолетов! Они все больше наглеют!
Облака постепенно сгущаются. Теперь редко то там, то здесь проглядывают клочки голубого неба. Солнечный диск вспыхивает на краткие мгновения.
– Очень ненадежный, – повторяет Старик и бормочет из-под бинокля: – Лучше спуститься вниз… чтобы как можно меньше людей было наверху в случае срочного погружения.
Это касается меня. Я исчезаю из рубки.
Моя койка в помещении унтер-офицеров. Это место оказалось самым неуютным на борту. По нему чаще всего бегают. Кому нужно на камбуз, к дизелям или в отсек электродвигателей – все проходят здесь. При каждой смене вахты сменившиеся вахтенные дизелисты пробираются через это помещение с кормы, а новая вахта из центропоста. Каждый раз по шесть человек. И бачковым приходится продираться сквозь наше помещение с мисками и полными бачками. В действительности это не что иное, как узкий коридор с четырьмя койками справа и четырьмя койками слева. Прямо на проходе стоит намертво принайтовленный бак[11], столешница которого по бокам складывается вниз, как плоскости самолета на авианосце. Места с обеих сторон так мало, что мааты[12]во время еды вынуждены сидеть на нижних койках, вжав голову. Чтобы поставить табуретки, уже не хватает места. Когда во время обеда кому-то нужно пройти из машинного отделения в центральный пост или из центрального в машинное, всякий раз вспыхивает злая перебранка.
Хотя прием пищи маатов устроен так, чтобы еда в носовом помещении, у фельдфебелей и за офицерским столом к тому времени, когда они садятся за бак, уже была окончена, то есть бачковым носового отсека уже больше не нужно идти на камбуз. Но все равно постоянно возникают помехи. Мое счастье, что мне не нужно питаться с унтер-офицерами. Для меня накрывают за офицерским столом.
На некоторых из коек спят по двое маатов. Я счастливый обладатель персональной койки.
Подвахтенные мааты еще должны устроиться в своих склепах. Двум дизелистам нужно в корму. Сразу же возникает давка. Мой бортик у койки, своего рода алюминиевая лесенка, откинут вниз и тоже мешает.
На моей койке еще лежат банки с консервами, упаковка с меховыми жилетами и хлеб. Подходит человек с непромокаемой одеждой, кожаной курткой, рыбацкими сапогами и спасательным жилетом. Совершенно новая, чудесная, тяжелая штука. На утепленной кожаной куртке еще ни одного залома. Сапоги на фетровой подкладке; но они достаточно просторны, чтобы надевать их на толстый носок.
Спасательное средство в темно-коричневой парусиновой сумке на «молнии». С иголочки, новое.
– Чистая декорация, – считает маат центропоста, – годится скорее только для Балтики!
– Зато вполне годится, когда дизеля навоняют, – говорит большой черноволосый парень с кустистыми бровями – Френссен, маат дизельного отделения. И все-таки спасательное средство имеет ценность в виде спасательного жилета. Стоит лишь слегка повернуть штуцер, как из маленького стального баллона сразу пойдет кислород.
Я кладу коричневую сумку в ногах. Для моего барахла есть крохотный шкафчик, недостаточный даже для того, чтобы поместить вещи первой необходимости. Потому пишущую машинку и фотокамеру я укладываю на койку между слегка сдвинутым матрасом и переборкой. Для меня самого остается места не больше, чем в подогнанном по росту футляре. До обеда мне еще хочется осмотреться, и через центральный пост я отправляюсь в нос.
Помимо маатов, у которых койки в унтер-офицерском помещении, все другие члены экипажа – включая командира и офицеров – ютятся в носовой части. Командир обитает прямо сразу за водонепроницаемой сферической переборкой центропоста. За зеленой шторой – койка, пара шкафчиков на переборке и у подволока и очень маленький письменный столик, собственно, доска для письма – вот и все. И командир должен всегда быть наготове. Отдельных кают по обеим сторонам коридора, как это водится на надводных кораблях, здесь нет ни у кого. Помещение командира – ближайшее к центральному посту. Радиорубка и пост акустика прямо напротив него.
За ними – далее вперед – офицерская кают-компания, которая одновременно служит и жилым помещением для стармеха, его помощника, нашего второго механика, для первого и второго вахтенных офицеров.
Матрас, на котором за едой сидят командир со стармехом, собственно и есть спальное место механика. Спальная вагонная лавка над ним, днем поднятая, – койка второго вахтенного офицера. Койки первого вахтенного офицера и второго механика – у противоположной переборки – самые завидные места, поскольку днем не убираются: первый вахтенный и второй механик в свободное от вахты время могут на них поваляться.
Принайтовленный к палубе бак задвигается из прохода к левому борту. Он рассчитан на четверых: командира, стармеха и двух вахтенных офицеров. Но мы будем сидеть вшестером. Помощник механика – номер пятый. Я – шестой.
В примыкающем помещении фельдфебелей, которое также отгорожено от офицерской каюты лишь шкафами, размещаются старший штурман Крихбаум, оба старших моториста Иоганн и Франц и боцман Берман. Под настилом расположена первая аккумуляторная яма, которая вместе с аккумуляторами второй ямы под помещением унтер-офицеров является нашим источником электроэнергии в подводном положении.
Носовой отсек отделен от помещения фельдфебелей обычной переборкой. Несмотря на пещерный вид, он больше всего заслуживает названия помещения. Точнее говоря, он – комбинация места хранения и подготовки торпед и одновременно боевого поста. Потому «носовой торпедный отсек» – самое точное обозначение. Здесь обитает большинство команды. По каждому борту располагается шесть коек, по две друг над другом. В них спят морские специалисты, «лорды», а также торпедисты, радисты и мотористы.
У мотористов, поскольку они стоят шестичасовую вахту, одна койка на двоих. У других, поскольку они несут вахту втроем, по две койки на трех человек. Ни у кого нет своей отдельной койки. Как только человек встает, поскольку начинается его вахта, освободившийся моряк ложится в его провонявшую потом берлогу. И, несмотря на это, коек не хватает: с подволока свешиваются еще четыре гамака.
Подвахтенные в них редко остаются непотревоженными: во время приема пищи вставать приходится всем. Верхние койки подвязывают, а нижние освобождаются, чтобы «лорды» могли сидеть на них. Когда требуется «зарядить» четыре носовых торпедных аппарата, помещение превращается в производственное: койки убираются, гамаки подвязываются.
Под высоко поднятым настилом палубы располагаются резервные подающие механизмы для носовых торпедных аппаратов. Пока они недозаряжены, теснота неизбежна. Таким образом, каждый торпедный залп означает бoльшую свободу для людей из носового отсека. Но носовое помещение дает своим обитателям хотя бы одно преимущество: здесь никто не бегает взад-вперед.
Правда, сейчас носовой отсек выглядит как разграбленный цейхгауз: повсюду кожаная амуниция, спасательные приспособления, пуловеры, мешки с картошкой, чайники, ведра, свернутые в бухту канаты, хлеб… Невозможно себе вообразить, что все это куда-то исчезнет, чтобы освободить пространство для двадцати одного матроса и единственного торпедиста-маата, который спит не в помещении для унтер-офицеров, а прямо здесь, на своем боевом посту.
Такое впечатление, что все, что еще не пристроено, стащили в носовой отсек.
Когда я вхожу, боцман как раз гонит двух матросов в нос:
– Живо, живо, ящик с салатом между торпедными аппаратами! Черт побери! Салат! Можно подумать, у нас тут огород!
Боцман демонстрирует мне ловкость в тесноте лодки как особый цирковой номер. Он держит себя так, словно теснота – его родная стихия.
– Один всегда заходит сюда за счет другого, – говорит он. – Возьмем хотя бы гальюн: их здесь два, но один нам приходится использовать под провиантскую. Это значит больше места для жратвы и меньше для говна! Но то и другое должно находиться в равновесии!
По всем отсекам под подволоком толстыми жгутами идут кабели и трубопроводы. Если открыть дверцу шкафчика, там снова обнаруживаются трубы, провода и вентили – будто дерево шкафчика всего лишь милый камуфляж технического хаоса.
В обед мы со вторым вахтенным сидим на складных стульях в проходе. Командир и стармех сидят на «кожаном диване», койке стармеха. Помощник механика и первый вахтенный офицер сидят с торцов бака.
Когда кому-то необходимо пройти, нам со вторым вахтенным приходится вставать или плотно прижиматься животом к баку и горбиться, чтобы человек мог пробраться через нас. Вскоре выяснилось: вставание еще не самое большое неудобство.
На командире совершенно истасканный пуловер неопределенного цвета. Свою серо-голубую рубашку он заменил на красную в клетку, воротник которой выпущен поверх пуловера. Пока вестовой обносит, он сидит со скрещенными руками, откинувшись глубоко назад в своем углу, и упорно рассматривает подволок, словно его ничто так не интересует, как текстура дерева.
Помощник стармеха – обер-лейтенант. Новичок на борту. После этого похода он должен заменить стармеха. Блондинистый северный немец с широким, несколько грубоватым лицом. За едой мне виден лишь его профиль. Он не поворачивается ни направо, ни налево и помалкивает.
Стармех сидит напротив меня. По сравнению с командиром он кажется еще худее и костлявее, чем есть на самом деле: острый нос с горбинкой, на котором отчетливо проступают кости. Гладко зачесанные назад черные волосы. Залысины имитируют лоб мыслителя. Очень темные глаза. Выступающие скулы и височные кости. Полные, резко очерченные губы, но твердый подбородок. Люди зовут его Распутиным, прежде всего потому, что он после каждого похода еще долгое время вдохновенно и терпеливо холит свою черную бородку клинышком, пока наконец не решается соскоблить ее и смыть вместе с мыльной пеной.
Стармех на борту с первого похода. Он здесь второй по важности человек, неограниченный повелитель всех механизмов. Его царство полностью отделено от сферы действия морских офицеров, он постоянно в центральном посту.
«Стармех – первоклассный, – сказал Старик, – он точно держится курса, если на то пошло. Он проделывает это с чувством. Новичок не способен на такое. У него нет на это особого нюха. Одних лишь знаний тут мало. Нужно чувствовать, как реагирует лодка, и принимать заранее меры, еще до того, как проявится тенденция. Опыт и интуиция! Это дано не каждому. Этому вряд ли научишься…» Такого стармеха, каким он сидит рядом со Стариком, с его узкими, необычайно подвижными руками, мечтательным взглядом, длинными, зачесанными назад волосами, я действительно могу представить кем угодно: крупье или игроком в кости, скрипачом или киноактером эпохи немого кино. По телосложению стармех может быть даже танцором. Вместо сапог он носит только легкие спортивные тапочки, вместо униформы подводника – своего рода тренировочный костюм. Он ловчее всех проскальзывает сквозь люки водонепроницаемых переборок. «Без мыла пролезет», – услышал я сегодня утром замечание маата центропоста ему вслед.
От Старика мне известно, что стармех, при всей его нервозности породистого скакуна, бесстрашный человек и вдобавок очень старателен. Во время стояния лодки в доке я редко видел его в офицерском казино флотилии. С утра до вечера он был на борту и входил в каждую мелочь.
– На этой подлодке нет ни одного болта, который затянули бы без надзора стармеха. Он не доверяет ни одному рабочему с верфи.
Второго вахтенного офицера из-за его маленького роста в экипаже зовут Садовым Гномиком. Как и Старика и стармеха, я знаю его уже давно.
Второй вахтенный такой же знающий специалист, что и стармех. Внешне у него всегда внимательное и слегка лукавое выражение лица. Стоит кому-либо заговорить с ним, на щеках у него появляются улыбчивые ямочки.
– Парень задними лапами крепко стоит на палубе, – говорит Старик. Он спит спокойно, когда второй несет вахту на мостике.
Первый вахтенный офицер только что проделал первый боевой поход. Пока лодка стояла на верфи, я почти не видел его в офицерском казино. В отличие от стармеха командир с ним и вторым вахтенным держится принужденно. Он либо подчеркнуто сдержан, либо преувеличенно дружелюбен.
В противоположность второму первый вахтенный офицер долговязый, бледный, бесцветный тип с неподвижным, сонным лицом. Ему недостает самосознания и уверенности. Зато он неестественно тороплив. Вскоре я понимаю: это безынициативный исполнитель без чувства юмора. Его ушные раковины удивительно слабо очерчены, мочки сросшиеся. Крылья носа прижаты. Вообще, все его лицо производит впечатление чего-то незавершенного. Кроме того, у него весьма неприятная манера бросать косые взгляды, не поворачивая при этом головы. Лишь когда Старик отпускает какую-нибудь шуточку, он снисходит до кислой улыбки.
– Если теперь мы пускаемся в море только с гимназистами и переростками из гитлерюгенда, дело наше табак, – как-то пробормотал Старик в баре «Руаяль», при этом явно подразумевая и первого вахтенного.
– Чашки! – приказывает командир и разливает всем чай. Горячему чайнику нет места на баке. Я вынужден зажать чайник между ног и тянуться к еде через него.
Черт, горячо! С трудом выдерживаю.
Командир цедит чай с явным наслаждением. Он еще глубже откидывается в угол и задирает одно колено так высоко, что оно упирается в край бака. Затем, слегка кивая, он переводит свой взгляд с одного на другого, совсем как благодушный отец, довольный своим семейством.
В его взгляде вспыхивают плутовские искорки. Рот расплывается. Второй вахтенный вынужден снова вставать. Я, разумеется, также, вместе с чайником, потому что коку нужно пройти через отсек в нос.
Кок – коренастый, низкорослый парень с шеей такой же ширины, что и голова. Сияющими глазами он доверчиво глядит на меня. Я подозреваю, что он идет через кают-компанию нарочно, чтобы выслушать похвалу за обед.
– Об этом спросите меня! – жуя, говорит Старик коку вслед.
Щелчок громкоговорителя. Раздается голос:
– Приготовиться первой вахте!
Первый вахтенный офицер поднимается и начинает обстоятельно готовиться. Старик с интересом следит, как тот влезает в громадные сапоги, чрезвычайно тщательно закутывает горло шарфом и напоследок, завернувшись в кожаную куртку на толстой подстежке, по всей форме докладывает о заступлении на вахту.
Чуть позднее приходит старший штурман, только что сменившийся с вахты, с покрасневшим от ветра лицом, и докладывает свое:
– Ветер норд-вест, тенденция дрейфа вправо, видимость хорошая, барометр тысяча три.
Затем поднимает нас с места, поскольку хочет переодеться в кают-компании фельдфебелей.
Старший штурман также на борту с самого момента вступления лодки в строй. Он никогда не был на других судах, служил только в подплаве.
Старший штурман не годился бы в актеры: мускулы на его лице были слишком малоподвижны. Оттого оно нередко кажется застывшей маской. Лишь темные глаза, глубоко посаженные в глазные впадины и занавешенные кустистыми бровями, были полны жизни. «Он способен и затылком видеть», – слышал я, как уважительно сказал о нем кто-то в носовом отсеке.
Понизив голос, чтобы не слышал стоявший рядом старший штурман, Старик говорит мне:
– Парень – мастер в счислении пути! Когда выдается плохая погода и мы целыми днями или даже неделями не наблюдаем ни звезд, ни солнца, он с удивительной точностью определяет местоположение нашего судна. Иногда я сам себя спрашиваю, как ему это удается. У него по горло дел на борту: начальник третьей вахты и вдобавок на нем все навигационное барахло и все заботы.
Вскоре после старшего штурмана в нос потребовалось боцману. Берман – неуклюжий парень, со здоровым румянцем на щеках. За ним, словно пример контраста между моряками и техническим персоналом, следует бледный, испитой старший моторист Иоганн.
– Страсти Христовы, – как называет его командир, – большой специалист. Просто влюблен в свои машины. Почти не бывает на ходовом мостике, типичный представитель преисподней.
Через пять минут трое из новой вахты через кают-компанию торопятся в корму.
Меня это уже больше не беспокоит, поскольку я, как только первый вахтенный офицер встал, сразу же пересел на его место.
– Этого вот зовут Арио, – поясняет стармех. – А последний, маленький – новичок… как его там… замена Беккеру. Уже успел схлопотать прозвище: Библиолюб; видимо, любит читать религиозные книжицы.
Вскоре через помещение проходит сменившаяся вахта. Стармех откидывается назад и монотонно продолжает:
– Бахман, по прозвищу Жиголо. Дизелист-кочегар. Еще одно недоразумение: кочегарить больше нечего, но традиции на флоте держатся дольше, чем старые суда… Хаген: электрик-кочегар – вот уж где совсем нечего топить. Этот турбинист, другой – матрос центрального поста. Отличные мальчики.
Затем в противоположном направлении проходит долговязый блондин.
– Хаккер, маат торпедного отделения – старший носового отсека.
– Замечательный парень, – говорит Старик, – однажды при сильном волнении полностью разобрал и отремонтировал дефектную торпеду из торпедного пенала верхней палубы. Разумеется, внутри лодки. Это был наш последний «угорь», и именно им мы задвинули под ватерлинию еще одному пароходу-десятитысячнику. Его пароходу, строго говоря. Скоро он получит свою «яичницу» – крест, – заслужил.
Следующий, проходящий через помещение, маленького роста. У него очень черные, тщательно зачесанные назад волосы. Смеющиеся глаза-щелки дерзко взглядывают на стармеха. На предплечье у него татуировка; я успеваю разглядеть матроса, обнимающего девушку на фоне красного солнца.
– Это Дунлоп. Торпедист. Подготовка торпед на борту. Большая гармоника в гидроакустическом посту – его.
Последним проходит старший моторист Франц. Стармех посылает ему вслед мрачный взгляд.
– Слишком уж быстро сдает, – Иоганн, второй, тот понадежнее.
Обед закончился, и я отправляюсь из кают-компании в унтер-офицерское помещение.
Боцман – ас в укладке грузов. Он распределил и закрепил провиант по всей лодке таким образом, чтобы не нарушился дифферент лодки; и, как он с гордостью объяснил мне, при этом скоропортящиеся продукты расположены ближе, чем провизия длительного хранения. Никто, кроме него, не знает, куда исчезло огромное количество провианта. На виду у всех остались только сухие колбасы, окорока и хлеб: колбасы свешиваются с подволока в центропосту, как в какой-нибудь коптильне. Свежий хлеб нашел приют в гамаках перед гидроакустическим постом и радиорубкой. Каждый раз, когда нужно пройти мимо радиорубки, приходится согнувшись пробираться под буханками хлеба.
Я пролезаю через люк второй водонепроницаемой переборки. Теперь моя койка свободна. Сумка с пожитками лежит в ногах. Я могу задернуть зеленые шторы над койкой и отгородиться от внешнего мира. Деревянная решетка с одной стороны, белый лак вверху, зеленые шторы с другой. Жизнь на подлодке доносится до меня лишь шумами и разговорами.
После полудня поднимаюсь на мостик. Второй офицер только что заступил на свою вахту. Море бутылочно-зеленого цвета. Совсем рядом с лодкой оно кажется почти черным. Воздух влажный, все небо заволакивается.
Когда я простоял некоторое время рядом со вторым вахтенным, он, не опуская бинокля, начинает говорить:

