
Полная версия:
Подлодка
– Страшно же ее глушили глубинными бомбами! – произносит стармех.
– Просто чудо еще, что они сумели прийти на разбомбленной лодке.
Командир направляется к бетонным ступенькам в сухой док. Ступеньки залиты мазутом, кабели в резиновой оплетке толстыми пучками змей сползают по лестнице.
Опять пламя сварки зашипело из темноты, выхватив из полумрака часть балластной цистерны. Еще дальше в доке теперь полыхают факелы сварки, отбрасывая неверный свет на всю лодку. Это непривычные глазу энергичные формы надводного корабля: от уплощенных бортов словно плавники вытягиваются носовые горизонтальные рули, в середине корпус корабля вспучивается. Толстые наросты выгибаются справа и слева от днища корабля – були с балластными цистернами. Они приварены к лодке словно подушка. Все округло-пузато: со всех сторон герметичное существо морских глубин, построенное по особым законам. Шпангоуты здесь – цельные кольца.
Со стороны носа движется стальная плита, открывая темную щель. Плита продолжает медленно отодвигаться, и становится видно огромное отверстие. Оно разевает зияющую пасть: наружная крышка торпедного аппарата.
Двое рабочих сквозь грохот пневматических молотков пытаются объясниться размашистыми жестами.
Крышка торпедного аппарата снова задвигается.
– Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Прочный корпус… отлично… все в порядке! – кричит Старик.
Я чувствую, как меня взяли за локоть. Стармех стоит рядом со мной, закинув голову. Он глядит вверх на днище подлодки.
– Впечатляет, верно?
Сверху наблюдает часовой с автоматом на плече.
Через штабель бревен перебираемся дальше вглубь. Уже отчетливо вырисовываются очертания лодки – вытянутого стального цилиндра. Он хранит в своих недрах дизеля, аккумуляторы и жилые отсеки экипажа. Этот стальной цилиндр со всеми своими внутренностями почти так же тяжел, как вытесняемая им вода. Это подлодка типа VII–C, как и наша. Я припоминаю: длина 67,1 метра. Ширина 6,2 метра. Водоизмещение в надводном положении 769 кубометров и 871 кубометр под водой – весьма незначительное различие: ведь у подлодки очень мало выступающих над водой надстроек. Осадка в надводном положении 4,8 метра – расчетная величина, поскольку в действительности осадка меняется. Такая осадка соответствует водоизмещению в 600 тонн в надводном положении.
Помимо нашего типа существуют еще подлодки серии II с надводным водоизмещением в 250 тонн и серии IX–C с надводным водоизмещением в 1000 тонн и 1232 тонны подводным. VII–C – лучшие боевые подлодки для операций в Атлантике. У них большая скорость погружения и высокая для лодок маневренность. Дальность плавания в подводном положении достигает 7900 морских миль при ходе в 10 узлов, 6500 миль при ходе в 12 узлов. В подводном положении – 80 миль при скорости 4 узла. Максимальная скорость 17,3 узла в надводном положении и 7,6 узла в подводном.
– Его долбанули в корму. Протаранил тонущий пароход! – кричит мне стармех в самое ухо.
Повсюду на штативах пылают юпитеры. Углубленные площадки усыпаны корабелами. Ничего страшного: речь идет о повреждениях легкого корпуса, а он ведь не предназначен для сжатия.
Собственно из самого цилиндрического тела лодки, прочного корпуса, можно увидеть только кусок в середине подлодки. К корме и носу прочный корпус облицован тонким легким корпусом, который вздувшуюся глубоководную рыбину, когда та всплывает на поверхность, выдает за глубоко сидящее надводное судно. По всей длине лодки в легком корпусе прорезаны отверстия (шпигаты) и клапаны вентиляции, чтобы при погружении вода могла заполнить пространство между собственно прочным и легким корпусом, иначе на глубине давление воды смяло бы тонкую оболочку, как картон.
С помощью бортовых цистерн плавучести, а также уравнительных цистерн совершенно точно регулируется вес лодки. Системой цистерн, расположенных частью снаружи, частью внутри прочного корпуса, подлодка в надводном положении может удерживаться в воде на надлежащем уровне. Топливные цистерны также расположены вне прочного корпуса.
На нижней стороне одной балластной цистерны я разглядел за-хлопку кингстонов, которые всегда открыты при плавании в подводном положении. Балластные цистерны удерживают подлодку на поверхности словно воздушные подушки. Когда через шпигаты, расположенные сверху на балластных цистернах, воздух выходит, вода снизу устремляется через открытые захлопки кингстонов. Плавучесть уменьшается, подлодка погружается.
Мой взгляд бродит по лодке: толстый нарост – цистерна для топлива. Отверстия в нем – заборники холодной забортной воды для охлаждения дизелей. Где-то здесь должны располагаться цистерны плавучести. Они так же герметичны, как и уравнительные цистерны.
Рабочий как сумасшедший колотит по паре заклепок.
Командир уже давно ушел на корму. Правой рукой он указывает вверх: гребные винты лодки полностью загорожены деревянными лесами.
– Их давно уже должны были убрать, – бормочет Старик.
– Гребной вал… получили… новые бакаутовые подшипники, – кричит стармех, – возможно… шум… следствие бомбежек глубинными бомбами!
Прямо над винтами крышки кормового торпедного аппарата. На половинной высоте из боковых выпуклостей распластались плоскости кормовых горизонтальных рулей, словно укороченные крылья самолетов.
Заляпанный краской парень чуть не сбивает меня с ног. У него огромная кисть на длинной рукоятке от метлы. Пока я жду Старика, он начинает снизу красить днище лодки: темно-серый цвет.
Когда мы добираемся до заполненного водой шестого бокса, командир снова уклоняется от маршрута и идет к пришвартованной у правого пирса подлодке.
– Лодка Крамера, получила прямое попадание авиабомбы! – говорит стармех.
У меня все еще звучит в ушах история Крамера: «Только всплыли, как вижу заходящий самолет. Бомбовый люк разверзается, вываливается бомба и падает точно на мостик. Я отпрянул – в страхе, что попадет в меня. Эта штуковина действительно грохнулась рядом с ограждением ходового мостика, но чуть боком, не головкой. Вместо того чтобы сдетонировать, она просто разлетелась на куски. Раскололась – или как там это называется!»
Командир рассматривает ограждение рубки с кормы и носа, причудливо закрученные полосы, которые бомба вырвала из обшивки, пробитый волноотбой. Неряшливо закутанный часовой из экипажа подлодки подходит и приветствует.
– Ему бы, собственно, следовало уже добрую неделю порхать в белоснежном хитоне, – говорит стармех.
Бассейн восьмого бокса также заполнен водой. Черные блики дрожат и скачут по воде.
– Наша лодка, – говорит стармех.
В полутьме бункера она почти не выделяется на воде. Но на фоне светлой стенки бункера над низким пирсом отчетливо вырисовываются ее выступающие контуры. Верхняя палуба поднимается над маслянистой водой не более чем на метр. Все люки пока еще открыты. Взглядом прохожусь по всей длине субмарины, словно стараясь запечатлеть ее облик на веки вечные. Все линии, деревянный настил верхней палубы, плоско и без какого-либо уступа стремительным движением переходящий в нос, турель с неуклюже задранной кверху зенитной установкой, слегка заваленная корма, уходящие наискось от ходовой рубки на нос и корму стальные растяжки антенны с вплетенными зелеными изоляторами. Все крайне упрощенно. Подлодка серии VII–C, с отличными мореходными качествами, как ни одно другое судно.
Ловлю кривую ухмылку командира: словно владелец лошади перед скачками.
Подлодка снаряжена. Ее цистерны заполнены соляром и пресной водой – разумеется, для похода. И тем не менее лодка не вибрирует и не урчит высокими тонами готового к выходу в море корабля: дизеля еще не запущены, хотя швартовая команда в грубых перчатках уже стоит по расписанию.
– Проводы состоятся в шлюзе, – говорит командир, – со всеми полагающимися идиотскими прибамбасами. Команда построилась за рубкой. Без малого пятьдесят человек. Восемнадцати-, девятнадцати-и двадцатилетние. Только фельдфебели и унтер-офицеры на пару лет старше.
В полумраке я не могу прочитать много на их лицах. Отчетливо выкрикиваемые имена не запоминаю.
Верхняя палуба скользкая от тумана, вплывающего через затвор бункера. Серовато-белый отблеск тумана так слепит глаза, что очертания выходного затвора расплываются. Вода в бассейне почти черная и густая, как нефть.
Первый вахтенный офицер рапортует:
– Команда, за исключением вахтенного центрального поста Беккера, в полном составе. Машины, нижняя и верхняя палубы к выходу в море готовы!
– Благодарю! Хайль UA!
– Хайль, господин каплей! – перекрывая шум двигателей, гулко прокатывается по боксу.
– Равнение на середину! Вольно! Разойдись!
Командир ждет, пока топот не прекратится.
– Вам известно, что Беккер погиб. При бомбежке Магдебурга. Беккер был хорошим человеком… Такие вот дела… За весь последний поход у нас не было никаких потерь.
Долгая пауза. У Старика появляется брезгливое выражение.
– Ну да ладно – это не наша вина. Но все равно предельное внимание, чтобы и на этот раз удача была с нами. Чтоб ушки на макушке!
На лицах людей появляется улыбка.
– Разойдись! – приказывает командир.
– Замечательная речь, – бормочет стармех, – недурно!
На узкой длинной верхней палубе кругом еще лежат кранцы, тросы и новые швартовы. Из открытого камбузного люка вьется ароматный парок. Появляется голова кока. Я спускаю ему свои вещи.
Беззвучно выдвигается перископ. Циклопический глаз поворачивается во все стороны, он поднимается на всю высоту серебристо отсвечивающей мачты, потом вновь опускается и исчезает. Я карабкаюсь на ходовую рубку. Краска еще не просохла как следует и пачкает руки. Грузовой торпедный люк на верхней палубе уже задраен.
На корме теперь задраивается и камбузный люк. Отныне единственным ходом в лодку остается рубка.
Внутри лодки дикая суматоха. Никуда не пробраться, чтобы тебя не придавили и не толкнули. Подвесные койки, набитые хлебом, болтаются под подволоком. Повсюду в проходах ящики с продуктами, штабеля больших консервных банок, мешки. А куда же денут вещи, которые еще не загружены? Такое впечатление, что забит каждый уголок.
От провизионных – обычно на судах просторных, – как и от умывальных, конструкторы нашей лодки отказались напрочь. Они встроили механизмы даже в торпедные аппараты и решили, что и при самом тщательном размещении хитросплетений множества трубопроводов и огромных силовых установок и множества вспомогательных механизмов и вооружения все равно неизбежно останутся неиспользованные закоулки и щели: место для размещения команды.
Подлодка брала на борт четырнадцать торпед. Пять в торпедных аппаратах, две в отсеках верхней палубы, остальные под настилом в носовом отсеке. Вдобавок 120 выстрелов для 88-миллиметровой пушки и большое количество зенитных боеприпасов.
У старшего штурмана и боцмана, номера первого по судовому расписанию, хлопот полон рот. Номер первый на борту исполняет роль старшины. Крупный парень по фамилии Берман выше многих на целую голову. Я уже знаю его: «…О резвая козочка гну, я сердце твое разобью!»
Еще полчаса до отхода. У меня есть время, чтобы оглядеться в машинном отсеке – старая любовь, машинные отделения на готовых к выходу судах. Но сначала захожу в центральный пост. Вокруг меня трубы, вентили, маховики, манометры, вспомогательные механизмы, переплетение маркированных зеленым и красным трубопроводов. В полумраке я различаю указатель положения руля, электрический и механический. Почти все приборы дублированы – для надежности. Над указателем рулей глубины с кнопочным включателем для электрического управления я сумел еще обнаружить и указатели дифферента, приблизительный и точный. Глубиномер Папенберга, между кругляшками стекол манометра глубины со стрелочными циферблатами, выглядит как большой термометр. Он показывает глубину при ювелирном управлении для наблюдения в перископ с точностью до десяти сантиметров.
Центральный пост отделяют сферические кормовые и носовые водонепроницаемые переборки, которые благодаря своей форме полушария выдерживают большее давление, нежели плоские. Обеими сферическими переборками подлодка разделена на три отсека.
От этого нам не слишком много пользы, поскольку, если один из отсеков будет затоплен, подлодка потеряет плавучесть. Конструкторы при своих расчетах больше держали в голове мелководные моря вроде Балтийского.
Передний отсек в качестве аварийного выхода имел торпедные аппараты, кормовой – камбузный люк.
Машинный отсек, моя цель, расположен за камбузом.
Все переборки не задраены.
С трудом через ящики и мешки я пробираюсь в корму через унтер-офицерское помещение, где мне предстоит спать, и далее через камбуз, который также еще не прибран.
Наше машинное отделение несопоставимо с машинными отделениями больших судов с их высокими залами, которые нередко проходят через все судно, сверху донизу, с многочисленными палубами мерцающих колосников и лоснящимися стальными трапами с одной палубы на другую, горящей медью и блестящими болтами, с переплетением толстых, словно руки в гипсовых повязках, изолированных трубопроводов, идущих к турбинам высокого и низкого давления. Здесь же это тесная пещера, в которой оба мощных дизеля со всеми их вспомогательными механизмами вынуждены найти себе приют, словно напружинившиеся звери. Вокруг них также используется каждый свободный уголок среди хаоса трубопроводов: водяной насос охлаждения, масляный насос, масляный сепаратор, пусковые баллоны со сжатым воздухом, топливный насос. Вдобавок манометры, термометры, виброметры и другие всевозможные приборы.
У каждого из дизелей по шесть цилиндров. Оба развивают мощность в 2800 лошадиных сил.
Когда люки водонепроницаемых переборок задраены, переговорные устройства – единственное средство связи с центральным постом. Во время боя настил здесь, в узком проходе между двумя мощными дизелями, особенно раскален, потому что в дизельном отсеке расположено большинство забортных задраек, самых уязвимых мест прочного корпуса.
У обоих старших мотористов дел все еще по горло. Иоганн – тихий, очень бледный и чрезвычайно общительный блондин с ввалившимися щеками. У него спокойный взгляд на почти безбородом лице и выражение покорности судьбе, производящее жалкое впечатление. Другой, Франц, – коренастый, темноволосый и бородатый. У него очень землистый цвет лица, и держится он весьма подобострастно. Он производит впечатление угрюмого человека.
Поначалу я решил, что они представились по именам. Теперь знаю, что Иоганн и Франц – их фамилии. Иоганна зовут Август, а Франца – Карл.
Дальше к корме расположен отсек электродвигателей. Они питаются от аккумуляторных батарей, которые, в свою очередь, подзаряжаются дизелями. Электромоторы имеют мощность в 750 лошадиных сил. Здесь все закрыто кожухами, чисто и холодно, как на какой-нибудь обычной электростанции.
Из отсвечивающего серебром настила вздымаются корпуса электромоторов, которые в подводном положении переключаются на гребные валы и очень редко используются наверху. С обеих сторон распределительные щиты с черными тумблерами и куча амперметров, ваттметров и реостатов. Электродвигатели работают без воздуха. Это двигатели постоянного тока, которые без всяких передач установлены сразу за дизелями на гребном валу. В надводном положении, когда дизеля работают, они также вращаются и служат генераторами для подзарядки аккумуляторных батарей. В конце отсека расположена задняя крышка кормового торпедного аппарата. Слева и справа от него оба компрессора, продувающие воздухом балластные цистерны.
Я пробираюсь обратно в центральный пост и карабкаюсь наверх.
Ахтерштевнем[10]вперед подлодка на электродвигателях вытягивается из бункера и попадает в перламутровое сияние, отчего влажная палуба засверкала словно стеклянная. «Тайфун», наш ревун, глухо взревел. Один, второй раз. Какой-то буксир откликается еще более низкой сиреной. В рассеянном туманом свете я вижу, как он, словно вырезанный из черного картона, скользит мимо. Второй буксир тяжело и грузно пробирается мимо нас так близко, что я могу разглядеть ряд автопокрышек, которые он вывесил за бортом вместо кранцев, как викинги свои щиты. Кочегар высунул перемазанную рожу из иллюминатора и что-то кричит нам, но неожиданный вскрик нашего ревуна не позволяет расслышать его.
Командир сам отдает команды в машинное и рулевому. Он вылез за рубочный фальшборт – так он при сложном маневрировании в тесноте порта может видеть всю лодку от носа до кормы.
– Левая – стоп… Правая – самый малый вперед… Лево на борт!
Метр за метром подлодка осторожно пробирается сквозь туман. Все еще холодно.
Форштевень прокладывает путь сквозь ряды судов, плотно стоящих друг за другом. Это маленькие посудины – суда портовой охраны, среди них один дозорный корабль.
Вода порта все сильнее разит соляром, нечистотами и водорослями.
Теперь из клубов тумана вырастают одинокие мачты пароходов, затем лес грузовых стрел. Черная паутина кранов напоминает буровые какого-нибудь нефтеносного района.
Рабочие, спешившие по перекидному мосту в район верфи, по плечи были скрыты ржавыми боковыми стенками: процессия отделенных от тела голов.
На востоке над влажными серыми крышами в молочном тумане постепенно появляются розовые всполохи. Большой квартал зданий медленно отодвигается в сторону, и внезапно между арматурой одного из кранов вспыхивает, бодро приплясывая, солнечный мячик – лишь на мгновение, затем жирный дым, выбрасываемый буксиром, волокущим глубоко сидящие баржи с песком и углем, заволакивает его.
Меня трясет на сыром ветру, и я задерживаю дыхание, чтобы не наглотаться удушливого дыма.
На шлюзовом пирсе собралась уйма народа: рабочие верфи в промасленных комбинезонах, матросы, пара офицеров флотилии. Я вижу Грегора, которого вчера вечером не было, Кортмана, «сиамских близнецов» Купиша и Штакмана. Конечно же здесь и Труман, и выглядит он совершенно нормально, без каких-либо следов ночной попойки. За ним я обнаружил Пня Замшелого и Бехтеля, у которого застряла глубинная бомба на верхней палубе, и Крамера, получившего авиабомбу. Явился даже хвастун Эрлер, окруженный толпой девиц с цветами в руках. А вот Томсена нет.
– Когда я еще увижу этих безмозглых потаскух, – слышу рядом моряка, который только что смотал в бухту конец, которым на пирс был заведен швартов.
– Приятель, плюнь на эти глупые рожи, – слышу я второго.
– Вон третья слева, та малышка, я ее валял!
– Соврешь – вторую жизнь проживешь.
– Честное слово. Говорю тебе!
За кормой по левому борту вдруг высоко вскипает вода. Потоки пены бурлят вокруг лодки: продувается первая балластная цистерна, пока полностью не заполняется воздухом. Сразу вслед за этим вспучивается пеной вода вдоль бортов: продуваются один за другим балластные цистерны – наша верхняя палуба приподнимается.
Артиллеристу, который сверху кричит «Вот такие вам толстые пароходы!» и широко разведенными руками изображает из себя хвастливого рыбака, один из наших на верхней палубе показывает язык. Двое-трое переругиваются, другие смеются или корчат рожи. Они нервничают – всем тяжело.
И вот действительно уже наступает пора отходить. Командир, офицеры и весь личный состав на борту. Тому матросу, погибшему в Магдебурге, пришла замена: тонкошеий восемнадцатилетний паренек с землистым лицом.
Прилив начался еще час назад. Теперь мы можем спокойно пройти через шлюз.
Наши морячки на верхней палубе начинают представлять балаган: дескать, как они рады-радехоньки, что наконец-то отправляются в поход. А те, на пирсе, изображают, будто страшно завидуют: у вас будет веселенькая прогулка! Вы идете на врага! Заработаете себе ордена, а мы, бедолаги, вынуждены на суше в этой поганой Франции пробавляться погаными девками!
Я потягиваюсь в еще жесткой кожаной куртке. Вот так и стою, засунув руки в карманы кожаного реглана на войлочной подкладке, полы которого достают мне до колен. Тяжелыми рыбацкими сапогами с утепленными пробкой подошвами я притопываю по решетчатому настилу.
Старик, ухмыляясь, спрашивает:
– Не терпится?
Парни из музкоманды в стальных касках смотрят на нас пустыми, отсутствующими взглядами.
Один верзила из второго ряда уже раз в пятый облизывает мундштук своего фагота, словно это леденец.
Пока он облизал весь свой фагот, секунда превратилась в вечность.
Тут дирижер в сапогах с короткими голенищами поднимает свою палочку, и медь духовых инструментов вспыхивает, – еще несколько мгновений, и разговоры заглушаются первыми тактами и трубными раскатами оркестра.
Оба швартовых отданы.
Первая вахта становится по походному расписанию. Подвахтенные остаются на верхней палубе. Первый вахтенный офицер дает свисток к отходу. Командир ведет себя словно это не касается его ни в малейшей степени. Он полностью отдается толстой сигаре. Труман наверху на пирсе также раскурил сигару. Оба отдают честь друг другу сигарами, удерживая их между указательным и средним пальцами. Первый офицер раздраженно отводит взгляд.
– Так где же Меркель? – бросает Старик вверх на пирс во время музыкальной паузы.
– Пока неизвестно.
– Ах ты, дьявол!
Старик, сощурившись, оглядывает небо. Потом выпускает густой клуб дыма, словно буксир.
– Отдать концы!
Солдаты на пирсе освобождают носовые и кормовые швартовы. Люди на верхней палубе выбирают их. При этом действуют они слаженно. Сказывается опыт семи походов.
– Левая машина – самый малый вперед, правая – малый назад! Обе машины – стоп! Отваливай!
Вот и шпринг шлепается в воду.
Наши кранцы шуршат вдоль выпуклого брюха внешнего бункера. Булькающий кипяток из-под винтов привлекает мой взгляд за корму.
Лодка отсоединилась от пирса, мрачный паром в маслянисто-черном Стиксе, с грузом закованных в кожу людей на зенитной платформе позади рубки. Не видно дымов, не слышно шума автомашин. Словно магнитом подлодку оттягивает от пирса.
Маленькие букетики цветов приземляются в ходовой рубке. Часовые вставляют их в воздухозаборники.
Темная полоса между серой сталью подлодки и стенкой пирса, измазанной нефтью, все увеличивается. Вдруг группа на пирсе приходит в движение. Кто-то протискивается сзади и ломает строй людей: Томсен! Он вскидывает обе руки вверх, его новый орден на шее сверкает, и он кричит через водную полосу: «Хайль UA!», а потом еще раз: «Хайль UA!»
Старик отвечает на приветствие взмахом сигары – непринужденно, как это умеет делать только он.
Теперь лодка медленно подвигается к входному бассейну, представление все больше отдаляется. Нос подлодки берет направление на открытое море.
Постепенно туман поднимается от воды. По черным стальным фермам одного из кранов солнце карабкается ввысь. Его пунцовый отсвет заливает всю восточную часть неба. Края облаков тоже пенятся розовым. Даже чайки окунулись в красное. Со сложенными крыльями они падают сквозь красный свет почти до самой воды и лишь в самый последний момент, громко крича, снова взмывают вверх.
И вот полотнища тумана вконец истрепались, и уже маслянистая вода запылала красным пожаром. Плавучий кран неподалеку выталкивает огромное облако пара. Солнце тотчас окрашивает его в пунцовые и оранжевые тона.
Небо быстро становится желто-зеленым, и облака принимают блеклый сизо-серый цвет. Солнце поднимается все выше и выше и начинает ярко блестеть.
Мимо прошел позеленевший разбитый буй. По правому борту красные крыши Бадевилля прижимаются друг к другу и постепенно прячутся за желтые, сверкающие портовые стрелы.
Внезапно меня пронзает высокий, сдавленный звук. Следует жесткое, поющее бульканье. Палуба начинает вибрировать, клокотание становится звонче и обретает равномерный ритм: запустили наши дизеля. Словно подлодка только что по-настоящему очнулась от дремоты пребывания в порту.
Я кладу руки на холодное железо козырька рубки и чувствую живую вибрацию машин.
Море противится нашему выходу. Короткие, жесткие волны бьют в балластные цистерны. Оконечность мола постепенно проходит и отступает.
Мимо проползает грузовое судно: оно камуфлировано черно-серозелеными пятнами.
– Примерно шесть тысяч тонн! – говорит командир.
Буруна у форштевня нет, пароход стоит на якоре.
Теперь наш фарватер проходит так близко под берегом, что можно различить каждого рыбака. Солдаты машут нам.
Мы идем со скоростью медленно едущего велосипедиста. На землечерпалке развевается истрепанный трехцветный флаг. Буруны за кормой: значит, мрачный буксир идет малым ходом. Из толстых труб вырываются струи грязной воды.
– Подготовить верхнюю палубу к погружению! – приказывает командир.
Кнехты, на которых крепятся швартовы, опускаются, багры принайтовлены, концы и кранцы убраны в полые пространства под решетками палубы. Моряки ключами подтягивают на верхней палубе все винтовые соединения, убирают флагшток, зачехляют пушки, подготавливают боеприпасы.

