
Полная версия:
Подлодка
Шум, грохот. Бехтель окружен группой молодняка. Он должен всем поставить за свое второе рождение.
У Бехтеля позади происшествие, которое Старик отметил как «оригинальное»: Бехтель после жестокого преследования глубинными бомбами со всевозможными повреждениями всплыл в предрассветных сумерках и обнаружил шипящую глубинную бомбу на верхней палубе перед пушкой. Корвет еще поблизости, и бомба на боевом взводе перед ходовой рубкой. Она была выставлена на большую глубину и не взорвалась, когда легла Бехтелю на верхнюю палубу на глубине шестидесяти метров.
Бехтель дал команду обоим дизелям на самый полный, а боцман должен был столкнуть глубинную бомбу за борт, как самую заурядную бочку. «Грохнуло через двадцать пять секунд. Значит, была установлена на глубину сто метров». Тут Бехтель снова ушел на глубину и получил еще двадцать глубинных бомб.
– Я бы ушел под воду прямо с хлопушкой, – орет Меркель.
– Мы бы тоже с удовольствием. Однако чертово шипенье никак не прекращалось. Просто не нашли клапан. Так что было весело!
Лавочка все больше заполнялась. Но Томсена все еще нет.
– Да где же он?
– Может, на скорую руку решил вставить еще раз?
– Ну, не знаю, думаешь, в таком-то состоянии он способен попасть в цель?
– С Рыцарским крестом на шее совсем иная потенция!
При награждении Рыцарскими крестами сегодня во второй половине дня Томсен еще стоял перед командующим флотилией несокрушимо, точно изваяние. Он так взял себя в руки, что в лице не было ни кровинки. В таком состоянии он вряд ли мог уловить хотя бы слово из энергичной речи командующего.
– Не может понять, что я не собираюсь выслушивать его дерьмо, – пробормотал Труман. – Каждый раз в докладе сплошная трескотня. А ведь здесь не зверинец. Или он держит себя за берберийского льва? Ну и ряженая обезьяна! – выругался он вслед командующему подводным флотом, который после мужественного рукопожатия вышел с грозным взглядом. Затем Труман цинично бросил окружающим: – Замечательная обивка! – При этом он показал на фотографии погибших на трех стенах: портрет за портретом в траурных рамках. – Еще осталось местечко рядом с дверью!
Тут и моему взору представилось фото, очередное, чтобы в черной рамке попасть на стену: Бекман.
Бекман давно должен бы был возвратиться. Сообщение о потерях уже не заставит себя долго ждать. Они выскребали его из парижского поезда вдрызг пьяным. Потребовалось четыре человека, чтобы вытащить его оттуда. Скорый поезд вынужден был все это время стоять. А из него хоть веревки вей. Совершенно невменяем. Глаза кроваво-красные, как у кролика. И все это за сутки до выхода в море. Ну как даже флагманскому врачу было поставить его на ноги?!
Возможно, его потопил самолет. Бекман перестал радировать уже вскоре после выхода в море. Вряд ли можно поверить, будто бы томми уже рискуют подбираться к самому навигационному бую «Нанни-I».
Я вспоминаю Боде, офицера из главного морского штаба в Керневеле, пожилого замкнутого человека, который поздними вечерами имел обыкновение в одиночку напиваться в офицерском собрании. За один только месяц потеряли тридцать подлодок. «Поневоле сделаешься горьким пьяницей, если опрокидывать по рюмке за каждую».
Флексиг, тяжелый, грубо скроенный мужик из компании Старика, падает в последнее свободное кресло за нашим столиком. Неделю назад он вернулся из Берлина. С тех пор не обмолвился и словом. Но тут разразился:
– Этот недоумок, этот разряженный штабной болван говорит мне: «Ни в одном уставе нет положения, чтобы командир носил белую фуражку!» – «Честь имею посоветовать исправить это упущение!» – сказал тогда я.
Флексиг делает из стакана пару основательных глотков «Марте-ля» и тыльной стороной ладони тщательно вытирает влагу с губ.
– Вот это мне нравится: ломать комедию из-за несчастной командирской фуражки! И здесь мы должны выслушивать какого-то гонщика. Что они там, в самом деле, думают? Присылают нам сюда олухов шоферистов. Господин Штук! Позвольте ваше фото с автографом! Комедия! И тут этот индюк! Нам просто необходимо, чтобы какой-нибудь хлыщ читал проповеди!
Эрлер, молоденький обер-лейтенант, недавно совершивший свой первый боевой поход в должности командира, пинком отворяет распашную дверь, так что она с треском хлопает. Из его нагрудного кармана торчит кончик розовых панталон. Вернувшись сегодня рано утром из отпуска, он уже во второй половине дня в «Мажестик» громогласно хвастался о своих переживаниях. Как он рассказывал, в его местечке ему устроили факельное шествие. От бургомистра он получил полсвиньи. Все это он подкреплял вырезками из газет: вот он стоит на балконе ратуши, подняв правую руку в нацистском приветствии, морской герой, которого чествуют на родине.
– Ничего, скоро и он угомонится, – бормочет Старик.
В компании Эрлера приходит диктор радио Кресс, сальный, с огромными ногами живой заводила, и бывший окружной докладчик Маркс, который теперь пишет трескучие выдержанные статьи. Оба выглядят словно Пат и Паташон в морской форме: радиодеятель долговяз и нескладен, сдержанный Маркс мал и толст.
При виде их Старик шумно шмыгает носом.
Любимое слово радиомужа – «неотвратимый». «Неотвратимо возрастающая мощь»: вооружения, триумфальные цифры, воля к победе – все должно неотвратимо нарастать.
Эрлер вальяжно расположился перед Стариком и молодцевато приглашает его выпить вкруговую. Старик некоторое время вообще никак не реагирует, но потом, наклонив набок голову, выдает из своего парикмахерского кресла:
– Для доброй бутылочки всегда найдется время!
Я уже знаю, что будет дальше: Эрлер станет демонстрировать посередине заведения свое искусство откупоривать бутылку шампанского одним-единственным коротким ударом тыльной стороной ножа снизу по утолщению на горлышке бутылки. В этом он великий мастер. Пробка вместе со стеклянным горлышком отскакивает, не образуя ни одного осколка, и шампанское бьет как из огнетушителя. Нечто подобное я наблюдал на тренировке дрезденской пожарной команды: перед Оперой пожарные на День имперской пожарной службы воздвигли стальную мачту со свастикой из труб на макушке. Вокруг мачты съехалось целое стадо красных автомобилей. Вся огромная площадь была заполнена толпой в нетерпеливом ожидании. И тут из громкоговорителей раздалась команда: «Пену подать!» И из четырех концов свастики стала бить пена. Свастика принялась вращаться, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, пока не превратилась в рассеивающий пену вихревой диск. Толпа выдохнула: «А-ах!» И тут пена начала постепенно окрашиваться в розовый цвет, затем в красный, фиолетовый, потом синий, зеленый, желтый. Люди аплодировали, а в это время перед Оперой по лодыжку поднималось пенное анилиновое покрывало.
Снова хлопок дверью. Вот наконец и Томсен. Наполовину поддерживаемый, наполовину подталкиваемый своими офицерами, он смотрит остекленевшими глазами прямо перед собой. Я быстро подтаскиваю кресло, чтобы Томсен мог присоединиться к нашей компании.
Моника поет с французским акцентом: «Perhaps I am Napoleon – perhaps I am the king…»[7]
Я собираю со столов увядшие цветы и посыпаю ими голову Том-сена. Тот, ухмыляясь, позволяет украшать себя.
– Где пропадает командующий флотилией? – спрашивает Старик.
Только теперь мы замечаем, что командующий снова скрылся. То есть еще до самого разгара празднества. И Кюглера тоже нет.
– Трусливые говнюки! – чертыхается Труман, с усилием приподнимаясь и пробираясь между столиков. Возвращается с ершиком для унитазов.
– Фу-ты черт! – восклицает Старик.
Но Труман, пошатываясь, приближается. Опершись левой рукой о наш столик, он останавливается перед Томсеном, пару раз втягивает в себя воздух и орет во всю мощь легких:
– Эй, в борделе, смирно!
Музыка сразу прекращается, Труман размахивает вблизи лица Томсена мокрым ершиком, с которого брызжет вода, и пьяным голосом начинает декламировать:
– Наш славный, бесценный фюрер, о ты, трезвенник и девственник, из подмастерья, растиравшего краски, превратившийся в великого мастера и достигший небывалых высот в батальных сценах… разве не так?
Труман несколько секунд пьяно наслаждается собственным умилением, прежде чем продолжить декламацию:
– Итак, ты, о великий флотский специалист, до сих пор непревзойденный морской стратег, тот, кто своей неукротимой волей… как там дальше?
Труман вопрошающим взглядом обводит сборище, утробно рыгает и продолжает:
– Ты, о великий флотоводец, который этому английскому зассанцу, этому сифилитику с сигарой… хи-хи, что он там еще наваял? – ты, который показал этой заднице Черчиллю, где раки зимуют!
Труман обессиленно падает в кресло и обдает меня коньячным перегаром. В слабом освещении лицо его кажется зеленым.
– Посвящение в рыцари, новое посвящение в рыцари! – заплетающимся языком выдавливает он. – Пачкун и сраный черчиллишка!
Пат и Паташон со своими стульями втискиваются в наш кружок. Они примазывались к Томсену, чтобы, используя его пьяное состояние, выудить что-нибудь о последнем походе. Одному Богу известно, для чего они для своих избитых статей все время стараются взять интервью. Но Томсен уже давно недееспособен. Он бессмысленно взглядывает на обоих и, когда те старательно заговаривают с ним, выдает одно и то же:
– Да, совершенно верно, немедленное всплытие – как и ожидалось! – попадание прямо позади рубки – blue funnel[8]пароход. Не поняли? Нет, не funny – funnel!
Кресс чувствует себя одураченным Томсеном, он озадаченно сглатывает. Очень комично наблюдать, как движется вверх-вниз его кадык.
Старик забавляется этой тяжкой пахотой. Он и не думает идти на помощь.
В конце концов Томсен уже не в состоянии ничего понимать.
– Все дерьмо! Эти сраные угри! – ревет он.
Я понимаю, что он имеет в виду: в последние недели отказы торпед следуют одна за другой. Столько отказов не может быть случайным. Поговаривали о саботаже.
Вдруг Томсен вскакивает, в глазах ужас. Наши стаканы бьются. Это зазвонил телефон. Томсен принял телефонный звонок за ревун срочного погружения.
– Порцию рольмопса! – требует он теперь, сильно качаясь. И произносит это так, будто вскочил именно для того, чтобы перекричать весь зал: – Рольмопсы на всю банду!
Вполуха я слышу обрывки того, что Меркель в кресле за моей спиной рассказывает в своем кругу:
– Унтер-офицер центрального поста годен. Отличный моряк. Дизелиста мне придется списать, не годится… Корвет был не на ходу. Стармех погружал подлодку недостаточно быстро… Смотрим, один болтается. Выглядит словно тюлень. Мы подошли поближе, потому что хотели узнать его имя. Парень был черный от мазута. Повис на буе.
Эрлер заметил, что, если пустой бутылкой проехать по ребрам батарей отопления, поднимается ужасный шум. Две-три бутылки лопаются, но Эрлер не отступает. Хрустит стекло под ногами. Моника бросает яростные взгляды, потому что из-за шума больше не может подвывать.
Меркель медленно поднимается и сквозь карманы брюк тщательно чешет у себя между ног. Вот появляется и его стармех. Все завидуют его умению свистеть с помощью двух пальцев. Он может имитировать все: пронзительный воровской «атас!», полицейские свистки, выводить причудливые рулады, искусные фиоритуры.
Он хорошо нагрузился и тотчас предлагает научить меня свистеть. Но сначала ему нужно в клозет. Когда он возвращается, то командует:
– Вали мыть лапы!
– Зачем это?
– Если подойдет – для меня, – то хватит одной.
После мытья стармех Меркеля внимательно рассматривает мою правую руку. Затем решительно засовывает в рот мой указательный и средний пальцы и, издав пару пробных звуков, начинает уже высвистывать целую мелодию, все пронзительнее и стройнее. Стар-мех Меркеля при этом закатывает глаза. Я просто потрясен. Еще пара причудливых рулад – и конец. Я внимательно разглядываю свои мокрые пальцы. Мне нужно запомнить положение пальцев, говорит стармех Меркеля.
– Отлично!
Теперь пытаюсь свистнуть сам, но извлекаю лишь пару жалобных звуков и шипение наподобие травящего воздух шланга.
Стармех Меркеля реагирует на мою попытку безнадежным взглядом. С наигранной невинностью он снова сует мои пальцы в рот и изображает фагот.
Мы сходимся на том, что все дело в языке.
– Которыми вы, к сожалению, не можете обменяться! – говорит Старик.
– Безрадостная юность! – орет Кортман в момент короткого затишья. Кортман с орлиным профилем, по прозвищу Индеец. В Керневеле в глазах главного командования Кортман низко пал после истории с танкером и «Бисмарком». Не выполнивший приказа Кортман. Спасти германских моряков! И сделать свою лодку небоеспособной! Не выполнить стратегическую задачу из-за сантиментов! Такое могло случиться только с Кортманом, одним из стариков с замшелыми заповедями: «Первая заповедь каждого моряка – спасение потерпевшего кораблекрушение!»
Сейчас он может орать от души, этот старомодный господин Корт-ман, который в глазах главного командования подводного флота слишком медленно соображает и все еще не понял, что порядки стали гораздо строже.
Сыграло свою роль и невезение: надо же было английскому эсминцу появиться как раз в тот момент, когда Кортман принял заправочные шланги с танкера? Собственно говоря, топливо предназначалось для «Бисмарка». Но «Бисмарк» уже не нуждался в топливе. «Бисмарк» был нейтрализован – вместе с экипажем в 2500 человек. А танкер болтался поблизости, заправленный под завязку, без каких-либо возможных потребителей. Тогда командование решило, что его должны опустошить подводные лодки. И как раз когда там был Корт-ман, это и случилось: англичане под носом у него расстреляли танкер, и 50 человек его экипажа болтались в воде, а участливый Корт-ман ну просто не мог бросить их на произвол судьбы.
Кортман был горд и уловом: разместить 50 моряков на подлодке серии VII C, где едва хватает места даже для собственного экипажа. Как он их рассовал, остается его тайной, возможно, уложил как сардины в консервной банке: одна голова направо, другая налево и всех в момент выдоха. Добрый Кортман был уверен, что совершил чудо.
Состояние опьянения начинает стирать границы между лагерями старых морских львов и молодых милитаристов. Все уже пытаются говорить одновременно. Я слышу, как разглагольствует Бёлер:
– Но ведь существуют директивы, господа, четкие директивы! Приказы! Абсолютно ясные приказы!
– «Директивы, господа, четкие приказы», – обезьянничает Том-сен. – Я не шучу. Неяснее и не бывает!
Томсен снизу искоса уставился на Бёлера. Во взгляде его вдруг вспыхивают злые искры, и он становится внимательным.
– Да это же система, чтобы держать нас в неведении.
Земиш просовывает свою голову морковкой в кружок. Он уже хорошо нагрузился. В сумеречном освещении кожа на его лице напоминает тушку ощипанного и ошпаренного петуха.
– И что тут ломать голову, – лепечет он, – я всегда говорил: у лошади голова большая! Вот пусть она и думает.
Тогда Бёлер внушает морковке Земиша:
– Дело-то вот в чем: в тотальной войне эффективность нашего оружия…
– Идиотская газетная передовица! – издевается Томсен.
– Дайте же мне высказаться! Представьте себе такой пример: вот вспомогательный крейсер выловил какого-нибудь томми, который уже трижды побывал в луже. И что делать? У нас война или мы просто топим? Что толку, если мы потопим судно, а потом станем вылавливать потерпевших кораблекрушение и высаживать их на следующий пароход… Да еще за это они получат кучу деньжат!
Наконец-то Бёлер произнес ключевое слово жгучей, но табуированной темы: уничтожать врага или только его суда? уничтожать моряков или только топить корабли?
– Да это сплошь и рядом, – упорствует Земиш.
Но тут вмешивается Труман. Агитатор Труман чувствует себя задетым. Опасная тема, от которой готовы увильнуть все, но только не старый Труман. Сейчас станет жарко. Сейчас последует разъяснение.
– Немного систематизируем, – командует он. – Командование подводного флота отдало приказ: уничтожать противника, поддерживая высокий боевой дух, с твердой решимостью и непреклонностью и так далее прочий вздор. Но командование ни звука не говорит о том, чтобы атаковать людей, барахтающихся в воде, – не так ли?
Пока еще он настолько в себе, этот Томсен с аскетически обтянутым кожей лицом, чтобы разыгрывать роль провокатора.
– Не-ет, конечно же ни звука. Но оно недву-смыс-ленно четко дало понять, что потери именно экипажей противника должны быть особенно тяжелыми.
Труман корчит хитрую мину и слегка подливает еще масла в огонь:
– Ну и?..
Томсен тут же снова протестующе разражается сиплым от коньяка голосом:
– Тут каждый может понимать в меру своей испорченности… Толково придумано!
Теперь Труман весьма своевременно подначивает:
– Но ведь есть кое-кто, кто сумел решить проблему на свой манер, да еще хвастает этим: ни одного человека и пальцем не тронул, а вот все спасательные шлюпки расстрелял. Если метеоусловия таковы, что морячки в луже вскоре точно пойдут ко дну, тем лучше – дело сделано! Конвенция соблюдена… верно? А командование подводного флота знает, что его правильно поняли!
Каждый знал, о ком идет речь, но никто даже не посмотрел в сторону Флоссмана.
Нужно позаботиться о пожитках, которые я хочу взять с собой. Только самое-самое необходимое. В любом случае новый свитер. И одеколон. А вот лезвия – их я могу сэкономить…
– Надоела уже вся эта возня, – снова слышу я Томсена. – Пока человек топчет палубу своей посудины, разрешается расстреливать его, а как только бедолага оказывается в воде, его становится жалко до слез. Не смешно ли это?
Труман вступает снова:
– Я просто хочу сказать, как обстоит все на самом деле…
– Вот как?
– Когда видишь барахтающегося в воде парня, сразу представляешь, что мог бы сам оказаться на его месте. Вот в чем суть. А со всем пароходом никто себя не идентифицирует. Он никого не трогает. Отдельный человек – дело другое! И все сразу предстает в ином свете. Тогда становится не по себе. А поскольку вещь эта неприятная, стараются тут же приспособить этические нормы – и хлоп, все уже опять идет как по маслу!
Новый исландский свитер, который связала мне Симона, отличная вещь. Ворот до ушей, вязка – не какая-нибудь жалкая поделка, а по-настоящему нужной плотности. Все-таки, возможно, пойдем на север. В Датский пролив или еще выше. Русские конвои. Противно, когда толком никто ничего не знает.
– Но потерпевшие кораблекрушение совершенно беззащитны! – жалобно-настойчиво канючит Земиш.
– Хватит об этом! Старая песня!
И все началось сначала. Томсен заводит заново:
– Однажды я тоже заметил, что на танкере находятся люди. Но беззащитны ли они, вот в чем гвоздь? Да уж, логикой тут мало что решишь!
Томсен делает рукой разочарованный жест, бормочет «Ах, дерьмо!» и роняет голову.
Меня охватывает желание встать и убраться отсюда, пойти и наконец-то как следует собрать пожитки. Одну-две книги. Только больше никакого шнапса! Здешний свалит и самого крепкого мужика. Сохранить голову хотя бы наполовину ясной. Последняя ночь на суше. Запасные пленки. Широкоугольный объектив. Мохнатая шапка. Черная шапка с белым свитером? Наверное, будет выглядеть комично.
Штабс-лекарь опирается широко растопыренными пальцами ладоней на мою левую и на правую руку Старика, словно собираясь упражняться на брусьях. При этом он во всю глотку старается перекричать вновь заигравшую музыку:
– Мы тут отмечаем кавалеров Рыцарского креста или устраиваем философский диспут? К черту дерьмовые речи!
Только теперь я замечаю, что за столом Томсена все еще спорят. Один лишь Томсен молчит, повесив голову.
Рев флагманского врача пробуждает пару вахтенных офицеров, которые также начинают орать, словно только и ждали команды. Оба вскакивают на стулья и сверху льют пиво на пианино, клавиши которого каплей обрабатывает как сумасшедший. Одну бутылку за другой. Фортепьяно жадно заглатывает пиво.
А поскольку оркестр и пианино производят недостаточно шума, заводят еще и граммофон. Он стонет во всю мощь: «Where is the tiger? Where is the tiger?»[9]
Тут один долговязый светловолосый обер-лейтенант скидывает с себя тужурку, одним махом вскакивает на стол и устраивает танец живота.
– Хочу на сцену!
– Классно!
– Не подходи! Желаю мальчика!
Кто-то во время бурных аплодисментов уютно заворачивается в красную дорожку, вешает себе на шею белый спасательный буй, сняв его со стены, и тут же засыпает.
Бехтель, по натуре своей не склонный к разнузданным оргиям, с диким взором отбивает ладонями такт румбы, чего требует от него исполнитель танца живота.
Наш старший механик, только что тихо сидевший у стола, погрузившись в раздумья, вдруг тоже как с цепи сорвался: он вскарабкивается на настенную штакетину над сценой и, кривляясь как обезьяна, в такт музыке срывает искусственную виноградную лозу. Рейка дрожит, как в старых немых фильмах, на мгновение зависает в полуметре от стены и затем грохается вместе со стармехом на сцену.
Теперь тапер, закинув голову назад, словно ему с тяжким трудом приходится читать ноты на потолке, выколачивает из клавиш маршевый ритм. Одна группа собралась вокруг фортепьяно и горланит:
Мы будем маршировать всегда,Хоть дерьмо с небес вали,Мы хотим обратно в город Говна,Ведь там задница всей Земли.– Ядрено, доблестно, по-тевтонски, – бормочет Старик.
Труман уставился на свой стакан, затем поднимает его, будто держась за электрический провод, и орет:
– Скол!
С высоты сантиметров в десять он пытается влиять в себя пиво, при этом по его тужурке течет слюнявый ручеек.
– Черт, вот свинство, – ругается Труман, заметив сюрприз.
Клементина ковыляет к нему с салфеткой. «Молния» на ее юбке сзади выпирает из швов. Когда она склоняется над Труманом, ямочки под ее коленками на фоне черной ткани светятся молочно-белым.
– Ах ты поросеночек! – шепчет она ему в ухо и тщательно оттирает его. При этом она так нависает над его лицом своей пышной грудью, что он мог бы укусить ее. Сейчас она вся заботливая мамочка.
– Настоящая оргия! – слышу я Мейнига, по прозвищу Флагманский Говномет. – Не хватает только дамочек!
Словно это было сигналом для них, сразу исчезают первый и второй офицеры с подлодки Меркеля. У самого выхода они оглядываются по сторонам, будто кого-то поджидая. А я-то думал, что эти давно уже ушли.
– Трусливые стервятники, – бормочет Старик, – не могут без этого, как могильщики без шнапса!
Вполуха я слышу с соседнего столика:
…когда его охватила страсть,Вскочил он на кухонный столИ сунул в податливый фарш.Вот так оно всегда: благородные воины фюрера, блестящее будущее нации, а потом пара залпов коньяку с пивом между ними – и прощай мечта о незапятнанных, блестящих доспехах.
– Важнецки, – ворчит Старик, выуживая вытянутой рукой свой стакан. – Чертово кресло – с него просто никак не встать!
– Ха-ха! – раздается с соседнего столика. – То же самое говорит и моя девчонка: просто никак не встать, ну просто никак!
Старик застывает с полуоткрытым ртом, настолько он озадачен.
Пень Замшелый упрямо трясет головой:
– На этот раз все. Слушай: можете травиться; а я сюда больше ни ногой. На сей раз все.
– Конечно, придешь, – успокаивает его Труман.
– На ящик коньяку спорим – не приду?
– Который мне придется ставить ангелу – ангелочку в белых одеяниях? – осведомляется Труман.
Пень Замшелый непонимающе уставился на него.
– Значит, так, теперь ты слушай: если ты приходишь сюда снова, то, стало быть, проигрываешь, – пытается растолковать Труман. – Это же понятно, ведь верно? И тогда ставишь ящик коньяку. Если не возвращаешься, то выигрываешь…
– Точно!
– И тогда ящик коньяку ставлю я!
– Вот именно!
– Но вот только вопрос: кому?
– Как – кому? Ставишь мне – все логично!
– Но ведь ты уже в стельку пьян!
– Это я-то? Да ни грамма!
На столе дикий хаос бутылок из-под шампанского с отбитыми горлышками, пепельниц с плавающими окурками, жестянок с рольмопсами и разбитых стаканов. Томсен с удовлетворением блуждает взглядом по полю битвы. Когда фортепьянная музыка наконец-то прерывается, он вскидывает правую руку:
– Внимание!
– Трюк со скатертью! – говорит наш стармех.
Труман осторожно сворачивает уголок скатерти жгутом – ему требуется на это добрых пять минут, потому что скатерть, уже почти наполовину скрученная, дважды вырывается из его рук. Затем свободной левой рукой он подает знак таперу, который, словно заученный номер, тотчас начинает барабанить по клавишам туш. Труман, подобравшись словно штангист, делает стойку, минуту неподвижно смотрит на обе свои руки со скрученным жгутом концом скатерти, неожиданно издает утробное «хоп!» и резким взмахом руки наполовину сдергивает скатерть со стола. Звон разбитых стаканов, стук и грохот падающих на пол бутылок и тарелок.

