Читать книгу Подлодка (Лотар-Гюнтер Буххайм) онлайн бесплатно на Bookz
Подлодка
Подлодка
Оценить:

4

Полная версия:

Подлодка

Лотар-Гюнтер Буххайм

Подлодка

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Бар «Руаяль»

От места расквартирования офицеров в отеле «Мажестик» до бара «Руаяль» вдоль самого морского берега ведет одна-единственная дорога, вытянутая кривая длиной пять километров. Луна еще не взошла. Несмотря на это, дорога проступает из мглы словно бледная лента.

Командир жмет на педаль газа, будто находится на треке ночного автодрома. Но тут же внезапно ему приходится сбросить газ и резко ударить по тормозам. Визжат шины. Притормозил, отпустил, резко затормозил. Старик проделывает это умело, останавливая тяжелую машину, даже не вильнув, перед дико жестикулирующим парнем. Синяя форма. Фуражка фельдфебеля. Какой шеврон у него на рукаве? Боцман!

Жестикулируя, он стоит рядом с конусом света от наших фар. Лица не видать. Командир собирается уже потихоньку тронуться, как боцман хлопает ладонями по нашему капоту и ревет:

О, резвая козочка гну,Я сердце твое разобью!

Пауза, затем новая барабанная дробь по капоту.

Я сердце твое разобью!

Командир морщится. Еще одна секунда – и он взорвется. Но нет, он включает заднюю скорость. Машина делает рывок, так что я чуть не въезжаю в лобовое стекло.

Первая скорость, слаломный вираж. Вторая скорость.

– Это наш номер первый! – поясняет мне командир. – Нагрузился по ватерлинию.

Стармех, сидящий позади, невнятно чертыхается.

Едва командир как следует разогнался, как ему вновь приходится жать на тормоза. Правда, на сей раз он может не спешить, так как еще издали в свете фар мы замечаем раскачивающуюся взад-вперед шеренгу. По меньшей мере десять человек поперек дороги. И все это матросы в кулани[1].

Когда мы приблизились, я вижу, что поверх отстегнутых клапанов комбинезонов у всех белеют свисающие пенисы.

Старик сигналит. Шеренга расступается, и мы проезжаем сквозь писающий строй.

– Они называют это поливальной машиной. Все – личный состав с нашей лодки.

Сзади что-то бубнит стармех.

– Остальные в борделе, – дополняет командир. – Вот где сегодня работы невпроворот. Ведь Меркель тоже завтра уходит в боевой поход.

На целый километр впереди не видно ни души. Затем в свете фар возникает двойной патруль полевой жандармерии.

– Будем надеяться, завтра на рассвете все объявятся, – раздается с заднего сиденья, – а то как напьются, так обязательно с этими псами сцепятся.

– Собственного командира не узнают, – про себя бормочет Старик. – Наглецы!

Теперь он едет медленнее.

– Да и я сегодня не в самом бодром виде, – говорит, полуобернувшись, – многовато развлечений для одного дня. Сначала с утра похороны на базе – боцмана, того, что убило при воздушном налете на Шатонёф. И во время похорон опять налет со всем тарарамом. Ну, это совсем уж неприлично: прямо во время похорон! Зенитчики сбили три бомбера.

– А что же еще? – спрашиваю я Старика.

– Сегодня пока больше ничего. Но вот вчерашний расстрел угнетает меня. Конечно, дело ясное – дезертирство. Дизелист. Девятнадцати лет. Не будем об этом. А потом ближе к вечеру забили свинью в «Мажестик». Задумывалось как праздник. Супчик с потрошками – или как это там называется – вряд ли кому пришелся по вкусу.

Старик останавливается у заведения, на каменной ограде которого метровыми буквами обозначено «БАР «РУАЯЛЬ»: бетонная постройка в виде корабля между прибрежным шоссе и переулком, под острым углом выходящим из соснового леса. И все это, будто огромная судовая надстройка, наискось прорезает ряд окон.

В баре «Руаяль» к нам подходит Моника, эльзаска, которая знает по-немецки лишь несколько исковерканных ругательств, позаимствованных у солдат. Черноволосая, темноглазая темпераментная пышка с огромной грудью.

Кроме нее, как гвоздь программы – три официантки в ажурных блузках и капелла из трех человек: невыразительные, запуганные существа, за исключением ударника-мулата, которого все это забавляет.

Организация Тодта[2]реквизировала заведение и разукрасила его. Теперь это какая-то мешанина архитектуры конца века и Дома германских искусств. Настенная роспись над головами оркестрантов изображает пять чувств, или граций. Пять граций – три грации? Командующий флотилией отобрал заведение у ОТ, обосновав это так: «Подводникам нужна разрядка!» – «Офицеры-подводники не могут торчать в очередях в борделе!» – «Нашим людям не хватает праздничной атмосферы!»

Праздничную атмосферу создают вытертые ковры, ободранные кожаные кресла, деревянные панели белого лака с искусственной виноградной лозой а-ля Рюдесгейм по стенам, бра с красными абажурами и портьеры красного же бархата на окнах.

Командир сначала, усмехаясь, озирается, потом с задумчивым видом духовного пастыря оглядывает расставленные крyгом столики, опустив подбородок и морща лоб. Медленно отодвигает одно из кресел, тяжело опускается в него и вытягивает ноги. Кельнерша Клементина, тряся грудью, тотчас же семенит к нему, и Старик заказывает для всех пиво.

Бокалы еще не успели принести, как с треском распахивается дверь и внутрь вваливается команда из пяти моряков, судя по нашивкам, все капитан-лейтенанты, – а позади еще три обер-лейтенанта и один лейтенант. На троих каплеях белые фуражки: командиры подлодок.

На свету я смог узнать Флоссмана. Неприятный, запальчивый парень, широко скроенный и светловолосый, который недавно хвастался, что в своем последнем походе при артобстреле одиночного парохода он первым делом расстрелял на нем из пулеметов спасательные шлюпки, «чтобы избежать ненужных недоразумений»…

Двое других – Купиш и Штакман, неразлучные друзья, которые во время отпуска не вылезали из Парижа и с тех пор до краев переполнены воспоминаниями о борделях.

Старик ворчит:

– Если просидим еще часок, тут соберется весь подводный флот. Я все себя спрашиваю, отчего томми[3]не накроют эту лавочку, а заодно и нашего командующего в его замке в Керневеле, высадив своих бравых командос. Не понимаю, как до сих пор не прихлопнули этот притон – так близко от воды, да еще и настоящий бардак Порт-Луи под боком. Если они захотят, смогут переловить всех нас одной сетью. Сегодня, например, для этого выдалась просто замечательная ночь.

Старик не обладает ни узким породистым лицом героя-подводника из иллюстрированной книжки, ни крепкой сильной фигурой. Он выглядит вполне добропорядочно, будто капитан-каботажник, с такими же неуклюжими движениями.

Спинка его носа в середине узка, свернута влево и вдобавок затем утолщается. Светло-голубые глаза утоплены глубоко под насупленными бровями от постоянного пристального вглядывания. Обычно он так сощуривает глаза, что из-под бровей видны лишь узкие щелки. У краев на висках лучиками собираются бесчисленные морщинки. Полная нижняя губа слегка капризна, подбородок резко очерчен, на нем уже в начале второй половины дня высыпает рыжая щетина. Грубые сильные черты придают его лицу строгое выражение. Кто не знает, сколько ему лет, примет его за сорокалетнего, в то время как он на десять лет моложе. В сравнении со средним возрастом командиров подлодок в свои тридцать лет он и вправду уже человек пожилой.

Командир не любитель громких слов. В журнале боевых действий его операции выглядят как детские игры. Вытянуть из него что-нибудь можно лишь с величайшим трудом. Обычно мы перебрасываемся обрывками фраз: разговоры вскользь. При этом вещи не называются своими именами. Легкий оттенок иронии, достаточно скривить губы, и я понимаю, что Старик имеет в виду на самом деле. Если он хвалит главное командование подводного флота и при этом искоса бросает взгляды мимо меня, я знаю, что это должно значить.

Наша последняя ночь на берегу. За ленивой болтовней кроется пронизывающий страх: все ли пройдет нормально, выдержим ли мы?

Успокаивая, говорю себе: Старик – отличный мужик. Ничто не в состоянии выбить его из колеи. Не изверг. Не безрассудный храбрец. Надежный. Ходил еще на парусниках. Ручищи словно созданы, чтобы укрощать непокорные паруса и выбирать тяжелый такелаж. Он еще в состоянии делать это. Двести тысяч тонн – шутка ли! – целый флот кораблей. Он всегда выкручивался даже из самых скверных передряг.

Мой исландский свитер будет весьма кстати, если придется идти на север. Симоне не стоит появляться вместе со всеми в порту. Не хватало еще неприятностей. Эти болваны из СД следят за нами как ищейки. Завистливые свиньи. Но парни Дёница им не по зубам.

На самом деле никакого представления, куда мы пойдем. Возможно, Центральная Атлантика. Подлодок в походах мало. Совсем скверный месяц. Усиленная противолодочная оборона. Томми уже многому в этом деле научились. Положение на море изменилось. Теперь караваны охраняются гораздо надежнее. Прин, Шепке, Кречмер – все сгинули от конвоев. Все утонули, за исключением Кречмера. И всех уничтожили почти в одно и то же время: февраль – март. Особенно ужасна участь Шепке. Его раздавило между кронштейном перископа и фальшбортом, когда эсминец протаранил его разбомбленную груду металлолома.

Асы! Многих уже нет. У Эндрасса окончательно сдали нервы. Но Старик пока еще в норме: совершенно невозмутимый подводник. Углубленный в себя. Не спивается. Похоже, он расслабляется по-настоящему, когда сидит вот так и размышляет.

Мне нужно выйти. В туалете слушаю двух вахтенных офицеров, которые стоят рядом со мной у желтой кафельной стенки:

– Мне нужно еще разок полакомиться.

– Смотри, только не промахнись. Ведь ты же уже в дым надрался.

Уже в дверях, бурчит второму, который все еще возится:

– Вставь горячий приветик и от меня.

Люди с подлодки Меркеля. Пьяные – иначе бы так не выделывались.

Я вернулся за столик. Наш старший механик далеко вытянутой рукой выуживает стакан. Совсем иной человек, чем Старик. Темными глазами и черной бородкой он напоминает испанца – прямо с картин Эль Греко. Нервический тип. Но знает свою лайбу от кормы до носа. Двадцать семь лет. Правая рука командира. Всегда ходит со Стариком. Понимают друг друга с полуслова.

– А куда подевался наш второй вахтенный офицер? – хочет знать Старик.

– На борту. У него вахта, но он, вполне возможно, еще появится!

– Ну да, должен же кто-то нести службу, – кивает Старик. – А первый вахтенный?

– В борделе! – хохотнул стармех.

– Он – и в публичном доме? Не шутите! – говорит Старик. – Скорей всего, пишет свое завещание – ведь у него всегда все в ажуре.

О помощнике механика, который отправился за компанию и должен сменить стармеха после этой операции, он даже не спросил.

Таким образом, в офицерской кают-компании нас будет шестеро: слишком много людей за маленьким столом.

– Где же пропадает Томсен? – спрашивает стармех. – Он не может подвести нас!

Филипп Томсен, командир подлодки UF[4]и с недавних пор кавалер Рыцарского креста, во второй половине дня был на рапорте. Глубоко усевшись в кресло, облокотившись, сложив молитвенно ладони и вперив неподвижный взгляд в противоположную стену, он докладывал:

– …Нас три четверти часа забрасывали глубинными бомбами. Сразу, едва легли на грунт на глубине примерно шестидесяти метров, мы получили очередь из шести – восьми бомб, все легли довольно близко от лодки. Накрывают настильно. Одна легла особенно точно над подлодкой, примерно на высоте орудия и метрах в семидесяти сбоку. Точнее сказать трудно. Остальные бомбы ложились в восьмистах – тысяче метрах. Потом, примерно через час, новая серия. Это было вечером, где-то с двадцати трех тридцати до часа. Сначала мы лежали на глубине и лишь позднее тронулись малым ходом, все время подвсплывая. Потом всплыли и оказались позади конвоя. На следующее утро один эсминец развернулся в нашем направлении. Волнение три балла. Небольшой ветер, дождевой шквал. Легкая облачность. Весьма благоприятные условия для подводной атаки. Мы ушли под воду и легли на боевой курс. Залп. Промах. Затем еще залп. Эсминец шел малым ходом. Попытались выстрелить кормовым аппаратом. И попали. А после пошли вдогонку за конвоем, пока не получили приказ повернуть. О втором конвое получили донесение от Цешке. Мы держали связь и постоянно доносили. Около восемнадцати подошли. Хорошая погода, море два-три балла. Легкая облачность.

Здесь Томсен делает паузу.

– Забавно. Все победы у нас приходились на дни, когда у кого-нибудь из команды был день рождения. В самом деле удивительно. В первый раз день рождения был у дизелиста. Во второй – у одного из радистов. Бесконвойный пароход пришелся на день рождения кока, а эсминец – на торпедиста. С ума сойдешь!

На подлодке Томсена на поднятом наполовину перископе развевалось четыре вымпела, когда рано утром он сегодня вошел с приливом. Три белых вымпела за торговые суда и красный – за эсминец.

Хриплый голос Томсена, словно лай собаки, разнесся над покрытыми нефтяными пятнами прибрежными водами:

– Обе машины стоп!

Подлодка еще имела достаточный запас хода, чтобы бесшумно проскользнуть к пирсу. При этом над густой маслянистой жидкостью вонючих портовых вод она возвышалась будто высокая ваза с чересчур плотным букетом. Бледные краски – букет бессмертников. Головки цветков словно блеклые пятна между темных мхов. При ближайшем рассмотрении пятна оказывались бледными обескровленными лицами. Покрытые густой тенью, глубоко запавшие глаза. Белая, как мел, кожа. У некоторых глаза блестят как в лихорадке. Грязно-серые, покрытые солью кожаные комбинезоны. Свалявшиеся волосы, на которых чудом еще удерживались шапки. Томсен выглядел совсем больным: худой как жердь, щеки ввалились. Его ухмылка, долженствовавшая изображать приветливую улыбку, была будто приклеена.

– Осмелюсь доложить, лодка UF прибыла из боевого похода!

А мы во все глотки в ответ:

– UF – ура!

От складов-навесов номер один отлетело гулкое эхо, затем раскаты его вернулись еще раз, уже слабее, от верфи Пенхо.


Старик носит свой старый китель, тем самым демонстрируя пренебрежение к щегольству и полному параду. Перед его видавшей виды тужурки уже давно не синий, а выцветший, серый от пыли и пятен. Когда-то золотые, пуговицы позеленели. И форменная сорочка у него неопределенного цвета – отливающий лиловым серо-синий тон. Черно-бело-красная лента, на которой болтается Рыцарский крест, давно превратилась в перекрученную петлю.

– Это уже не прежняя команда, – жалуется Старик и испытующим взглядом окидывает молодых вахтенных офицеров, бродивших от столика к столику в середине заведения. – Теперь пришли хлыщи, молодцеватые типы – фанфароны и пустомели.

Вскоре в баре определились две группы: «старые перечницы», как Старик называл своих товарищей, и «молодые милитаристы», идеологически обработанные, с фанатичной верой в фюрера в глазах, с твердыми подбородками, отрабатывающие перед зеркалом неотразимый взгляд безумца и без всякой надобности подбиравшие зады, исключительно ради моды трясти поджатыми ягодицами на балах, слегка склонясь туловищем вперед.

Я разглядывал это сборище юных героев, словно видел их впервые. Узкие губы с глубокими складками в уголках рта. Отрывистые фразы. Надутые от сознания собственной избранности и алчущие наград и отличий. В голове ничего, кроме «фюрер глядит на тебя – наше знамя выше смерти».

Две недели назад один из них застрелился в «Мажестик», потому что подхватил сифилис. «Пал за народ и отечество», – сообщили невесте.

Помимо братии старых вояк и молодняка есть еще и индивидуалист Кюглер, который сидит отдельно за столиком со своим первым вахтенным офицером, вплотную к дверям туалета. Кюглер, при дубовых листьях, который со всеми держит дистанцию. Кюглер, благородный рыцарь морских глубин, Парсифаль и факельщик, непоколебимо верующий в окончательную победу. Стальной взгляд голубых глаз, гордая осанка. Ни грамма лишнего жира, – безупречный представитель расы господ. Кончиками указательных пальцев Кюглер брезгливо затыкает уши, когда не желает слушать сальности или язвительные речи отчаянных циников.

Флагманский врач расположился за столиком по соседству. Он тоже занимает особое положение. Его память хранит целую коллекцию разнообразных непристойностей. Поэтому его метко и лаконично зовут «старой свиньей». Девятьсот девяносто пять лет Тысячелетнего рейха флагманский врач считает уже свершившимися и громогласно объявляет об этом, если считает это уместным или когда пьян.

В свои тридцать лет штабс-лекарь пользуется всеобщим уважением: во время третьего боевого похода он принял командование и привел подлодку на базу, после того как в результате сконцентрированной атаки двух самолетов был убит командир, а оба вахтенных офицера тяжело ранены.

– Кто-то сыграл в ящик? Или здесь поминки? – ворчит он теперь. – Мы где находимся, собственно говоря?

– Здесь и без того бедлам! – морщится Старик и делает осторожный глоток.

Моника, видимо, поняла флагманского врача. Она подносит микрофон так близко к ярко накрашенному рту, словно собирается его проглотить, взмахивает пучком фиолетовых перьев в левой руке и прокуренным голосом принимается горланить:

– J’attendrai— le jour et la nuit![5]

Ударник месит метелкой по серебристому брюху барабана.

Подвывания, всхлипы, стенания: Моника аккомпанирует пению вихлянием, потягиванием, потряхиванием своей необъятной груди, просвечивающей молочно-белым, усиленной работой ягодиц и непрестанной игрой с пучком перьев. Она словно индейское головное украшение прикладывает их к затылку и пару раз быстро хлопает ладошкой по губам, сложенным бантиком. Затем протаскивает перья у себя между ног —…le jour et la nuit – и томно закатывает глаза. Нежно проводит рукой по перьям, отклячивает зад навстречу пучку перьев, снова протягивает перья снизу вверх – бедра вихляют, – выпятив губы трубочкой, дует на трепещущий пух…

Вдруг она подмигивает поверх столов кому-то у двери. Ага, господин командующий флотилией со своим адъютантом! И эта дылда со слишком маленьким личиком гимназиста едва ли заслужил большего, нежели мимолетное подмигивание с подиума. Командующий флотилией не ответил понимающей улыбкой, зато окинул заведение пронзительным взглядом, словно уже искал запасный выход, чтобы тут же незаметно уйти.

– Ого, высокий гость удостоил посещением простой люд! – раздается громкий голос Трумана, одного из самых злоязычных типов старой гвардии, перекрывая всхлипы Моники.

Пошатываясь, он направляется к креслу командующего флотилией.

– Ну что, старый индеец? Еще одна вылазка на фронт, а? Пошли, тут есть одно славное местечко… рядом с оркестром… отличная перспектива снизу… Что, не желаешь? Ну и замечательно!.. Каждый со своим флаконом – а там как у кого получится!

Труман, как всегда, в стельку пьян. Густой ежик его черной шевелюры усыпан сигаретным пеплом. В шапке волос запуталось три-четыре окурка. Один еще дымится, Труман в любой момент может вспыхнуть. Рыцарский крест он носит на корме. «Кильский воротничок, железный кильский воротничок», – говаривал он о таком украшении.

Лодку Трумана зовут «гроб с музыкой». С пятого выхода в море его преследуют невероятные неудачи: продержаться в море больше недели ему уже не удавалось. «Возвращаться на карачках и ползком», как он называет это, стало для него привычным делом. Его засекали еще на подходе к оперативному району: бомбили самолеты, топили глубинными бомбами. Постоянно отказывающие механизмы, прорванные выхлопные патрубки, пробитые сальники – и никаких шансов на успех для Трумана и его экипажа. Каждый на флотилии про себя удивлялся, как еще он и его люди вообще выдерживали столь многочисленные удары судьбы при абсолютной безысходности.

Гармонист уставился поверх растянутых мехов, словно наблюдает какое-то видение. Мулат возвышается из-за огромного, как луна, барабана лишь по третью пуговицу на рубашке: то ли он карлик, то ли так низко сидит. Моника морщит курносый нос и рыдает в микрофон: «In my solitude…»[6]При этом она так извивается в сторону Трумана, пока тот вдруг не вскрикивает: «На помощь! Газы!» – и не падает навзничь. Моника замолкает. Труман машет руками, потом опять привстает и рычит:

– Чистый огнемет, – она, видно, сожрала целую головку чесноку! Нечистая сила!

Появляется стармех Трумана Август Майерхофер. С тех пор как он стал носить на тужурке Германский крест, его называют Август с «глазуньей».

– Ну, как там в борделе? – орет ему Труман. – Тебя качественно оттрахали? Очень полезно для цвета лица. В конце концов, твой старенький папочка Труман должен знать.

За соседним столиком хором ревут:

– «О, прекрасный Ве-е-стервальд!»

Флагманский врач дирижирует этим нестройным хором, размахивая бутылкой. Вокруг большого круглого стола, стоящего вплотную к сцене, по негласной договоренности зарезервированного исключительно за старой гвардией, сидят и лежат в кожаных креслах более или менее пьяные товарищи Старика: Купиш и Штакман, «сиамские близнецы», Меркель, Келлер, по прозвищу Пень Замшелый, Кортман, прозванный Индейцем. Все они преждевременно поседели, истинно морские гладиаторы, действуют хладнокровно, хотя и лучше всех знают, каковы их шансы. Они способны часами сидеть, уставившись невидящим взглядом – почти неподвижно. При этом не способны удержать стакан в руках, не расплескав его.

У всех за плечами более полудюжины тяжелых боевых походов, с крайним напряжением нервов, нечеловеческими мучениями, безвыходными ситуациями, которые переменялись в их пользу исключительно благодаря чуду. Не было среди них ни одного, кто бы хоть раз возвращался на неповрежденной подлодке, так сказать, вопреки ожиданиям – со сметенными авиабомбами надстройками, с искореженной от тарана рубкой, с дифферентом от пробоин в носу, с изуродованным прочным корпусом. Но каждый раз они прямо стояли на ходовом мостике и держали себя так, словно в походе ничего особенного и не случилось.

Так держать себя, будто ничего не произошло, требует регламент. Нытье и паника не дозволяются. Главное командование подводного флота крепко держит в руках нити этой игры. Для командования в порядке тот, у кого голова на плечах и наличествуют четыре конечности. Для командования подводного флота сумасшедший тот, кто буйствует. Вместо старых командиров оно уже давным-давно вынуждено присылать на боевые лодки негодных бесшабашных людей. Но к сожалению, эти бесстрастные послушники с их стальными нервами оказываются во многом менее эффективными, чем старые командиры. И эти ребята пускаются на все мыслимые уловки, чтобы не отпустить от себя хорошего, опытного вахтенного офицера, который сам мог бы стать командиром.

Эндрасса не следовало бы выпускать в море, во всяком случае, в таком состоянии. Он совершенно измочален. Но таковы обстоятельства: командование поразила слепота. Оно не видит, что кто-то уже готов. Или не желает видеть. Ведь старые асы – те, кто ему приносит успехи, – пополняют папки победных реляций.

Ансамбль делает перерыв. Я снова могу слышать обрывки разговоров:

– А где, собственно, Кальман?

– Он точно не придет!

– Ну да, оно и понятно.

Кальман пришел позавчера с тремя победными вымпелами на полувыдвинутом перископе: три транспорта. Последний он потопил на прибрежном мелководье из пушки.

– Заглотал свыше сотни снарядов! Море было бурное. Пришлось ложиться в дрейф и стрелять на сорок пять градусов мористее. Предыдущий мы торпедировали из подводного положения в сумерки, около девятнадцати часов. Два попадания в двенадцатитысячник, один промах. Потом за нас принялись они. Восемь часов глубинной бомбежки. Вероятно, они прекратили, когда у них больше не оставалось бомб на борту.

Ввалившимися щеками и белокурой курчавой бородой Кальман похож на распятого Христа. Он размахивает руками, словно ему это необходимо, чтобы выталкивать свои слова.

Мы напряженно слушаем, скрывая замешательство за показным интересом: когда же он наконец задаст вопрос, которого мы страшились?

Закончив рапорт, он уже больше не жестикулировал руками. Сидел неподвижно, облокотившись и сложив ладони. И лишь тогда, подняв на нас взгляд поверх своих пальцев, спросил – с нарочитым равнодушием в голосе:

– Что слышно о Бартеле?

Никто не отвечал. Командующий флотилией чуть склонил голову.

– Ну да, я догадывался, когда от него перестали приходить радиограммы. – Минута тягостного молчания, потом он громко спросил: – Так ничего и не известно?

– Ничего!

– Есть еще надежда?

– Никакой!

Сигаретный дым неподвижно висит около рта.

– Мы всегда стояли у пирса вместе. Я еще провожал его, – наконец говорит Кальман. Беспомощно, смущенно.

Мы все знали, какими большими друзьями были Кальман и Бартель. Они всегда старались подгадать так, чтобы вместе выходить в море. Вместе атаковали конвои. Кальман как-то сказал: «Всегда чувствуешь себя уверенней, когда знаешь, что ты не один».

Через распашные двери входит Бехтель. У него белесые волосы, ресницы, брови, отчего он кажется слегка ошпаренным. Когда он бледнеет, как теперь, на лице у него особенно четко проступают веснушки.

bannerbanner