
Полная версия:
Подлодка
– Проклятие, вот дерьмо! – ругается Труман и топает по хрустящим осколкам. Шатаясь, он направляется на кухню и требует веник и совок. Затем под дикий хохот всей шатии-братии он ползает между столами, сметая в совок осколки. За ним уже тянется кровавый след.
Ручка веника и рукоятка совка в одно мгновение становятся красными. Два обер-лейтенанта пытаются отнять у Трумана веник с совком. Но Труман упрямо сопротивляется, пока не собирает все до последнего осколка.
– При-борка, прежде всего хорошая при-борка. Обязательно общая приборка на судне…
Наконец он шлепается в кресло, и флагманский врач вытаскивает из его ладони три-четыре осколка. Кровь продолжает обильно капать на столик. Труман вытирает лицо окровавленной рукой.
– Фу-ты черт! – говорит Старик.
– А, наплевать! – бурчит Труман, но позволяет заклеить себе ладонь пластырем, который, закатывая глаза, приносит Кристель.
Не просидев спокойно и пяти минут, Труман уже снова вскакивает, вытаскивает из кармана замызганную газету и принимается орать во все горло:
– Если у вас, баранов, в голове пусто, то вот они, золотые слова…
Я вижу, что он держит в руках: завещание капитан-лейтенанта Мёнкеберга, который якобы пал в бою с врагом, а на самом деле умер банальнейшим образом, точнее, свернув себе шею. А шею он свернул, когда где-то в Атлантике в спокойном месте, поскольку была прекрасная погода, пожелал искупаться. Когда он прыгал в воду с ходовой рубки, лодка легла на другой борт, и Мёнкеберг с хрустом врезался головой в водозаборник балластной цистерны.
Его энергичная лебединая песня облетела все газеты.
Труман держит газетную вырезку на вытянутых перед собой руках: «Все как один… все за одного… один за всех… и я так скажу вам: товарищи, лишь исключительный боевой дух – основа драматической борьбы всемирно-исторического значения… беспримерный героизм… историческое величие… неподражаемый… единственный в своем роде… непреходящая глава испытания солдатской жертвенности мужчин… высокий моральный облик… живущие и грядущие… стать полезным… быть достойными вечных заветов!»
Труман шатается с истертым и явно уже нечитабельным клочком газеты перед глазами, но не падает. Такое впечатление, словно его ботинки приклеены к полу.
– Потрясающий номер, – говорит Старик, – теперь он не даст себя перебить!
Один обер-лейтенант сел за пианино и наигрывает джаз, но Трумана это нисколько не беспокоит, голос его срывается: «Мы, товарищи… знаменосцы будущего… жизнь и дух человеческого отбора по критерию «служение»… мужество сильнее судьбы… любовь и верность в той небывалой степени, о которой их болтуны не имеют никакого представления… гордо и мужественно». – «Ур-ра!» – «Обрел свою могилу в глубинах Атлантики». – «Хи-хи-хи!» – «Глубокое единение фронта и родины… жертвенная готовность бороться до самого конца… Нашему горячо любимому германскому народу. Нашему замечательному, богоизбранному фюреру и главному командованию – хайль! хайль! хайль!»
Некоторые присоединяются. Пень Замшелый озадаченно смотрит перед собой. Бёлер наделяет Трумана язвительным взглядом гувернантки, поднимается из кресла во весь свой рост и, не простившись, исчезает.
Труман принимается хихикать. С длинной струйкой слюны в углу рта, наклонив голову, падает он в круг сидящих.
– Все утонченные натуры уже ушли. Благородные! Вот только про… пролетарии еще тут, проклятые пропойцы и потаскуны – отбросы! Отстой добровольцев Дёница! Кто теперь не останется, будет расстрелян!
– Ну ты, вали от моих сисек! – вскрикивает Моника, имея в виду флагманского врача, который явно устроился подле нее слишком уютно.
– Тогда мне придется уединиться с моим кончиком!
Его компания разражается хохотом.
Труман снова падает в кресло и смежает веки. Я было подумал: все же Старик ошибается. Теперь-то добрый Труман заснет у нас на глазах. Но тут он снова подскакивает, будто ужаленный тарантулом, и правой рукой выхватывает из кармана тужурки пистолет.
У одного из вахтенных офицеров реакция еще сохранилась настолько, чтобы ударить его по руке. Пуля попадает в паркет рядом с носком ботинка Старика. Но тот только качает головой и говорит:
– А ведь при этой музыке не так уж и громко!
Пистолет исчезает, а Труман с обиженным видом падает в свое кресло.
Моника, среагировавшая на выстрел с запозданием, вылетает из-за стойки бара, увивается вокруг Трумана, гладит его по подбородку, словно намыливая для бритья, затем одним скорым прыжком вскакивает на подиум и принимается стонать в микрофон: «In my solitude…»
Краем глаза я вижу, как, словно в замедленной киносъемке, поднимается Труман. Он как бы раскладывает свои движения на отдельные составляющие, затем, хитро ухмыляясь, стоит, шатаясь, минут пять, пока Моника продолжает скулить. На ощупь, пока все бурно хлопают, он пробирается между столиками к стене, прислоняется к ней, продолжая все время ухмыляться, и вдруг молниеносно выхватывает из-за пояса второй пистолет и орет так, что у него надуваются жилы на шее:
– Все на пол!
На сей раз поблизости не оказывается никого, кто бы ударил его по руке.
– Ну? – повторяет Труман.
Старик просто выпадает из кресла с вытянутыми вперед ногами. Трое-четверо укрываются за пианино. Тапер опускается на колени. Я тоже занимаю позу молящегося. В заведении устанавливается мертвая тишина, – и тут хлопают один хлесткий выстрел за другим. Старик громко считает им вслед. Моника пронзительно визжит из-под стола, ее визг пронзает до мозга костей. Старик восклицает:
– Все!
Труман расстрелял весь магазин.
Я выглядываю из-за края стола: у пяти барышень около задника на сцене нет лица. Пыль штукатурки еще продолжает клубиться. Старик встает первым и, наклонив вбок голову, рассматривает повреждения.
– Фантастический результат, просто коррида, – и это порезанной лапой!
Труман уже спрятал пистолет и, довольно ухмыляясь, переводит взгляд с одного на другого:
– Здорово? А было время, когда истинные германские козочки получали за это отлично!
Труман светится от почти блаженного удовлетворения.
Тут с поднятыми руками, словно она идет сдаваться, пронзительно визжа высоким фальцетом, появляется бандерша.
Увидев ее, Старик снова сползает с кресла на пол. Кто-то орет:
– Всем в укрытие!
Чудеса, что эта старая мымра, выступающая здесь в роли хозяйки, до сих пор еще не появлялась в полной оснастке. Она принарядилась по-испански: слюной приклеенные завитки перед ушами, искрящийся черепаховый гребень в волосах – монумент колыхающегося сала с повсюду перекатывающимися складками. На ней тапочки из черного бархата. Пальцы-сардельки унизаны массивными перстнями в фальшивых камнях. Этот монстр пользуется особым расположением коменданта гарнизона.
Обычно ее голосок напоминает шипенье сала на сковородке. Но сейчас она, подвывая, выпаливает французские ругательства. «Капут, капут!» – различаю я среди воплей.
– Капут, в этом она права, – говорит Старик.
Томсен подносит бутылку ко рту и сосет коньяк, как младенец сиську.
Меркель спасает ситуацию. Он мужественно вскарабкивается на стул и широко расставленными руками начинает дирижировать:
О, веселая, счастливая рождественская ночь…С воодушевлением мы принимаемся горланить вместе с ним.
Бандерша как драматическая актриса заламывает руки. Ее визг лишь временами прорывается сквозь наш хор. Она делает движение, будто собирается сорвать с себя расшитую блестками шаль, но затем лишь запускает пальцы с ярко-красными ногтями в волосы, разворачивается и с пронзительным воплем уносится прочь.
Меркель падает со стула, хор постепенно смолкает.
– Ну и бедлам! Боже, ну и бардак! – говорит Старик.
В любом случае нужно обязательно взять с собой шерстяной пояс, думаю я. Ангорская шерсть. Великолепная штука.
Штабс-лекарь тянет Монику к себе на колени, одной рукой обнимает ее зад, а ладонью другой играет ее правой грудью, как дыней. Пышка Моника в своем слишком обтягивающем одеянии визжит, вырывается, с треском врезается в граммофон, так что иголка с глухим шипением начинает скакать по бороздкам. Моника от смеха почти складывается пополам.
Штабс-лекарь так треснул кулаком по столу, что бутылки подпрыгивают. Багрово-красный, не в силах сдержаться, он прыскает со смеху. Кто-то сзади протягивает к его шее обе руки, словно собирается обнять его, но когда убирает их, галстук штабс-лекаря оказывается обрезанным сразу под узлом, а штабс-лекарь ничего не замечает. Обер-лейтенант с ножницами уже обкорнал галстук Земиша, а затем Том-сена. Моника видит это, от смеха падает на сцене и, дрыгая ногами, демонстрирует, что под юбкой у нее лишь крохотные черные панталончики, своего рода возбуждающий лоскуток. А Недремлющее Око Белзэр уже держит в руках сифон и направляет тугую струю Монике между ног, и та верещит, как дюжина поросят, которым прищемили хвостики. Меркель обнаруживает, что у него отсутствует кончик галстука, Старик бормочет «чисто капповский путч», и Меркель хватает полупустую бутылку коньяку и запускает ее похитителю галстуков прямо в живот. Тот опрокидывается, как нокаутированный.
– Чисто сработано – меткий бросок, – одобряет Старик.
И тут поверху пролетает кусок штакетника. Мы инстинктивно втягиваем голову, лишь Старик не шелохнулся и, ухмыляясь, декламирует басом:
…вот просвистела мраморная столешница,большое зеркало наскочило на маленького трактирщика.И вздымается море, и дует ветер.Фортепьяно вынуждено принять еще порцию пива.
– Шнапс превращает в им-по-тента! – лепечет Томсен. Он едва держится на ногах.
– Может, еще в замок? – спрашивает меня Старик.
– Не-ет – немножко поспать! Хотя бы пару часов!
Томсен с трудом поднимается:
– Пошли… пошли вместе… чертов бардак… отдать концы… только вот отлить… отлить где-нибудь в уголке…
Молочный свет луны за входной дверью встречает меня как удар в лицо. Я не был готов к этому свету: мерцающему, блестящему серебру. Береговая полоса – бело-голубая обжигающая лента в холодном пожаре, улицы, дома – все утонуло в этом ледяном пламени неонового света.
Боже мой! Ведь в ней нет ничего особенного – в этой луне. Круглая и белая, как камамбер. Сверкающий камамбер. Можно прямо газету читать. Вся бухта – сплошной лист серебристой фольги. Огромное пространство от берега до горизонта: миллионы сверкающих металлических чешуек. Серебристый горизонт под черным бархатом неба.
Я прищурился. Остров вдалеке вздымается среди сияния темной спиной рыбы. Дымовые трубы затонувших транспортов, верхушки мачт – все резко очерчено. Я опираюсь на бетонный парапет: на ощупь он как пемза. Герани в кадках: можно различить каждую почку. Химические снаряды с желтым крестом, должно быть, пахнут точно так же.
Какие контрастные тени! Шелест прибоя на пляже! Сверкающий металл озаренного луной моря раскачивает меня вверх-вниз, вверх-вниз. Затявкала собака: это лает луна.
Но где же Томсен, этот новоиспеченный рыцарь? Где он отстал?
Иду обратно и снова ныряю внутрь «Руаяль». Воздух – хоть топор вешай. Густой, нарезанный пластами.
Так где же Томсен?
Томсен должен быть еще здесь. Не мог же он так просто взять и уйти.
Ногой я распахиваю дверь в клозет. Только не браться за медную ручку.
Вон он лежит. Вон распластался Томсен, на правом боку в большой луже желтой мочи. Рядом с его головой – месиво блевотины, запрудившей мочесток в канавку. На сточной решетке вторая кучка блевотины. Правой щекой Томсен погрузился в мутно-желтую жижу. У рта его то и дело вздуваются и лопаются пузыри, поскольку он издает какие-то звуки. Его Рыцарский крест тоже плавает в моче. Я разбираю звуки, вырывающиеся из его горла: «Бороться до полной победы или погибнуть! До полной победы – или погибнуть!»
Меня самого начинает мутить. Тошнота подступает к горлу.
– Давай вставай! – выдавливаю я и хватаю Томсена за лацканы. Не желаю, чтобы ядовито-желтая моча попала мне на руки.
– Захоти меня… захоти меня… захоти меня сегодня вечерком… да, да, да, трахни меня как следует, – лепечет Томсен.
Появляется Старик. Мы приподнимаем и ставим Томсена на колени и локти. Наполовину неся, наполовину волоча, подтаскиваем его к двери клозета. Мутно-желтая жижа стекает и с его лица. Мундир с правого бока полностью промок.
– Давай просунь руку!
Но я вынужден оставить Томсена. Несусь обратно в клозет. Ужасный позыв извергает из моего желудка на кафельный пол все, что в нем было. Конвульсивные спазмы сотрясают меня. Слезы проступают на глазах, ладонями я опираюсь на кафельную стену. Левый рукав задирается. Я вижу циферблат своих часов. Проклятье! В шесть тридцать машина отправляется в порт.
Выход в море
В порт ведут две дороги. Командир выбирает ту, что длиннее, которая идет вдоль берега.
Жадно разглядываю все, что проплывает мимо нас. Зенитные батареи под пятнистой маскировкой в серой предрассветной мгле. Признаки штаб-квартиры: огромные буквы и таинственные геометрические фигуры. Валы из дрока. Пара пасущихся коров. Скособочившаяся деревенька. Рекламные щиты. Полуразрушенные хлебопекарные печи. Два коня-тяжеловоза, ведомые в поводу. Поздние розы в одичавших садах. Серые пятна домов.
Мне постоянно приходится моргать, поскольку табачный дым ест глаза. Первые следы бомбежек: разрушенные дома, предвещающие приближение к порту. Груды металлолома. Выгоревшая на солнце трава. Проржавевшие канистры. Автомобильное кладбище. Искривленные ветром засохшие подсолнухи. Серое белье на веревках. Наполовину разбитый постамент какого-то памятника. Группы французов в беретах. Колонны грузовиков «Тодта». Дорога спускается в пойму реки. В низине все еще висит плотный туман.
Усталая кляча в серой дымке в двуколке c колесами в человеческий рост. Дом с глазурованной черепицей. Когда-то застекленная, теперь – с выбитыми стеклами веранда, жалкий металлический каркас. Гаражи. Парень в синем фартуке в дверном проеме, мокрый окурок прилип к пухлой нижней губе.
Лязг вагонных буферов. Запасные пути. Разбитый вокзал. Все серое. Бесчисленные оттенки серого: от грязного белесо-гипсового цвета до желтовато-пепельного. Пронзительные свистки сцепщиков вагонов. Песок хрустит у меня на зубах.
Французские рабочие по верфи с черными, примитивно сшитыми сумками через плечо. Удивительно, что, несмотря на многочисленные воздушные налеты, они все еще остаются здесь.
В пятнах сурика полузатопленное судно. Вероятно, старая рыболовецкая посудина, переоборудованная под брандвахту или нечто подобное. Погрузчик с мощными подводными обводами на кладке бревен. Женщины с могучими задами в изношенных комбинезонах держат клепальные молотки как автоматы. Пунцовый огонь походной кузницы сквозь серое молоко тумана.
Портальные краны на ногах-циркулях все еще стоят – вопреки длительным налетам авиации. Воздушные волны от взрывов не находили никакого сопротивления в паутине их конструкций.
Наша машина уже не способна преодолеть хаос путей. Клубок искореженных рельсов. Последнюю пару сотен метров до бункера мы вынуждены бежать. Четыре закутанных силуэта гуськом в тумане: командир, стармех, второй вахтенный офицер и я. Командир идет согнувшись. Взгляд его устремлен на дорогу. Поверх поднятого воротника кожаной куртки почти до заляпанной белой фуражки намотан шарф. Правую руку он засунул глубоко в карман куртки, левой же цепляется за куртку только большим пальцем. На сгибе левой руки у него болтается пухлая парусиновая сумка. Его широкий шаг из-за грубых рыбацких сапог с толстой пробковой подошвой становится тяжелым.
Я следую за командиром в двух шагах. За мной идет механик. У него неровная, танцующая походка. Через рельсы, которые не сбивают командира с ритма, он перепрыгивает короткими пружинистыми прыжками. На стармехе не кожанка, как на нас, а серо-зеленый комбинезон: слесарь, нахлобучивший офицерскую фуражку. Свою сумку он аккуратно несет за ручку.
Замыкающим идет второй вахтенный офицер, самый маленький из нас. Из его невнятного разговора с механиком улавливаю, что он опасается, как бы из-за тумана подлодка не смогла выйти в установленный срок. В клубящемся тумане не чувствуется ни дуновения ветерка.
Мы идем по местности, испещренной кратерами, в глубине каждой воронки, словно густая каша, кипит туман.
Второй вахтенный держит парусиновую сумку, точно такую, как и у нас с командиром, под мышкой. Там должны лежать всякие мелочи для похода: большая бутылка одеколона, шерстяное белье, корсет, вязаные перчатки и пара рубашек. Рыбацкий свитер я надел на себя. Непромокаемая одежда, рыбацкие сапоги и индивидуальное спасательное средство уже на борту. «Лучше всего брать черные рубашки», – посоветовал старший штурман и авторитетно пояснил, что черные не так пачкаются.
Первый вахтенный офицер и помощник механика со всем экипажем уже на борту, готовят лодку к выходу.
Над западной частью порта небо все еще завешено предрассветными тенями. Но на востоке, за черными силуэтами стоящих на якоре грузовых судов, над рейдом уже пробиваются к зениту бледные лучи. Неверный сумеречный свет придает всем предметам двойственный необычный облик: скелеты кранов, вскинувшиеся по обе стороны оголенного строя холодильников над понурыми крышами складов, будто черные подарки для каких-то исполинских плодов. Из-за толевых крыш выступают мачты судов, среди которых клубится белый пар и поднимается маслянисто-черный дым.
Штукатурка боковой стены одного наполовину разбомбленного жилого дома изъедена и уже отваливается большими кусками.
Ночью иней, как плесень, покрыл штабеля досок и руины, еще не разобранные после последнего авианалета.
Дорога переулком пробирается между развалин. Вместо лавочек и забегаловок, некогда облеплявших улицы, кое-где над слепыми окнами сохранились лишь разбитые вывески. Выгоревшие металлические конструкции какого-то цеха завернулись внутрь гигантским железным чертополохом.
Навстречу нам движутся грузовики – колонна с песком на строительство шлюза в бункер. Ветер, поднятый ею, гонит бумажные мешки из-под цемента и облепляет ноги командира и стар-меха. От взвихренной белесой строительной пыли у нас на мгновение перехватывает дыхание, и она мукой осыпается на наши сапоги. Две-три разбитые автомашины с номерами вермахта задрали кверху свои колеса. И снова обуглившиеся балки и сорванные крыши – будто палатки, разбросанные среди перекореженных рельсов.
– Опять тут отлично похозяйничали, – бурчит командир.
Механик воспринимает это как ценное сообщение и торопливо догоняет нас.
Тут командир останавливается, зажимает парусиновую сумку между колен и неспешно выуживает из своей кожанки обкусанную трубку и старую несуразную зажигалку. Пока мы, дрожа от холода и полусогнувшись, окружаем его, Старик степенно раскуривает уже набитую трубку. Теперь за ним, как за паровым буксиром, тянется белесый табачный дым. Время от времени он на ходу полуоборачивается к нам. Его лицо перекашивает угрюмая гримаса. Глаз под козырьком фуражки вообще не видно.
Не вынимая трубки изо рта, он хриплым голосом спрашивает механика:
– Перископ в порядке? Мутную оптику поменяли?
– Так точно, господин каплей. Пару линз очистили от отложений. Видать, из-за воздушных налетов.
– А отказ рулевого управления?
– Все отрегулировано. В кабельпроводе к электродвигателям нашли обрыв. Потому и был слабый контакт. Мы проложили новый кабель.
Теперь после дощатых заборов тянется длинная цепочка вагонов. За последним из них дорога пошла наискось через пути, затем по замусоренной, сильно разбитой грузовиками колее.
Испанские кавалеристы у ограждений из колючей проволоки охраняют проход. Часовые стоят с поднятыми воротниками, лица спрятаны, – какие-то призрачные видения перед контрольно-пропускным пунктом.
Внезапно воздух наполняется металлическим скрежетом. Потом звук внезапно прерывается, и повисает нарастающий пронзительный свист сирены – зримо, как облако пара в стыло-влажном, пахнущем смолой, нефтью и дохлой рыбой ветре.
Вот уже снова раздаются металлические удары. От этого воздух становится тяжелым и плотным. Мы на территории базы.
Слева разевает пасть огромная шахта. Длинные составы думпкаров исчезают в молочной мути. Невидимые для нас, они ездят вокруг, громыхая и шипя.
– Тут повсюду еще скрыты бункеры! – говорит Старик.
Теперь дорога вывела на пирс: омертвелая вода под клубами тумана. Корабли стоят столь плотно друг подле друга и друг за другом, что глаз не в состоянии различать их корпуса. Сильно потрепанные, покрытые солью рыболовецкие суда, теперь служившие брандвахтами, такие поразительные калоши, как лихтеры, нефтеналивные баржи, соединенные по три в ряд катера портовой охраны – «блошиная флотилия», – все это плебейское сборище убогих, изношенных портовых посудин, которые теперь приписаны к каждой гавани.
Стармех тычет рукой в туман:
– Вон там, впереди правее на шестиэтажном доме стоит машина!
– Где это?
– Вон за фронтоном пакгауза – тем самым, который без крыши!
– Вот это да, как она попала туда?
– Позавчера при авианалете на бункеры. Сверху валились настоящие тумбы. Я видел, как эта колымага вспорхнула и приземлилась на крышу – прямо на колеса!
– Цирк!
– И как оттуда в момент исчезли все французы, просто непостижимо…
– Какие еще французы?
– Да там же весь пирс усыпан рыбаками. Прямо перед въездом в первый бокс постоянно удят. Их оттуда было просто не выгнать.
– И видно, наблюдали для томми, какие лодки выходят в море, а какие возвращаются – с точным временем!
– Теперь-то уж не будут. При сигналах воздушной тревоги они остались сидеть, как сидели. Человек двадцать или тридцать. И тут одна такая колода грохнулась точно на пирс.
– Бункер тоже разворотило.
– Да, прямым попаданием, но бомба его не пробила – все-таки семь метров железобетона!
Листы железа прогибаются под нашими ногами и снова распрямляются с грохотом. Где-то локомотив издает пронзительный болезненный вопль.
Из-за размеренно поднимающейся и опускающейся фигуры командира начинает постепенно вырастать заслоняющий все бетонный забор. Его продолжение теряется во мгле. Мы приближаемся к сплошной стене без карниза, дверей и оконных проемов. Она напоминает мощный фундамент какой-то башни, которая должна подниматься выше облаков. Лишь немного выступают семь метров подушки – немалая ноша. Выглядит будто она вдавила все строение в землю.
Нам приходится огибать бетонную колоду – через железнодорожные ветки, штабеля досок и толстые трубопроводы. Наконец обнаруживаем бронированные ворота в боковой стене.
Из внутреннего полумрака на нас обрушивается дробный бешеный грохот клепальных молотков. Стук на мгновение прекращается, но тут же звонкие удары возобновляются и сгущают яростный грохот.
В бункере царит полумрак. Лишь через шлюзы из акватории порта в бетонные пещеры проникает бледный свет. Подлодки пришвартованы в боксах парами. В бункере двенадцать боксов. Некоторые из них построены в виде доков. Боксы отделены друг от друга мощными бетонными стенками. Вход в бокс может запираться опускающейся стальной переборкой.
Пыль, дым, смрад из выхлопных патрубков. Шипят ацетиленовые лампы, шумят воздуходувы, кругом треск и завывание. То там, то здесь вспыхивают огоньки газовых резаков.
Мы идем гуськом по широкому бетонному пандусу, под прямым углом к бассейну, проходящему через весь бункер. Нам приходится быть чертовски внимательными. Кругом навалены громоздкие приспособления. Под ногами путаются кабели. Железнодорожные вагоны преграждают путь. К вагонам прижались грузовики. В них на специальных подставках лежат серебристо поблескивающие торпеды или демонтированные орудия и зенитки. И повсюду шланги, канаты, тросы, груды маскировочных сетей.
Слева пробивается теплый желтоватый свет из окошек мастерских: столярок, кузниц, торпедных, артиллерийских и оптических. Под бетонным покрывалом разместилась целая верфь.
Командир оборачивается. Огонек сварки освещает его лицо неровными голубыми вспышками. Ослепленный, он щурит глаза. Только когда шум на мгновение ослабевает, он кричит механику:
– В доке проводился дополнительный осмотр?
– Да. Винт правого борта – погнута лопасть!
– Ага, вот откуда этот звук на ходу по инерции!
– Новый винт, у нас совершенно новый винт, господин каплей!
– Бесшумный?.. Горизонтальные рули… исправны?
– Так точно… передачи… развал… отрегулировано… рулевое… ржавые места… шестеренчатый привод… все в порядке!
В боксах справа стоят аварийные. Искореженные подлодки, покрытые пятнами ржавчины и сурика. Запахи ржавого металла, свежей краски, мазута, отработанной кислоты, горелой резины, бензина, морской воды, тухлой рыбы.
За боксами идут сухие доки. С раскрытым днищем, словно выпотрошенный кит, глубоко внизу в доке лежит подлодка. Там копошится целый муравейник судостроительных рабочих – карлики, словно насекомые вокруг дохлой рыбины. Газовыми резаками вырезают целые куски внешней обшивки корпуса. Искореженный, в зазубринах корпус высвечивается в сполохах огня. Из внутренностей подлодки наружу свешиваются толстые пучки шлангов пневматических молотков и электрические кабели. Кишки и зонды. Округлый цилиндр прочного корпуса вскрыт по всей длине носового отсека. Обнажен в районе дизельного отсека. Из глубины лодки струится желтый свет. Я заглядываю внутрь подлодки: мощные блоки дизелей, переплетение шлангов и трубопроводов. Вот крюк крана зависает над кораблем. Стропится новый груз. Такое впечатление, будто лодку собираются полностью выпотрошить.

