
Полная версия:
Подлодка
Я делаю порядочный глоток кофе и гоняю его во рту, пока не образуется пена, процеживаю коричневую жидкость сквозь узкие промежутки между зубами как через сопла, через щербину и справа налево перегоняю из одного защечного мешка в другой, пока не смывается налет и привкус выхлопной гари, – только после этого проглатываю эту пену со всеми компонентами. Ах! Дыхание стало гораздо чище. Теперь я резко втягиваю носом: всеми пазухами – и проглатываю. Итак, тракт горло – нос очищены. Теперь и кофе кажется вкуснее. Стармех был совершенно прав.
После завтрака командир с нескрываемым отвращением принимается делать записи в журнал боевых действий. Часом спустя он занимается с фенрихами[14]. Стармех снова исчезает на корме, первый вахтенный возится с какими-то бумагами.
Вестовой моет посуду – привычная рутина.
Когда я по дороге на корму вновь прохожу через центральный пост, круглая дыра рубочного люка все еще скрыта ночной темнотой. Воздух, поступающий через него, холодый и сырой. «Давай наверх!» – говорю сам себе и ставлю левую ногу на алюминиевую ступеньку трапа, хотя не имею ни малейшего желания вылезать. Так, теперь правую!
Вот я уже на уровне рулевого, сидящего в ходовой рубке, склонившись над своими слабо освещенными приборами.
– Разрешите на мостик?
– Так точно! – доносится голос второго вахтенного офицера.
Только тогда я высовываю голову поверх комингса и желаю доброго утра.
Проходит время, прежде чем глаза привыкают к темноте и я начинаю различать линию горизонта. Высоко на небе еще бледно мерцает несколько влажных звезд. На восточной стороне горизонта медленно разливается красный свет. Горизонт, как мне кажется, светлеет. Незаметно светлеет и вода.
Я зябну.
Поднимается старший штурман. Он молча взглядом окидывает горизонт по кругу, втягивает носом сырой воздух и распоряжается подать наверх секстан.
– Секундомер готов? – бросает он вниз хриплым голосом.
– Так точно! – утробно доносится изнутри, словно откуда-то издалека.
Старший штурман направляет прибор на Сатурн и правым глазом приникает к окуляру. На некоторое время застывает с запрокинутой головой и искаженным лицом, затем ведет секстаном вниз и одновременно подкручивает регулировочный винт: ловит на небе Сатурн и точно совмещает его с горизонтом.
– Внимание: Сатурн на нуле, – кричит он вниз.
В центропосту остановили секундомер. Старшему штурману в сумерках удается прочитать координаты.
– Двадцать два градуса тридцать пять минут, – докладывает он вниз.
По времени и высоте звезд теперь можно вычислить базис. Визированная звезда под одним и тем же углом наблюдается с любой точки этой линии в одно и то же время. Но одна базисная линия еще не показывает местоположение судна, нам нужна вторая.
Старший штурман во второй раз поднимает секстан.
– Внимание: Юпитер на нуле!
Пауза и затем:
– Двадцать четыре градуса двадцать семь минут!
Осторожно старший штурман спускает секстан вниз, затем лезет сам. Я сползаю вслед за ним. Внизу он стаскивает с себя куртку и склоняется к штурманскому столику. У него нет просторной штурманской, какие имеют штурманские офицеры на больших судах. В его распоряжении лишь крохотный штурманский столик в центральном посту, установленный с левого борта среди хаоса переключателей, переговорных труб и вентилей. Над столиком шкаф для секстанов и других навигационных приборов, затем полка с таблицами и лоциями, таблицами приливов и отливов, азимутов, списками маяков, синоптическими и астрономическими картами.
Старший штурман берет карандаш и принимается за вычисления. Он на короткой ноге с синусами, косинусами, тангенсами, котангенсами и их логарифмами.
– Собственно, весьма утешительно, что мы еще умеем определяться по звездам, – сказал я просто так, чтобы нарушить молчание.
– Как вы сказали?
– Просто я имею в виду – при всем техническом совершенстве здесь, на подлодке, собственно говоря, весьма странно, что вам приходится определять местоположение судна при помощи секстана…
– А как же еще?
Я вижу, что мои соображения неуместны. Вероятно, еще слишком раннее утро для серьезных разговоров, утешаю я себя и сажусь на картонную коробку.
Старший штурман поднимает целлулоид, под которым лежит морская карта. Карта нашего оперативного района однообразно серо-голубая. Никакой береговой полосы, банок – только густая сеть квадратов с цифрами и буквами по вертикальным и горизонтальным линиям.
Старший штурман зажимает циркуль в зубах и бормочет:
– Вот тебе на – то самое место, всего пятнадцать миль, ну да!
Карандашной линией он соединяет наше последнее место с определенным только что. Показывает квадрат на карте:
– Как-то здесь нам дал прикурить, почти что «головные уборы долой и на молитву!».
Старший штурман явно хотел показать, что он не прочь немного поболтать. Циркуль он направил на место, где «дали прикурить».
Маат центропоста также подошел и смотрит на точку в сетке квадрата.
– Это произошло в четвертом походе. Типичный поход «Пронеси, Господи!». Атаки одна за другой. Они не отпускали нас с самого начала. Весь день глубинные бомбы. Отказов и не сосчитать…
Старший штурман уставился на кончик циркуля, словно на нем были какие-то цифры и знаки. Затем он втягивает воздух, складывает циркуль и убирает его твердым, коротким движением.
– Да, было не до шуток.
Я вижу, что ждать уже больше нечего. Маат центропоста возвращается к своим обязанностям. Старший штурман тщательно укладывает секстан в футляр. От острия его циркуля на карте осталась лишь маленькая дырочка.
Теперь старший штурман снимает с крючка свою зюйдвестку, затем прорезиненную куртку и бинокль. Он готов к вахте.
Поскольку в подлодке все еще царит некоторая суматоха, я, чтобы не мешаться под ногами, тоже лезу на ходовой мостик.
Изрезанные облака уже обложили сизо-синее небо причудливой инкрустацией. Одно из облаков набегает на солнце. Его тень ложится на море белесовато-зеленым отсветом. Облако столь огромно, что краем своим достает горизонт. Но в нем есть просветы, сквозь которые солнце изливает сейчас свои косые лучи. Как сквозь объектив, лучи струятся над морем, один из них скользит прямо на лодку, и через мгновение мы вспыхиваем под ним словно под мощным театральным юпитером.
– Самолет слева по борту!
Крик боцмана Дориана поражает меня словно электрический удар. В долю секунды я замечаю на краю серого облака темную точку, и в то же мгновение я у рубочного люка. Копчиком ударяюсь о маховик люка между рубкой и центропостом. От боли вскрикиваю. Пока я проваливался, у меня перед глазами отчетливо стоял образ кожаного шлепанца, которым следовало бы накрыть этот выступающий металлический рычаг.
Внизу я отпрыгиваю в сторону недостаточно быстро. Сверху уже сваливается следующий. Сапогом он попадает мне в затылок. Я слышу, как боцман с грохотом приземляется на площадку трапа.
– Дьявольски близко! – выдавливает он, свистя легкими.
Командир, открыв рот, стоит под шахтой ходовой рубки и смотрит вверх.
– Принять балласт! – орет второй вахтенный офицер вниз.
Выпускные клапана задраиваются. Сверху вниз обрушивается поток воды, из которого выскакивает мокрый насквозь второй вахтенный.
Стрелка глубиномера движется очень неохотно, словно ей необходимо преодолеть какое-то сопротивление. Кажется, что подлодка будто бы приклеилась к поверхности.
Тогда стармех кричит:
– Все в нос!
Люди бегут через центропост в нос и налетают друг на друга – вереница топочущих, согбенных людей. Наконец, дифферент увеличивается. Лодка наклоняется. Мне пришлось схватиться, чтобы удержаться на ногах.
Второй вахтенный офицер, задыхаясь, докладывает командиру:
– Самолет свалился из окна в облаке слева по курсу, тип определить не успели.
Закрыв глаза, я снова вижу черную точку перед клубами облаков. Во мне напряженно бьется одна и та же мысль: вот сейчас он сбросит! сбросит! И следом: бомбы… бомбы… бомбы…
Дыхание замирает. Командир уже не отводит взгляда от глубиномера. Лицо его неподвижно, почти равнодушно. На дно трюма стекает вода. Кап-кап-кап. Совсем тихо жужжат электродвигатели.
Электродвигатели? А может, это гирокомпас?
Ожидание: затаить дыхание, потом осторожный вдох.
Ничего?
– По постам погружения! – приказывает стармех.
Люди работают, упираясь в обе стенки, словно шахтеры при подъеме по штреку.
– Выровнять оба горизонтальных руля!
Я выпрямляюсь, перевожу дух. Острая боль, будто вонзилось раскаленное железо, пронзает копчик. Только теперь замечаю, как сильно я ударился о рычаг.
– Все отлично! – говорит командир. – Уходим на глубину тридцать метров.
– Дерьмо! – бормочет старший штурман.
Командир стоит посередине центрального поста, руки в карманах, фуражка на затылке.
Он гремит:
– Нас обнаружили, но, будем надеяться, они не скоро начнут наступать нам на пятки. – Затем обратился к стармеху: – Пока что лучше нам оставаться под водой. – И добавил мне: – Я же вчера говорил вам: они точно знают, когда мы вышли, и вот теперь полный бардак.
Вторую воздушную тревогу я пережил всего несколько часов спустя, во время вахты старшего штурмана. Когда он проревел «Тревога!», я заметил по курсу в сорок пять градусов, на палец над горизонтом, точку в серой мгле и, упираясь ногами и руками в боковые перила металлического трапа, упал вниз.
– Принять балласт! – орет старший штурман сверху.
Я вижу, как он висит на запорном маховике крышки люка и ногами пытается нащупать опору. Вот наконец он закручивает шпиндель.
– Пятый!.. третий по обоим бортам… первый! – слышу я команды.
Шумно булькая, вода врывается в балластные отсеки.
– Самолет по курсу сорок пять градусов, расстояние три тысячи метров. Заход не по прямой! – докладывает старший штурман.
Приточные шахты и вентили выхлопных газов дизелей надежно закрыты, оба электромотора переключены на гребной винт.
Снова затаиваем дыхание.
– Лодка погружается быстро, – докладывает стармех, и вслед за тем: – Продуть цистерны срочного погружения!
Цистерны срочного погружения продуваются сжатым воздухом. Они вмещают пять тонн. В надводном положении они затопляются и придают подлодке дополнительный тоннаж, что при погружении помогает быстрее преодолеть плавучесть корабля. Сейчас для лодки эти пять тонн лишние. С треском сжатый воздух врывается в цистерны срочного погружения. Вода с шипением выдавливается за борт.
Все еще ни одной бомбы!
До нашего погружения – на заданную глубину – прошло не более тридцати секунд. Но воронка, которая образуется на месте погружения, остается на поверхности не менее пяти минут. Вот в этот водоворот обычно томми и бросают свои глубинные бомбы…
Ничего!
Старик делает выдох. Старший штурман более сдержанно повторяет вслед за ним. Маат центропоста едва заметно кивает мне.
На глубине восемьдесят метров стармех преспокойно приказывает рулями поднять нос, а потом снова опустить его.
– Лодка выровнена! – докладывает он и приказывает: – Клапаны вентиляции задраить!
Добрых пять минут мы все стоим молча. Наконец командир приказывает идти на перископную глубину. Оба руля глубины круто перекладываются вверх, электродвигатели работают на среднем ходу.
Затем следует приказ, который удивляет меня: стармех приказывает принять балласт, хотя лодка должна всплывать. Пусть речь и идет о каких-нибудь пятидесяти литрах, тем не менее команда кажется противоестественной. Я задумался, пока не вспомнил: когда мы всплываем, подлодка расширяется, поскольку давление на нее падает. Оттого наш удельный вес становится меньше, и мы должны уравнять его, чтобы всплывать не слишком быстро. Для удержания подлодки на заданной глубине она должна быть всегда точно уравнена.
– Может, он нас не заметил! – говорит Старик.
Третья воздушная тревога пять часов спустя. Теперь уже первому вахтенному офицеру приходится орать «Принять балласт!».
– Зашел прямо со стороны солнца! – выдавливает он, тяжело дыша.
– Все в нос! – приказывает командир, поскольку лодка недостаточно быстро принимает балласт.
Снова скольжение, топот через центральный пост, бешеная ругань. Скорей вниз!
Стармех, чтобы лодка быстрее погружалась, пускает в ход дополнительный трюк: как только подлодка с помощью горизонтальных рулей, переложенных до упора вниз, получила дифферент на нос, механик приказывает открыть водозаборники самых нижних балластных цистерн. Несколько мгновений он использует их импульс, чтобы ускорить движение подлодки вниз.
– Это уже третья проделка, – бормочет первый офицер, когда становится ясно, что бомбежки снова не будет.
– Меня таким глупым способом не подначишь, – попенял Старик.
– Они становятся все наглее! – ругается стармех. – Нравы падают!
– Лучше пока останемся на глубине, – дает понять Старик, – на такое везение, как у Крамера, вообще нельзя рассчитывать.
Мы скрываемся в офицерской кают-компании.
– Очень хорошо, первый офицер, – говорит Старик нарочито громко, чтобы было слышно и в центропосту.
Похвалу первый заслужил тем, что достаточно рано обнаружил самолет. Дело это непростое, когда в кабине сидит коварный парень и заходит со стороны солнца. В десяти случаях это чайки. Когда они с неподвижно раскинутыми крыльями скользят прямо над горизонтом в сторону подлодки, сигнал тревоги раздается еще до того, как ее можно правильно установить. В блестящем, ослепительном как стекло пространстве, размывающем контуры, маскироваться легче всего. Но в одиннадцатый раз подлетающая чайка оборачивается самолетом.
– Перед самолетами следует обязательно разворачиваться к наветренной стороне, – говорит Старик, – первый вахтенный офицер поступил совершенно правильно. Тогда несущей поверхности самолета приходится преодолевать дополнительное сопротивление ветра, и его начинает сносить. Не слишком много, но все же. Ведь нам приходится бороться за каждый метр.
– Возьму на заметку: к наветренной стороне!
– О летчиках, которых теперь на нас бросают, можно лишь сказать: лопухи!
Старик прикусывает нижнюю губу, пару раз коротко кивает, прищуривается и говорит:
– Они остаются один на один с собой и своим мужеством и все равно бесстрашно лезут вперед, как Блюхер в Катцбахе. Ведь могли бы они просто отбомбиться в какой-нибудь луже и расстрелять весь боезапас в белый свет; кто бы узнал об этом? – Старик продолжает воспевать Королевские военно-воздушные силы. – Пилоты бомбардировщиков, которые бомбят нашу базу, тоже далеко не трусы. Сколько машин мы сбили в прошлый раз?
– Восемь, – отвечаю я, – одна в Ла-Боле чуть не свалилась нам на крышу – упала между двумя соснами. Теперь я уже никогда телячьи мозги и в рот не возьму.
– Почему это?
– В бомбардировщике еще оставались три человека. Кабина была полностью разрушена. У них было множество сэндвичей. Двойные ломтики белоснежного хлеба с жареным мясом и зеленью посередине, и на одном из сэндвичей лежали мозги пилота. Я хотел вытащить их бумаги – хоть что-нибудь, – но самолет уже загорелся, и вдруг начали рваться патроны боезапаса, пришлось шлепнуться на землю.
Пытаюсь читать лоцию. Краем уха некоторое время я еще прислушивался к голосу Старика:
– Пилот, который потопил «Гнейзенау», видно, был еще та штучка! Вместо бортового пайка у него лежали презервативы…
Я откладываю книгу.
– Наверное, он хотел совместить работу с посещением какого-нибудь борделя на рю Де-ла-Пе. Канадцы – народ практичный, – говорит стармех.
– В чем ему пришлось разочароваться, – подхватывает Старик, – но штука вышла потрясающая! Планировал вниз по спирали. Ни один паразит его не обнаружил – ни одного заградительного зенитного выстрела! Вообще ни одного! Вдобавок сумел лечь на боевой курс и сбросить торпеду. Цирк, да и только! Просто жаль, что им не удалось снова выскочить. Этот гроб с музыкой рухнул в воду как камень. Ну, да вы сами видели…
Вслед за Стариком и старшим механиком я поднимаюсь в центральный пост.
Стармех докладывает:
– Лодка к всплытию готова!
– Всплываем! – приказывает командир и взбирается на трап.
– Продуть балласт! – говорит стармех маату центропоста, который сразу же открывает главный вентиль вентиляции.
Стармех напряженно следит за падением водяного столба в водомерном стекле, затем докладывает:
– Рубочный люк чист!
Теперь сверху доносится голос командира:
– Рубочный люк открыт!
– Выравнять давление! – кричит стармех.
– Будем надеяться, эти паразиты оставили нас в покое, – слышу я старшего штурмана.
В центропосту за полчаса до полуночи. Тихо жужжат вентиляторы. Через открытый рубочный люк дизеля всасывают внутрь свежий воздух. Свет немногочисленных включенных ламп приглушен, чтобы ни один отблеск не проник наружу и не выдал нас какому-нибудь преследователю. Полумрак расширил пространство до бесконечности. В таинственной сумрачной глубине зеленым светом мерцают лишь фосфоресцирующие указатели направления, которые в случае наивысшей опасности укажут нам путь к рубочному люку. Эти указатели появились совсем недавно. Они были установлены только после катастрофы с подлодкой Кальмана: у Кальмана осенью 1940 года произошел инцидент с норвежским грузовым судном в шлюзе Брунсбютелера. Его небольшую лодку в составе флотилии Эмсмана, у которой не было водонепроницаемых переборок, протаранили сразу за центральным постом, и так основательно пропороли, что она в считаные секунды пошла ко дну. В результате спаслась только вахта на мостике. Когда лодку подняли – Кальман был при этом, – в центропосту обнаружили часть экипажа, сгрудившуюся друг подле друга, но не под рубкой, а совсем по другую сторону перископной шахты.
Но нам здесь какой прок от этих зеленых стрелок? Если тут подлодка пойдет ко дну, то она погрузится на глубину пары тысяч метров. Там стрелки могут мерцать сколько им заблагорассудится.
Полумрак делает центральный пост огромным. Только с носа струится свет, который в темноте четко высвечивает выпуклый круг люка водонепроницаемой переборки, пограничное пространство: он идет из радиоотсека и от лампы, которая горит в проходе офицерской кают-компании. В световой дорожке можно различить двух человек. Они сидят у коробки из-под карт и чистят картошку. Едва различим, к своему пюпитру прислонился вахтенный центропоста и в журнале погружений пересчитывает количество заполнений уравнительных цистерн. Клокоча и плещась, под плитами палубы перекатываются тонны трюмной воды. Оба задраенных люка переборок за унтер-офицерским отсеком гасят шум дизелей; они звенят, словно звук пропустили через фильтр. Воды, струящиеся вдоль бортов подлодки, наполняют центропост неравномерным шелестом.
Я пробираюсь через люк носовой водонепроницаемой переборки. Вахтенный радист, надвинув наушники на голову, сидит целиком, уйдя в книгу. Это Хинрих. Он оперся локтями о столик, на котором стоит его аппарат. Со стороны это выглядит так, словно он на костылях. Перед койкой командира, напротив радиорубки, натянута зеленая штора. Но из узких щелок пробивается свет: значит, командир еще не спит. Вероятно, он, по своему обыкновению, лежа пишет письма, которые сможет отослать только после возвращения на базу.
Офицерское помещение сейчас, когда за баком никого нет, также кажется больше, нежели обычно. За баком на диванчике спит стармех. Рядом с его лицом, словно маятник, беспорядочно мотаются по всем направлениям туда-сюда его часы на короткой цепочке.
На нижней койке по правому борту, за шторой, перед заступлением на вахту спит первый офицер. Дверца в носовой отсек с треском открывается. Стармех с булькающим звуком поворачивается на другой бок и, сопя, продолжает спать, теперь повернув лицо к шкафчику. В офицерский отсек спереди входит человек с растрепанными волосами и заспанным лицом, здоровается, несколько секунд нерешительно оглядывается и затем твердо отодвигает штору от койки первого вахтенного:
– Без двадцати ноль часов, господин лейтенант!
Сонно-тупое лицо первого офицера появляется на свет из полутьмы койки. Затем он с трудом выпрастывает одну ногу из-под одеяла, переправляет ее через сетку койки и переваливается телом. Весь процесс выглядит как замедленная киносъемка прыжка в высоту, – я не хочу раздражать его своим присутствием и иду дальше в нос.
В помещении унтер-офицеров у бака с мрачным выражением лица сидит старший моторист Иоганн. Он зевает и говорит:
– Доброе утро, господин лейтенант!
– Немного рановато для утра!
Моторист без слов качает головой и медленно распрямляется.
Две тусклые лампы слабо освещают носовое помещение. Тяжелые, кислые испарения обдают меня: пот, соляр, затхлая трюмная вода, запах влажной одежды.
Здесь, в носу подлодки, сильнее всего ощущается качка. Два смутных силуэта качаются у торпедных аппаратов. Я слышу брань:
– Несправедливо!
– Гнать на баррикады!
– Посреди ночи!
Из двух гамаков поднимаются два человека, а затем еще один с койки по бакборту.
– Будь оно неладно! – Должно быть, это Арио.
Так как лодка снова тяжело проваливается, оба только после нескольких попыток попадают в рыбацкие сапоги.
– Развеселая погодка, а? – говорит один из них. – Опять ноги промокнут!
Оба одеты в толстые свитера и повязывают вокруг горла платки, чтобы через ворот прорезиненных курток, в которые они облачатся уже в центральном посту, не заливало водой.
Люди из прежней вахты, спустившиеся сверху с негнущимися конечностями, мокры насквозь. У старшего штурмана поднят воротник и зюйдвестка надвинута на самые брови. У других от водяных брызг побагровели лица. Они вешают бинокли на крючки и так же молча, как новая вахта одевалась, тяжело и неловко стаскивают мокрые прорезиненные куртки. Затем они помогают друг другу выбраться из прорезиненных штанов. Младшего из вахты нагружают ворохом мокрых штанов, курток и зюйдвесток, и он все это несет в корму. Там имеется небольшое пространство для сушки между обоими электромоторами и кормовым торпедным аппаратом.
Сменившиеся торопливо глотают горячий кофе, умываются и, толпясь, уходят.
– Ну что, еще бодрствуете? – спрашивает меня старший штурман.
Старшина Вихман идет на корму, старший штурман с сигнальщиками отправляются в нос.
Некоторое время я слышу лишь шум моря и гудение машин, пока вахтенный центропоста не включает трюмный насос, откачивающий со дна лодки за борт воду, заливающуюся сверху.
И вдруг снова оживление в центральном посту: одевается новая вахта в машинное отделение. Я вижу моториста Арио и электрика Цёрнера.
В отсеке унтер-офицеров у бака вольготно расположился Вихман. Он смачно жует.
Я забираюсь в свою койку. Теперь я отчетливо слышу, как рядом бьется о лодку море. Оно журчит и бурлит, то накатываясь, то отступая, иногда доходя до яростного шипения.
Распахивается дверца на камбуз. Болтая, появляются Кляйншмидт и Радемахер.
– Оставь нам чего-нибудь пожевать, старый обжора! Тебя как ни увидишь, вечно ты жуешь!
– А ты вечно несешь всякую чушь!
– Зато ты не можешь говорить ни о чем, кроме жратвы!
Сквозь щелку в шторке я вижу, как Вихман непринужденно чешет между ног. Он даже слегка приподнялся, чтобы было удобнее.
– Спрячь свою балду, парень! – ругается Радемахер. – Тебе тут некого с груши околачивать!
– А имел я тебя! – зло парирует Вихман.
Диалог, похоже, вызывает у Кляйншмидта какие-то воспоминания: он так демонстративно хихикает, что все внимание переключается на него.
– Был у меня в парижском бистро один случай, – сразу же начинает он, – я просто сидел, а напротив меня на диванчике один негритос с киской. Гляжу, а она его под столиком лапкой вовсю уделывает! Нет, они там в Париже совсем без тормозов!
Радемахер понимающе кивает.
– Вдруг негритос засопел и закатил глаза. Думаю себе: надо поглядеть. Я отодвинул стул назад и только пристроился, а он как даст струю – и прямо мне на ботинки!
– Вот это да! – вырвалось у Вихмана.
– А они что? – любопытствует Радемахер.
– Я сначала сидел, меня как будто током шандарахнуло. Поднял глаза, а они уже снялись, и их словно ветром сдуло!
– Да, ну и дела! – все еще изумляется Радемахер.
Вихман, видимо, только сейчас переварил всю историю. Он откидывается и заявляет:
– А все-таки французы – свиньи!
Фенрих демонстративно ворочается с боку на бок. Но троица за баком не обращает на него никакого внимания.
– Теперь она умеет и по-французски – только вот разговор ей дается тяжело, – болтает сам с собой Вихман.
Проходит еще не меньше четверти часа, прежде чем все стихает и в отсеке унтер-офицеров.
От нового вахтенного в центропосту, похоже, толку мало. Маат центрального поста уже пару раз отругал его.
Поскольку в свободное от вахты время он читает трактаты в черном переплете, вместо того чтобы точить со всеми лясы в носовом отсеке, он настроил большинство людей против себя. Вследствие того, что держит себя надменно, с видом «я лучше всех», он оказался в полной изоляции. Хотя время от времени парень и пытается подстроиться, но в большинстве случаев в ответ на это лишь получает отпор и оскорбления в виде «старого жополиза», «аллилуйщика».

