
Полная версия:
Подлодка
Снова какое-то время делать нечего. Манометры показывают, что двигатели обеспечены всем, в чем они нуждаются: топливом, воздухом и водой для охлаждения.
С начала вахты прошло три часа: половина вахты.
С момента запуска левого дизеля воздух в отсеке быстро нагревается и становится тяжелым и затхлым.
В десять часов кок приносит кувшин с лимонным соком. Я жадно пью прямо через край.
Иоганн большим пальцем резко указывает на подволок: пора чистить выхлопные заглушки. Эти заглушки не должны закоксовываться. Они задраивают выхлопные патрубки в подводном плавании. Заглушки должны быть абсолютно герметичными, чтобы ни капли забортной воды не проникало в машины. Но во время надводного плавания на них откладываются остатки несгоревшего топлива, которые могут воспрепятствовать герметичному задраиванию. В начале войны подлодки нередко гибли, по сути, оттого, что выхлопные заглушки не задраивались герметически из-за подобных отложений и в лодку устремлялась забортная вода. Чтобы избежать подобной опасности, нам приходится «шлифовать» выхлопные заглушки каждые четыре часа.
Вновь замигала красная лампочка. Машинный телеграф перескакивает на средний ход. Старший моторист поднимает наверх топливный рычаг. Теперь подача топлива на впрыск в цилиндры уменьшается, падают обороты дизеля правого борта, рев становится неровным. Затем Иоганн переводит топливный рычаг на ноль, и дизель останавливается. Знаком Иоганн дает мне понять, что теперь можно задраить внешнюю выхлопную заглушку с помощью большого маховика на подволоке. Я берусь за трещотку и со всей силой начинаю вращать взад-вперед тарелку выхлопной заглушки в корпусе ее гнезда, чтобы удалить нагар. Все время взад-вперед, пока Иоганн не позволяет мне остановиться.
Потный насквозь, тяжело дыша, я стою, когда дизель правого борта снова запускают. Вскоре после этого заглушают левый дизель, и начинается та же процедура с заглушками левого двигателя. У меня уже нет сил, и я с крайним напряжением налегаю на трещотку. Пот струится по моему лицу ручьями.
Оба дизеля проработали совсем немного, когда лицо старшего моториста приобретает напряженное выражение. Замерев, он вслушивается в пульсирующий ритм двигателей. Иоганн берет фонарик и гаечный ключ, протискивается мимо меня. Рядом с кормовой переборкой он поднимает плиту, светит вниз и знаком подзывает меня. Там внизу еще более дикое переплетение трубопроводов, фильтров, вентилей и кранов, нежели поверх палубных плит. Это все системы охлаждения воды, смазки и подачи топлива.
Теперь и я вижу: из одного трубопровода бьет тонкая струйка. Иоганн бросает мне многозначительный взгляд, затем протискивается между трубопроводами, изгибается, словно акробат, и практически ключом достает до поврежденного места. Проходит время, прежде чем он подает наверх болты и гайки. Он снял с трубы уплотнительную манжету. Я не разбираю, что он кричит мне. Ему приходится высунуть голову из переплетения трубопроводов, чтобы я понял. Дизелист-маат должен вырезать новую манжету. Внезапно оказывается дел по горло. Устранение неполадки непростое. На спине Иоганна расплывается темное пятно пота. Наконец Иоганн, перепачканный маслом, снова выныривает из лабиринта труб и подмигивает: теперь в порядке. Вот только как он почувствовал дефект? Должно быть, у Иоганна шестое чувство, если дело касается его двигателя.
Без пяти двенадцать приходит новая вахта. Еще глоток яблочного сока, вытереть руки ветошью, а теперь вон из этой берлоги и в центральный пост, сделать пару глотков свежего воздуха.
В унтер-офицерском отсеке в своих койках вполголоса болтают Вихман и Клейншмидт, но, как всегда, достаточно громко, чтобы я мог разобрать каждое их слово.
– Иногда я задаю себе вопрос: как бабам удается все время терпеть без траханья?
Вихман обручен. Соблазны, которым может поддаться его невеста, явно беспокоят его.
Клейншмидт знает, где у Вихмана слабое место. Вместо того чтобы проявить такт, он просто раздражается:
– Отстань ты со своими бабами. Стоит сказать: «Будьте добры», как она уже на спине и раздвинула ноги. Парень, я мог бы каждый день валять по дюжине!
– Брось ты заливать! – вот все, что способен выдавить Вихман.
– Почему? Не веришь? Не бойся: твоя дорогая мышка всегда держит свое гнездышко на запоре. Ведь она приличная дама.
Внезапно внизу начинается такая беготня, что Клейншмидт умолкает. Когда суматоха улеглась, он спрашивает:
– На чем мы остановились?
– Ах, да поцелуй ты меня в задницу! – получает он совет Вихмана, и чудо свершается: Клейншмидт обиженно умолкает.
15-е сутки в море. Две недели в походе. Волна сегодня короткая. Хаотичные валы натыкаются друг на друга. Лодка беспорядочно скачет вверх-вниз, без всякого равномерного ритма. Мертвая зыбь, вздымающаяся и опадающая на больших промежутках под толчеёй поверхности, еще больше разнообразит движения лодки.
Многие дни мы не видели ничего, кроме бочек, пары ящиков и однажды – сотни бутылочных пробок: картина, которая не вдохновила командира на поэзию:
– К сожалению, они не свидетельство разнузданной оргии, только пробки и ни одной бутылки – идиотская картина!
Я несу вахту со старшим штурманом. Что же, хотя бы тренировка для бицепсов. От постоянного держания на весу тяжелого бинокля чувствую все мышцы – от плеча до лопатки. Сейчас мне приходится опускать бинокль чаще, чем в первые часы вахты. Старший штурман может часами не отнимать бинокля, словно руки у него сконструированы под углом.
– У нас прямо-таки двойная жизнь, – неожиданно начинает старший штурман.
Я не понимаю, куда он клонит. Старшего штурмана не назовешь словоохотливым. Поэтому его слова из-под ладоней в кожаных перчатках падают через промежутки времени.
– Так сказать, половина проходит здесь, на подлодке, половина на берегу. – Старший штурман хотел бы продолжить, но ему явно недостает слов.
Мы оба отдаемся наблюдению за нашими секторами.
– Так оно и есть, – наконец вновь продолжает старший штурман, – здесь мы полностью предоставлены самим себе – ни тебе писем, ни телефона, ничего. Но, несмотря ни на что, каким-то образом у нас сохраняется связь с домом.
– Вот как?
– Например, кто-то не находит себе места. Постоянно думает: как там дома? А дома: они ведь не знают, где мы, собственно говоря, шляемся.
Снова пауза. Затем старший штурман говорит:
– Когда мы выходим в море, – и фраза надолго повисает, – мы наполовину пропавшие без вести. Если с какой-либо лодкой действительно что-то случается, проходят месяцы, прежде чем ее заносят в список потерь.
Старший штурман погружается в молчание. И внезапно начинает:
– Если человек женат, от него остается ровно половина. – Он произносит это как тезис, не подлежащий сомнению.
Тут меня осеняет. Ведь он говорит о себе самом. Но я делаю вид, будто не заметил, на что он намекает своими туманными речами.
– Не знаю, Крихбаум, действительно такое ли уж значение имеют обручальные кольца… Стармех давно женат?
– Всего лишь полгода. Такая воображала блондинка с кудельками!
Теперь он говорит не запинаясь, легко, поскольку речь больше не идет о его собственных проблемах:
– Она поставила ему ультиматум: «я не собираюсь губить свою жизнь» и тому подобное. При этом по ней не скажешь, что она сидит затворницей, пока мы здесь болтаемся. Красивая дрянь для стармеха. Беременная, пока еще не родила. – Когда Крихбаум после длительной паузы снова начинает говорить, он опять запинается, как и вначале. Видимо, снова о себе. – Хочешь не хочешь, все равно приходится тащить за собой груз – лучше было бы ни о чем не думать!
– Это говорил уже как-то один человек и в соответствии с этим сжег за собой корабли, – бормочу я из-под бинокля; совсем не обязательно, чтобы оба кормовых сигнальщика слышали нас.
– Сжег корабли? Кто это сжег корабли?
– Его звали Агафокл, Агафокл из Сиракуз. Он когда-то поплыл в Африку, чтобы сразиться с карфагенянами.
– Ну и?..
– История довольно запутанная. Дело в том, что карфагеняне осадили его город.
– Полагаю, этот тип собирался разбить их в Африке?
– Совершенно верно, однако флот карфагенян был уже под Сиракузами!
– Понятно! – кивает старший штурман.
– Агафокл прорвался сквозь осаждающие корабли и добрался до Африки. Тут они высадились. И тогда Агафокл приказал сжечь вытащенные на берег суда, чтобы не оставить никакой возможности для бегства.
– Довольно круто, – отмечает старший штурман.
Мы вновь занялись изучением горизонта. Сантиметр за сантиметром я ощупываю биноклем горизонт. Затем даю отдохнуть глазам, вкруговую оглядывая море и небосвод без бинокля. Я смаргиваю и опять приставляю бинокль к глазам. Все время одно и то же: осматриваю линию горизонта, затем отнимаю бинокль, круговой обзор и вновь бинокль к глазам.
Перед лодкой, два румба по левому борту, скопление тумана – клубок грязной серо-зеленой ваты – прямо над линией горизонта. Старший штурман постоянно наводит на него свой бинокль: клубы тумана вызывают особое подозрение.
Проходит добрых десять минут, прежде чем старший штурман возобновляет разговор:
– Возможно, единственно верно: выкинуть из головы весь посторонний шахер-махер!
Какое-то время в моей голове крутится: он сказал «шахер-махер» – это не по-еврейски ли? Шахер-махер, шурум-бурум – тут и впрямь свихнешься, так перенапрягая свои гляделки.
Я стал думать о фенрихе Ульмане. У него тоже свои заботы. Ульман – бреславлец. Курносый и веснушчатый, он выглядит четырнадцатилетним подростком. Несколько лукавое выражение добавляет его облику мальчишеские черты. На базе я однажды встретил его в синей выходной форме. Голова Ульмана скрывалась под слишком большой для него фуражкой, и он выглядел презабавно – как конфирмант, которому купили одежду на вырост.
Фенрих пользуется всеобщей любовью. Он выносливый парень. Собственно говоря, фенрих к тому же не такой уж хрупкий, а даже плотный, и при ближайшем рассмотрении выглядит старше, чем на первый взгляд: морщины залегли на его лице не только от смеха.
Как-то, когда я оказался с фенрихом один в унтер-офицерском помещении, он повел себя странно. Бесцельно хватался за стоявшую на баке посуду, двигал ее взад-вперед, клал нож параллельно вилке и пару раз поднял глаза, чтобы встретить мой взгляд.
Я понял, что он хотел мне что-то сказать.
– Знаете цветочный магазин рядом с кафе «Пьеро»?
– Конечно, и обеих продавщиц. Миленькая Жаннет, а как зовут вторую?
– Франсуаза, – сказал фенрих, – дело в том, что я с ней обручен, тайно, разумеется!
– Ай… яй! – от удивления только и выдавил я: наш маленький фенрих с забавным ежиком на голове, в мешковатой форме – и уже обручен с француженкой.
– Милая девушка, – произнес я, помолчав.
Фенрих пересел на свою койку, положил ладони на бедра и посмотрел беспомощно и так, словно это признание его совершенно обессилило.
Постепенно я узнавал все больше: оказывается, девушка беременна. Фенрих не столь наивен, чтоб не понимать, что означает для девушки родить ребенка. Мы враги. С коллаборационистами часто разговор короткий. Фенрих знает, насколько активны маки. Девушка, как я у него выяснил, понимает все это еще лучше.
– Она тоже не желает вынашивать ребенка! – сказал фенрих, но столь нерешительно, что я заметил:
– И что?
– Ничего, если мы вернемся!
Тут я вспомнил одну сцену при нашем выходе из бункера. Когда командир делал круговой обзор бассейна гавани, то проворчал мне: «Это не вам?» – и кивнул в направлении пустующего дома справа от шлюза. В одном из оконных проемов на втором этаже я увидел машущую рукой девушку.
«Не имею представления! – ответил я Старику и спросил: – Разве там не запретная зона?»
«Конечно!»
Я спросил фенриха:
– Когда мы выходили в море, в гавани была она, как ее зовут – Франсуаза?
– Да! Я говорил ей, что нельзя.
– Но ведь там кругом часовые!
– Конечно, но она сумела. Она приехала в Сен-Назер на велосипеде.
Фенрих сказал это так, будто ссылка на велосипед все объясняла.
– Гм, – ответил я. Поразмышляв, не нашел ничего лучшего, как сказать: – Дружище Ульман, но ведь это не повод для отчаяния – все уладится. Вот увидите – все образуется.
– Да, – только и произнес фенрих.
И снова бинокль вверх! Бинокли следовало бы делать легче! Старший штурман подле меня язвит:
– Вот бы эти господа там, дома, оказались здесь – океан, кругом бескрайний океан и никаких признаков сурового врага. Можно вообразить, как они себе все это представляют: выход в море, пару дней поболтались, и вот уже появляются пароходы – целыми стадами и груженные под завязку. И тут кинжальная атака – залпы, всеми торпедными аппаратами, парочка глубинных бомб над головой, чтоб служба медом не казалась, – победные вымпелы на перископе исключительно за пузатые танкеры и, с улыбкой до ушей, швартовка у пирса, духовая музыка и ордена соответственно.
Во время своей речи старший штурман ни на секунду не отрывался от сектора наблюдения. А теперь он опускает бинокль и смотрит на меня наполовину с горечью, наполовину с сарказмом. Едва приставив бинокль к глазам, развивает тему:
– Но стоило бы нас заснять: исключительно крупные планы. Ничто. Пустынный горизонт, пара облаков – и больше ничего, абсолютно ничего. А затем съемки внутри подлодки: заплесневелый хлеб, немытые шеи, гнилые лимоны, рваные рубашки, сочащиеся влагой переборки и – в первую очередь – наши тоскливые физиономии.
16-е сутки в море. У стармеха сегодня, похоже, хорошее настроение. Вероятно, оттого, что утром ему удалось выполнить особо сложный ремонт в машине. Он даже снисходит до того, чтоб насвистеть нам какую-то мелодию.
– Как в варьете! – замечает Старик.
Мне стоит только прикрыть глаза, чтобы перенестись в обстановку бара «Руаяль». Там стармех Меркель учил меня свистеть с помощью двух пальцев. Художественный свист на этой флотилии – явно специализация механиков.
Как долго еще будет стоять перед глазами эта пьяная ночь: опустошенные, равнодушные глаза музыкантов, обезумевший Труман. Я вспоминаю пари, предложенное Пнем Замшелым. Вижу Томсена, пускающего пузыри в луже мочи.
– От Трумана долго нет никаких известий, – вдруг говорит Старик, будто прочитав мои мысли. – А ведь он уже давно должен был уйти в поход!
От Трумана никаких известий. Но и от Кортмана ничего, и от Меркеля.
Мы поймали только радиосеанс, когда запрашивали у Кальмана и Земиша об их местоположении. А также радиограммы с лодок Флексига и Бехтеля, которые принял и наш радист.
– Этот месяц будет скверным, – бормочет Старик, – у других дела, похоже, не лучше, чем у нас.
До ужина нам предстоит убить час и десять минут, то есть семьдесят минут, четыре тысячи двести секунд!
Появляется радист-маат Хинрих, передает адресованную нам радиограмму. Стармех берет из рук маата ленту, достает из шкафчика дешифратор, ставит его на бак среди посуды, тщательно проверяет настройку и начинает нажимать на клавиши.
Словно ненароком появляется старший штурман и краем глаза следит за стармехом. Но на лице того лишь крайняя сосредоточенность, не позволяющая ничего прочесть по его мимике. Наконец он подмигивает старшему штурману и передает расшифрованную радиограмму командиру.
Это всего лишь запрос о нашем местоположении.
Командир вместе со старшим штурманом исчезают в центральном посту. Пройдет немного времени, и радист отстучит короткое сообщение с нашими координатами.
Болтанка номер два
Как только наверху есть место, я на ходовом мостике. Оглядываюсь вокруг себя, словно на крохотном островке без всякой растительности. Ни палубные надстройки, ни мачты и реи, которых нет на подводной лодке, не загораживают вида на море и небо.
Каждый день уже с утра небо расцвечивается новыми красками. Сейчас оно зеленое, малахитово-зеленое, фисташково-зеленое. Иногда небо становится прозрачно-зеленым, словно лимонад. А потом зеленый оттенок вновь напоминает цвет пены переваренного шпината или ледяного кобальтово-зеленого, который быстро блекнет и переходит в неаполитанский желтый.
Из оттенков желтого ранними утрами небосвод нередко окрашивается в холодный бежевый. Вечернее небо насыщенно-желтое, как латунь, или же кадмиевая краска, а то и индийская желтая. Облака временами тоже покрываются желтым цветом: грязной, как сера, желтизной. Желтый ореол заходящего солнца варьируется от зеленоватого до холодного золота и переливающихся оранжевым оттенков.
Наиболее роскошно красное небо. Как по утрам, так и по вечерам целые потоки красного оттенка необычайной интенсивности могут растекаться по всей перспективе неба. Красный цвет из всех цветов самый богатый и разнообразный: от прозрачного мерцания, нежного опалово-розового до насыщенного пурпура, от бледного лилово-алого до яркого пожарно-красного цвета. Между ними переливаются нежные перламутрово-красные, гераниевые, багряно-красные цвета. А между красным и оранжевым бесконечный спектр оттенков оранжевого.
Реже красного на небе вспыхивает фиолетовый пожар. Бледный и прозрачный фиолетовый, быстро переходящий в серый, напоминающий потертую тафту. Замутненный черным фиолетово-синий оттенок выглядит угрожающе и мрачно. Выдаются вечера с совершенно пошлым пурпурно-фиолетовым оттенком, на который отважится далеко не каждый художник.
Серое небо имеет бесчисленное количество оттенков: теплый серый, холодный серый. Они смешиваются с умброй, темной охрой, с терракотой. Серый Веласкеса, серый голубиный – наряду с таким многообразием оттенков серого существуют совершенно невыразительные оттенки: серый как бетон, стальной.
Помимо серого синий – основной цвет неба. Наиболее впечатляющий насыщенный синий цвет над бушующим морем, разливающийся среди шума и свиста ветра: кобальтовый купол без штормовых облаков. Иногда синий цвет настолько насыщен, будто растворенный в воде индиго. И совсем редкий и оттого ценный сине-зеленый оттенок.
Как и цвета неба, изменчива и цветовая гамма океана: приглушенный в утреннем свете серый цвет моря. Черное, бутылочно-зеленое, серое, фиолетовое, белое море.
Постоянно меняющаяся структура моря вносит новые вариации: шелковая, матовая, ребристая, бархатистая, изборожденная поверхность моря. Бурного, волнующегося, кипящего моря.
Лодка все еще тащит свой груз из 14 торпед и 120 снарядов для 88-миллиметровой пушки. Только 37-миллиметровые снаряды уже не в комплекте: небольшой расход на учебные стрельбы. Из 114 тонн соляра часть уже израсходована. И провизию мы уже уменьшили на добрую часть.
Военно-морскому командованию Великой Германии мы не принесли еще никакой пользы: не причинили противнику ни малейшего вреда. Мы еще не добились чести на поле брани. Не ослабили удушающие объятия Альбиона, не добавили в лавровый венок германского подводного флота ни одной ветви и тому подобное…
Мы лишь стоим вахты, трескаем и испражняемся, дышим смрадом и сами распространяем зловоние.
Мы ни разу не сделали даже промаха. Промах хотя бы освободил место в носовом отсеке. Но все торпеды на месте, их тщательно обслуживают, превосходно смазывают и регулярно заправляют аппараты сжатым воздухом.
Когда небо хмурится, концы, которыми набиты кранцы, становятся серыми, как белье, выстиранное простым стиральным мылом военного времени. Вскоре все вокруг только серое – на сером фоне. Без какой-либо разделительной линии серый цвет моря переходит в серый цвет неба. Дальше вверху, там, где должно всходить солнце, серый оттенок лишь чуточку светлее. Небо будто жидкая манная каша.
И пена на разреженных высоких волнах уже не белая. Это грязная отвратительная субстанция.
Свист ветра звучит как завывание пса, которому наступили на хвост: жалко и униженно.
Море бьет нас. Подлодка ныряет, словно детская лошадка-качалка. Постоянно вверх-вниз. Наблюдать – сплошное мучение. Я вынужден все время подстегивать сам себя, чтобы не поддаться влиянию окружающего безотрадного ландшафта и не впасть в апатию.
Серый свет, словно профильтрованный через марлю, бьет по глазам. В серой каше глазу не за что зацепиться. Водяная пыль делает серый фон еще безотраднее.
Если б хоть что-нибудь произошло! Пусть бы дизелям дали больше хода, когда они прорезают волну, вместо этой выматывающей душу тряски!
Ватная голова. Свинец во всем теле. Резь в глазах.
Смотрю, как один из торпедистов ковыряется в носу. Он делает это не походя, а основательно: сначала с каким-то удивительным вращением – вывернув тыльную сторону ладони к лицу – засовывает мизинец правой руки в правую ноздрю так, словно собирается ее сначала несколько рассверлить, потом следует указательный палец, который старательно выковыривает засохшие за ночь сопли. То, что он выуживает на свет между подушечкой пальца и ногтем, торпедист обстоятельно исследует, без неодобрения или признака какого-либо удовлетворения на лице. Видимо, это самая банальная козявка, которую он теперь большим и указательным пальцами скатывает в зеленую колбаску – терпеливо, будто воплощая замысел, по которому он придает ей определенную форму. Я с нетерпением жду, куда он пристроит свою козявку. Но у торпедиста это не вызывает никаких сомнений: он недолго думая мажет ее на кожаные штаны и тут же принимается за очистку левой ноздри. При этом использует ту же руку. Но на этот раз следует трансформация. Теперь он катает не колбаску, а колобок, который после тщательного ваяния он большим и указательным пальцами отстреливает щелчком в крышку торпедного аппарата. В заключение он потирает ладони, словно арабский торговец после завершения удачной сделки, и позволяет появиться на лице выражению полного удовлетворения: «Ну вот, дело сделано!»
Как самый пожилой в помещении моторист отсека электродвигателей Хаген пользуется всеобщим уважением. По нему видно, что и он знает об этом. В полумраке я сначала различаю на его лице лишь глаза и нос. Кончики закрученных вверх усов доходят ему почти до висков. Лоб скрыт густой челкой. Черная борода обильная и окладистая, поскольку он не бреет ее и во время пребывания на базе. За его любимое присловье Хагена на борту называют «Просто и со вкусом». За спиной Хагена уже семь боевых походов, шесть из них на другой подлодке.
– Ха! – говорит Хаген, и все сразу замолкают.
Я вытягиваю ноги, опираюсь спиной о решетку нижней койки и жду, что будет дальше.
Хаген до предела испытывает терпение, размеренными движениями тщательно вытирает ладони о волосатую грудь и наклоняет чайник. Затем невозмутимо и с наслаждением хлебает чай.
– Ну давай же, старая перечница, – наконец подгоняет его Жиголо, – не выделывайся, рассказывай, господин, твой народ слушает тебя!
– Ну и разозлился же я однажды на томми!
– «Как всегда, просто и со вкусом!» – продолжает голос с одной из коек, и Хаген театрально бросает сердитый взгляд в направлении этой койки.
– Погода была такая же свинячья, как сегодня, когда они зажали нас в клещи у Оркнейских островов. Над нами постоянно болталась целая свора сторожевиков. А у нас под килем не было необходимой глубины. Никакого шанса уйти на глубине. Весь день хлопушки над головой.
Хаген набирает полный рот чаю. Но не проглатывает его сразу, а сначала пару раз с шумом пропускает сквозь зубы.
– Рассчитанный маневр. Джонни были такие осторожные. И наверху попросту ждали, когда мы всплывем, и тогда отваливай лесорубы назад, в Канаду!
– Оптимист! – говорит кто-то.
Хагена не собьешь.
– Во вторую ночь на свой страх и риск мы всплыли и удрали узкой тенью, как привидение. Парни, видимо, просто-напросто дрыхли. Мне до сих пор это непонятно. Тут же на следующий день мы потопили эсминец. В тумане почти наскочили на него. Пришлось торпедировать с кратчайшей дистанции!
Хаген погружается в глубокое раздумье, и Жиголо вновь выступает в роли акушерки:
– Валяй, приятель, рассказывай дальше!
– Мы застали эсминец лежащим в дрейфе! – Хаген наглядно поясняет ситуацию двумя спичками. – Вот это эсминец противника, другая спичка – наша лодка. – Теперь Хаген поворачивает спички головками друг к другу. – Я обнаружил его первым, как всегда, просто и со вкусом!
– Ну наконец-то! Вот это сказано! – снова раздается голос с койки.
Теперь Хаген закругляется. Молча на спичках он показывает атаку.
– Эсминец схлопотал через несколько секунд!
Хаген берет спичку, изображающую эсминец, и переламывает пополам. Потом поднимается и в довершение топчет ее сапогом. Все должны видеть, насколько неистов его гнев.
– Бис! – вызывает Жиголо.
Малыш Беньямин утверждает, что он совершенно потрясен. Он заглядывает Хагену прямо в лицо и при этом пытается стянуть бутерброд, который приготовил себе Хаген. Однако Хаген начеку и сильно бьет его по рукам:
– Не думай, будто я такой дурачок, что не слежу за своим бутербродом!

