Пленница Черного альфы. Муж продал меня врагу

— Немного.

— Если хотите, попрошу принести вам бумагу. В библиотеке есть книги по устройству крепости.

— Бумагу было бы хорошо.

Она обещала позаботиться об этом.

Мы обошли галерею и вернулись к моей комнате.

Ничего необычного я не увидела.

Люди работали, ругались из-за поставок, торопились на кухню, спорили о ремонте.

Вчера я приехала сюда уверенная, что за стенами живут чудовища.

Сегодня увидела мужчин, которые неправильно разгрузили зерно, женщину с корзиной чистого белья и плотника, ругавшегося на тупой инструмент.

Мне стало стыдно за собственное удивление.

А потом я вспомнила, что не могу спуститься во двор без разрешения.

И стыд исчез.

После завтрака пришла лекарь.

Я ожидала увидеть пожилую женщину в тяжелой мантии, но Дея Восс оказалась совсем другой.

Невысокая, крепко сложенная, с короткими седыми волосами и внимательными карими глазами. Поверх простого темного платья на ней был светлый рабочий передник. На поясе висела небольшая сумка с инструментами.

Дея представилась и сразу спросила:

— Вы согласны на осмотр?

Я посмотрела на нее.

— Радан велел вам меня проверить?

— Он сообщил, что у вас бывают сильные головные боли и провалы в памяти.

— И потребовал выяснить причину?

— Попросил разобраться. Требовать он может у своих стражников. Лекарей я отучила слушаться приказов о том, как лечить пациентов.

Я удивленно посмотрела на нее.

Дея заметила мое удивление.

— Что?

— Вы так разговариваете с альфой?

— Когда он начинает вмешиваться в мою работу. Обычно ему хватает одного раза.

Она поставила сумку на стол.

— Так что? Будем разговаривать или мне вернуться позже?

Я подумала о флаконе.

— Будем.

Дея не стала сразу доставать инструменты.

Она села напротив и попросила рассказать о болезни с самого начала.

Я объяснила, что семь лет назад пережила нападение на Соляную переправу. После пожара очнулась в спальне, не помня нескольких часов. С тех пор иногда страдала от головных болей и принимала настой, который готовил семейный лекарь.

Дея слушала, не перебивая.

Потом задала несколько вопросов.

— Кто обнаружил, что у вас пропала память?

— Гален.

— А вы сами?

— Я спрашивала, что произошло. Не могла вспомнить пожар.

— Вы помнили день свадьбы?

— Конечно.

— А день перед нападением?

Я задумалась.

— Частично. Помню, как разбирала счета с отцом. Еще мы спорили из-за ремонта настила.

— Что было на следующий день?

— Не знаю. Гален говорил, что мы ездили к переправе вместе, но я этого не помню.

Дея записала что-то в маленькой книжке.

— После выздоровления вы забывали новые события?

— Нет.

— Людей? Дороги? Названия?

— Нет.

— Можете рассказать, что делали вчера утром?

Я посмотрела на нее.

— Меня продал собственный муж. Боюсь, я не забуду этого до конца жизни.

Дея подняла глаза.

На ее лице появилось короткое, совершенно не врачебное выражение.

— Понимаю, — ответила она.

Я отвернулась.

Не хотела видеть сочувствие.

— Продолжим, — сказала лекарь. — Я спрашиваю не потому, что считаю вас неспособной запоминать обычные вещи. Мне нужно понять, ограничен ли провал одним событием.

Она попросила меня запомнить пять слов, затем поговорила о другом и через некоторое время предложила их повторить.

Я повторила все.

Потом назвала месяцы в обратном порядке, рассказала, как добиралась сюда, и описала дорогу от Речного замка до пограничной заставы.

Дея снова сделала несколько записей.

— Значит, с обычной памятью трудностей почти нет, — сказала она.

— Я это и без проверки знала.

— Теперь знаю и я.

Она произнесла это без раздражения.

Затем проверила реакцию глаз на свет, попросила повернуть голову, осторожно прощупала затылок и виски.

— Следы старых повреждений есть?

— Насколько мне известно, нет.

— Гален говорил, что вас ударили во время пожара?

— Он говорил, что я упала и сильно ударилась головой.

— Вы видели медицинское заключение?

— Нет.

— А Ивар объяснял, что именно повредилось?

Я попыталась вспомнить.

— Говорил о последствиях травмы и сильного потрясения.

— Это довольно общие слова.

— Он хороший лекарь.

Дея отложила инструмент.

— Возможно. Я его не знаю и не собираюсь делать выводы раньше времени.

Она протянула руку.

— Покажите настой.

Я достала флакон.

Дея открыла его, понюхала, затем капнула немного жидкости на белую пластинку. Из сумки достала два маленьких пузырька.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Проверяю, какие группы компонентов здесь могут присутствовать. Полный состав так не определить.

Она добавила несколько капель прозрачного раствора.

Жидкость на пластинке потемнела по краям.

Дея подождала, затем посмотрела на реакцию при свете окна.

— Интересно.

Мне не понравился ее тон.

— Что?

— Здесь точно есть успокаивающие травы. Они могут применяться при сильном нервном возбуждении и бессоннице. Но есть еще один компонент.

— Какой?

— Пока не уверена. Мне нужно провести дополнительные проверки.

— Он опасен?

— Зависит от дозировки, состояния человека и продолжительности приема.

Я посмотрела на флакон.

— Я принимаю его семь лет.

— Вы говорили.

Дея снова понюхала настой.

— И все семь лет в одинаковой дозе?

— Обычно да. Когда становилось хуже, Ивар разрешал принять немного больше.

Она подняла голову.

— Насколько больше?

Я объяснила.

Лекарь записала ответ.

— Без проверки состава я не советую превышать обычную дозу. И резко прекращать прием тоже пока не стоит.

— Почему?

— Если организм годами привыкал к определенному воздействию, резкая отмена может вызвать тяжелое ухудшение. Я не хочу подвергать вас риску.

Мне захотелось немедленно выбросить флакон.

— Значит, вы подозреваете, что лекарство мне вредит?

— Я подозреваю, что назначение требует проверки. Это разные вещи.

— А если я не захочу его пить?

Дея посмотрела на меня прямо.

— Я объясню последствия, которые считаю вероятными. Решать будете вы.

Впервые за день мне стало легче.

Не потому, что я получила хорошие новости.

Потому, что решение оставили за мной.

Дея попросила описать головную боль подробнее.

Когда она начинается?

Как долго длится?

Сопровождается ли тошнотой, нарушением зрения, потерей равновесия?

Я отвечала, стараясь ничего не пропускать.

Потом лекарь спросила:

— Что обычно происходило перед приступом?

— Иногда я просто уставала.

— А еще?

Я замялась.

— Когда думала о переправе. О смерти отца.

— Всегда?

— Не знаю. Я старалась об этом не думать.

— Почему?

— Ивар запрещал.

Дея положила перо.

— Запрещал вспоминать отца?

— Он говорил, что сильные переживания могут повредить здоровью.

— А обычные разговоры о нем?

Я молчала.

Дея не торопила.

Я вспомнила, как несколько лет назад попросила Галена отвезти меня на могилу отца.

Он отказал.

Сказал, что приступ может случиться прямо в дороге.

Ивар подтвердил его слова.

После этого я больше не просила.

— Я не помню, когда последний раз говорила о нем спокойно, — призналась я.

Лекарь некоторое время смотрела на меня.

Затем закрыла книжку.

— На сегодня достаточно. Завтра проверим еще несколько вещей.

Я напряглась.

— Вы что-то обнаружили?

— Есть признаки, которые мне не нравятся. Но я не стану пугать вас неподтвержденным диагнозом.

Она начала собирать инструменты.

Я остановила ее.

— Дея.

— Да?

— Все, что я вам рассказала, вы передадите Радану?

Она ответила не сразу.

— О состоянии вашего здоровья я сообщу то, что необходимо для безопасного лечения. Личные подробности без вашего разрешения передавать не буду, если от этого не зависит чья-то жизнь.

— Даже если он прикажет?

— Даже тогда.

— Вы действительно можете ему отказать?

Дея посмотрела на меня с удивлением.

— Разве хороший правитель нуждается в людях, которые всегда с ним согласны?

Я вспомнила Галена.

Он терпеть не мог возражений при посторонних.

— Не знаю, — ответила я.

Дея ничего не сказала.

Только аккуратно поставила флакон на стол.

— Отдохните. И если снова заболит голова, не терпите молча. Позовите меня.

Когда она ушла, я долго сидела возле окна.

Передо мной стоял обычный лекарственный флакон.

Маленький, прозрачный, с темной жидкостью внутри.

Я смотрела на него и пыталась понять, почему за семь лет ни разу не спросила Ивара, что именно принимаю.

Наверное, потому, что доверяла.

Мне казалось естественным верить человеку, который лечил меня после трагедии.

Так же естественно, как верить мужу.

Теперь я не знала, на чем держалось это доверие.

После обеда смотрительница принесла бумагу, перо и чернила.

Я попросила поставить их на письменный стол.

Потом открыла отцовскую записную книжку.

Первые несколько страниц содержали расчеты за старый деревянный настил. Я узнала названия поставщиков, которым отец платил за доски и железные скобы.

Некоторые записи были сделаны моей рукой.

Когда я была моложе, отец часто поручал мне вести счет.

Я могла часами проверять цифры, не замечая времени. Отец шутил, что мне легче подружиться с книгой расходов, чем с соседскими девушками.

Я вспомнила его смех.

И вдруг поняла, что помню совершенно отчетливо.

Тембр голоса.

Привычку стучать пальцами по столу, когда он считал в уме.

Даже запах табака, которым пахла его теплая куртка.

Воспоминания не причиняли боли.

По крайней мере, сейчас.

Я взяла чистый лист.

Разделила его на две части.

Слева написала: «Помню сама», справа — «Знаю со слов».

Сначала я хотела записать только события ночи нападения.

Но быстро обнаружила, что почти все сведения относятся ко второй части.

Гален спас меня из пожара.

Со слов мужа.

Отец погиб от рук северян.

Со слов мужа.

Я сильно ударилась головой.

Со слов Ивара.

Черный альфа отказался признать нападение своей стаи.

Со слов Галена.

В левой части оставалось совсем немного.

Холодная вода.

Дым.

Чей-то крик.

А еще боль, от которой хотелось спрятаться под одеяло и не открывать глаза.

Я долго смотрела на записи.

За семь лет чужие рассказы незаметно превратились для меня в собственное прошлое.

И только сейчас я увидела, насколько мало в действительности знаю.

Вечером пришел Брен Коль.

Он остановился на пороге, не входя.

— Госпожа Вейр, альфа спрашивает, сможете ли вы поговорить с ним после ужина.

Я подняла голову от стола.

— О чем?

— Не уточнил.

— Передайте, что сегодня я больше не хочу обсуждать переправу.

Брен нахмурился.

— Он просил...

— Вы сказали, что спрашивает.

Начальник охраны посмотрел на меня с неожиданным интересом.

— Хорошо. Передам.

Он собирался уйти, когда я окликнула:

— Брен.

— Да?

— Почему вы смотрите на меня так, словно я совершила что-то ужасное?

Его лицо стало неподвижным.

— Я выполняю свою работу.

— Это не ответ.

Он помолчал.

— Семь лет назад на Соляной переправе погибли наши люди.

— И мои тоже.

— Знаю.

— Тогда почему вы решили, что я виновата?

— Я не говорил, что решил.

— Но подозреваете.

Брен посмотрел на лежащие передо мной листы.

Потом снова на меня.

— Мой брат служил с Ореном Керном. Вернулся оттуда раненым. Он до сих пор плохо ходит. Мне трудно забыть, чем закончились те переговоры.

У меня сжалось в груди.

— Моего отца похоронили без меня, — сказала я. — Я даже не смогла попрощаться.

Брен отвел взгляд.

— Сожалею.

Я не знала, верить ли ему.

Он тоже, кажется, не знал, что сказать.

Наконец произнес:

— Передам альфе, что сегодня вы не готовы разговаривать.

И ушел.

Я осталась одна.

Мне было неприятно, что здесь видели во мне возможного врага.

Но еще неприятнее оказалось понимание, что у северян тоже были погибшие и раненые.

Гален всегда рассказывал о войне так, словно страдали исключительно наши люди.

Я никогда не спрашивала, сколько семей потеряли северяне.

Ночью я долго не могла заснуть.

В какой-то момент мне показалось, что за окном снова слышится волчий вой.

Я поднялась, подошла к стеклу и увидела во дворе несколько темных фигур.

Солдаты возвращались с вечернего обхода.

Один нес на плече небольшой сверток. Другой помогал раненому товарищу подняться по лестнице.

Обычные люди.

Я стояла у окна, пока они не скрылись.

Потом вернулась к кровати.

Флакон все еще стоял на столе.

Я приняла привычную вечернюю дозу, как советовала Дея, и легла.

Перед сном снова подумала о словах Радана.

Почему Гален был так уверен, что я ничего не помню?

На следующее утро Дея пришла раньше завтрака.

Она принесла небольшую коробку с инструментами и предложила пройти в лекарское помещение.

— Там удобнее работать, — объяснила она. — Но если не хотите выходить, можем остаться здесь.

Я посмотрела на дверь.

— Хочу.

После двух дней в комнате и коридорах мне была приятна сама возможность куда-то идти.

Стражник сопровождал нас до лестницы.

Лекарское помещение находилось в соседнем крыле. Просторная комната с несколькими столами, полками и большими окнами.

В воздухе пахло сухими травами и чистым бельем.

На дальнем столе стояла металлическая стойка с тонкой серебряной проволокой и стеклянной пластинкой.

Дея заметила мой взгляд.

— Не бойтесь. Ничего опасного делать не будем.

— А что это?

— Прибор для проверки следов воздействия на память. Он не показывает воспоминаний. Только помогает определить, есть ли препятствие, которое мешает к ним обращаться.

Я остановилась.

— Значит, вы подозреваете, что кто-то специально повлиял на мою память?

Дея помолчала.

— Я подозреваю, что ее состояние не совсем похоже на обычные последствия травмы.

— Почему вы не сказали вчера?

— Потому что вчера у меня было мало сведений.

Она указала на стул.

— Сядьте, пожалуйста. И прежде чем начнем, я объясню проверку.

Дея не торопилась.

Сначала показала прибор.

Стеклянная пластинка лежала на деревянном основании, к которому крепилась тонкая серебряная проволока. Внутри небольшого сосуда находился прозрачный раствор.

— Вам нужно будет вспомнить несколько обычных событий, — сказала она. — Затем я попрошу подумать о том времени, которое вы не помните. Прибор реагирует на сопротивление магического воздействия, если оно есть.

— Вы увидите мои воспоминания?

— Нет. И никто другой через этот прибор их не увидит.

Я кивнула.

Дея попросила меня положить ладонь на пластинку.

Стекло оказалось прохладным.

Сначала она предложила вспомнить наш вчерашний разговор.

Я описала ее одежду, инструменты и флакон.

Раствор в сосуде оставался прозрачным.

Потом она спросила о свадьбе.

Я вспомнила летний день, белые цветы возле алтаря, теплую руку Галена.

Прибор не изменился.

— А теперь, — сказала Дея, — подумайте о вечере перед нападением.

Я попыталась.

Вспомнила отцовский стол, бумаги, деревянную линейку.

И больше ничего.

Когда я попробовала представить следующий день, в голове появилась знакомая тяжесть.

Раствор в сосуде медленно помутнел.

Я невольно отдернула руку.

Дея сразу убрала прибор.

— Все. Больше не нужно.

— Что это значит?

Она внимательно посмотрела на меня.

— Есть признаки ограничения доступа к определенным воспоминаниям.

— Ограничения?

— Представьте дверь, которую вы привыкли открывать. Однажды на ней появился замок. Вы помните, что за дверью должна быть комната, но не можете попасть внутрь.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Кто поставил этот замок?

— Пока не знаю.

— Но это возможно?

— Да.

Я посмотрела на прибор.

— Ивар говорил, что я потеряла память после удара.

— Травма могла быть. Но она не объясняет всего, что я вижу.

— Вы хотите сказать, что лекарь меня обманывал?

Дея не стала отвечать сразу.

— Я хочу сказать, что нам нужен полный состав настоя и медицинские записи. Тогда мы сможем сделать более уверенные выводы.

Я обхватила себя руками.

— А если это сделал Гален?

Слова вырвались прежде, чем я успела подумать.

Дея посмотрела на меня спокойно.

— Почему вы так решили?

Я вспомнила, как муж запрещал возвращаться к переправе.

Как всегда напоминал о лекарстве.

Как испугался, когда я начала спрашивать о прошлом.

— Не знаю, — прошептала я. — Просто...

Я не закончила.

Слишком страшной была сама мысль.

Если Гален знал больше, чем говорил, значит, семь лет я прожила рядом с человеком, который позволял мне страдать из-за неизвестности.

Если он сам приказал что-то сделать с моей памятью...

Я не смогла додумать.

Дея пододвинула ко мне стакан воды.

— Выпейте.

Я послушалась.

В этот момент дверь открылась.

На пороге появился Радан.

Он остановился, увидев меня.

— Как прошло?

Дея закрыла коробку.

— Проверка закончена.

— Результат?

— Мне нужно еще время.

Радан нахмурился.

— Вы обнаружили воздействие?

Я замерла.

Дея посмотрела на него.

— Я обнаружила признаки, которые требуют подтверждения.

— Сколько понадобится времени?

— Несколько дней для оценки лекарства. Дальше будет зависеть от состояния пациентки.

— Если это магический шов, его можно снять?

Я подняла голову.

— Какой шов?

Радан посмотрел на Дею.

Та ответила раньше:

— О подобных техниках мы поговорим после того, как подтвердим диагноз. И обязательно с Мирой.

Черный альфа сжал челюсти.

— Мне нужно знать, что произошло на переправе.

— А мне нужно, чтобы пациентка после лечения могла нормально жить, — ответила Дея.

В комнате повисла тишина.

Я смотрела то на нее, то на Радана.

Он явно не привык, чтобы ему возражали таким тоном.

— Вы понимаете, насколько это важно? — спросил он.

— Понимаю. Но если попытаетесь ускорить восстановление памяти силой, можете получить тяжелое повреждение вместо показаний.

— Есть способ уменьшить риск?

— Есть. Не торопить меня.

Радан посмотрел на лекаря.

Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова.

Потом он медленно кивнул.

— Хорошо.

Дея сложила инструменты.

— И еще. Пока мы не выясним состав настоя, никаких самостоятельных попыток заставить ее вспоминать. Ни дополнительных вопросов, ни предметов из прошлого без моего присутствия.

— Я понял.

Она посмотрела на меня.

— Мира, хотите вернуться в комнату?

Я кивнула.

Поднимаясь, я почувствовала легкое головокружение.

Радан сделал движение в мою сторону, но остановился, когда Дея протянула мне руку.

Я оперлась на лекаря.

По пути к двери услышала, как Черный альфа тихо сказал:

— Я не собирался ей вредить.

Дея ответила так же тихо:

— Тогда не заставляйте меня выбирать между вашей нетерпеливостью и ее здоровьем.

Я вышла в коридор.

Стражник ждал у лестницы.

Он проводил меня наверх.

Только вернувшись в комнату, я поняла, насколько странным был разговор, свидетелем которого я стала.

В Речном замке никто не позволял себе так спорить с Галеном.

Даже Ивар, которого муж ценил, обычно соглашался с его решениями.

А здесь лекарь спокойно отказала самому Черному альфе.

И он подчинился.

Я села у письменного стола.

Вспомнила, как позавчера Радан велел записать мое возражение в договор.

Это ничего не изменило.

Но, возможно, он действительно слышал слова, которые ему говорили.

Я тут же рассердилась на себя.

Не стоило искать достоинства в человеке только потому, что он не оказался таким чудовищем, каким его описывали.

Радан все еще держал меня взаперти.

И я по-прежнему не знала, что он собирается сделать, когда получит ответы.

После обеда ко мне принесли обещанную копию старой ведомости.

Записи были переписаны аккуратным почерком архивариуса. Внизу стояла отметка о сверке с подлинником, который хранился у северян.

Я долго изучала записи.

Список людей, допущенных к служебному двору Соляной переправы.

Отец.

Несколько работников.

Двое стражников.

Мое имя.

Время выдачи ключа от внутреннего прохода было указано незадолго до нападения.

Я нахмурилась.

Ключи от служебных ворот действительно хранились у отца. Иногда он давал их мне, если требовалось принять позднюю повозку.

Но я не помнила, чтобы брала их в тот вечер.

Я прочитала запись еще раз.

Сомнений в имени не было.

Мира Соль.

Так меня называли до замужества.

Я тогда еще иногда подписывала хозяйственные документы девичьей фамилией, потому что отец не успел переделать все старые разрешения.

Значит, запись могла быть настоящей.

Я перевернула лист.

На обратной стороне находилась короткая пометка архивариуса:

«В официальном донесении главы Речной стаи присутствие Миры Вейр на переправе не подтверждено».

Я долго смотрела на эти слова.

Если Гален ошибся, он ошибся в очень важной подробности.

Я взяла свой лист с двумя колонками и добавила новую строку.

«В ночь нападения мне выдавали ключ от служебного прохода».

Потом перечеркнула слова.

Не мне.

Мире Соль.

Той девушке, которой я была семь лет назад.

Но это все равно была я.