Пленница Черного альфы. Муж продал меня врагу

Под конец третьего дня мне разрешили проводить больше времени в жилой галерее.

Во двор выпускать по-прежнему отказывались.

Я попросила Брена объяснить причину.

Он встретил меня возле библиотеки.

— Таков приказ альфы.

— Я это уже слышала.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что хочу понять, чего он опасается. Я не оборотень. Не умею перепрыгивать стены и превращаться в волка. Если попытаюсь уйти, меня догонят прежде, чем я доберусь до ворот.

Брен посмотрел на меня серьезнее.

— Не всякая опасность связана с побегом.

— Какая еще?

Он помолчал.

— Сейчас вы находитесь под нашей охраной. Не все в крепости знают, зачем вас привезли.

— И вы боитесь, что кто-нибудь решит меня убить?

— Я боюсь того, что не успею предотвратить.

Я хотела ответить, но он продолжил:

— Люди потеряли родственников на переправе. Некоторые считают, что Речная стая должна заплатить за это больше, чем предусмотрено миром.

— Я не отвечаю за решения Галена.

— Возможно. Но не все будут разбираться.

Я посмотрела в сторону окон.

На улице было светло. Где-то во дворе смеялись мужчины.

Мне хотелось выйти, почувствовать ветер, пройтись хотя бы до конюшни.

Но Брен явно не собирался менять свое решение.

— Если мне понадобится воздух, я должна просить разрешения у альфы?

— Пока да.

— Вы понимаете, что это унизительно?

Он опустил взгляд.

— Понимаю, госпожа.

Я не ожидала такого ответа.

— Тогда почему вы говорите об этом так спокойно?

— Потому что от моих слов приказ не изменится.

Я развернулась и пошла к библиотеке.

На этот раз стражник не попытался сопровождать меня внутрь.

Небольшая комната оказалась почти пустой. Несколько полок с книгами, стол и два кресла. Возле окна стоял деревянный сундук с картами.

Я подошла к нему.

На крышке была закреплена табличка: «Дорожные схемы и хозяйственные планы».

Я невольно улыбнулась.

Вот уж чего не ожидала найти в библиотеке Черного альфы.

Открыла сундук.

Сверху лежала большая карта северных дорог. Под ней несколько старых планов мостов и переправ.

Я развернула один.

Устройство каменных опор было нарисовано довольно подробно.

Соляной переправы среди этих бумаг не оказалось.

Я просмотрела еще несколько листов, затем аккуратно сложила все обратно.

На следующей неделе, если Радан действительно позволит мне работать с документами, нужно будет попросить старые схемы.

В отличие от обрывков памяти, устройство переправы я знала хорошо.

Отец учил меня с детства.

Вечером я вернулась в комнату и снова взялась за записи.

Составила список вопросов, которые хотела задать Дее.

Можно ли доказать, что память подавляли намеренно?

Может ли воздействие сохраняться семь лет?

Сколько времени потребуется для безопасной отмены настоя?

И самое страшное:

Что произойдет, если память вернется не полностью?

Я сидела над последним вопросом долго.

Впервые подумала, что, возможно, никогда не узнаю всей правды.

Не потому, что кто-то запретит.

А потому, что человеческая память не обязана хранить каждую минуту жизни.

Мне стало горько.

Я закрыла записную книжку.

Потом снова открыла и добавила еще одну строку:

«Если я вспомню что-то неприятное, это не означает, что я обязана сразу рассказывать об этом Радану».

Мне понадобилось время, чтобы решиться записать такое.

Но это была моя память.

И я хотела хотя бы в этом сохранить право на собственное решение.

На четвертый день Дея принесла более определенные новости.

Она пришла после завтрака, попросила открыть окно и села напротив меня.

— Я проверила настой, — сказала она.

Я отложила книгу.

— И?

— В нем есть состав, который используют при работе с тяжелыми воспоминаниями. Сам по себе он не стирает память. Но может поддерживать уже наложенное ограничение.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Значит, на меня наложили заклинание?

— Похоже на одну из техник, которую называют немым швом.

Название я никогда не слышала.

— Что это?

Дея объясняла спокойно, без страшных слов.

Магическое воздействие перекрывало доступ к определенному эпизоду. Человек продолжал помнить события до и после него, узнавал людей, сохранял привычные знания и навыки.

Но при попытке восстановить закрытые воспоминания возникало сильное сопротивление.

Иногда боль.

Иногда приступы страха.

Поддерживающий настой ослаблял естественные попытки памяти обратиться к закрытому событию.

— Поэтому я не могла вспомнить переправу? — спросила я.

— Возможно. Но нам еще нужно убедиться, что воздействие действительно было наложено именно тогда. И понять, насколько глубоко оно закрепилось.

— Кто способен это сделать?

— Опытный лекарь, владеющий соответствующей техникой.

— Ивар?

— Если он ее изучал, то мог.

Я закрыла глаза.

Передо мной возникло лицо семейного лекаря.

Седые волосы.

Аккуратная бородка.

Тихий голос.

Он всегда приносил лекарство сам, проверял пульс и просил не волноваться.

Я считала его добрым человеком.

— Можно снять этот шов? — спросила я.

— Иногда можно. Но постепенно.

— Сколько это займет?

— Не знаю. Сначала нужно уменьшить поддерживающее воздействие. Затем оценить, как ваша память реагирует без него.

— А если просто перестать пить настой?

Дея покачала головой.

— Я бы не советовала. Резкое прекращение после стольких лет может вызвать сильную головную боль, нарушения сна и другие осложнения. А если шов удерживается не только лекарством, пользы от этого может не быть.

Я посмотрела на флакон.

— Получается, я все эти годы принимала средство, которое мешало мне вспомнить прошлое.

— Да. Это наиболее вероятное объяснение того, что мы обнаружили.

Мне стало холодно.

Дея заметила это и придвинула ко мне чашку теплой воды.

— Мира, я не могу пока сказать, зачем вам назначили этот состав. Иногда подобные воздействия используют после тяжелых потрясений. Но пациент должен понимать, что с ним делают, и давать согласие.

Я рассмеялась.

Невесело.

— Мне никто ничего не объяснял.

— Вы уверены?

Я посмотрела на нее.

— Вы думаете, я могла согласиться и забыть?

— Я не знаю, что происходило семь лет назад. Поэтому и не хочу делать поспешных выводов.

Мне не понравился ответ.

Но я понимала, что она права.

Возможно, я действительно дала согласие на лечение после тяжелого потрясения.

Возможно, Ивар не хотел причинить вреда.

Возможно, у Галена были причины скрывать подробности.

Я перебирала эти предположения и с каждым разом чувствовала себя хуже.

Потому что ни одно не объясняло, почему муж так испугался вопросов Радана.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь я предлагаю осторожно уменьшить дозировку. Под моим наблюдением. Если появятся тревожные симптомы, изменим план.

— А воспоминания начнут возвращаться?

— Могут. Но я не обещаю, что быстро и полностью.

Я посмотрела на свои руки.

Семь лет я прожила с пустым местом в памяти.

Теперь передо мной появилась возможность узнать, что там скрывалось.

Я должна была обрадоваться.

Вместо этого мне стало страшно.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

Дея кивнула.

— Конечно.

Она убрала инструменты.

— И еще. Радан попросил показать вам одну вещь, которая принадлежала его брату. Я согласилась присутствовать, но только если вы сами захотите ее увидеть.

Я подняла голову.

— Зачем?

— Он надеется, что знакомый предмет поможет восстановить какой-нибудь фрагмент.

— А вы?

— Я считаю, что это возможно. Но не знаю, насколько сильной будет реакция.

Я вспомнила прибор.

Помутневший раствор.

Боль в висках.

— Он хочет сделать это сегодня?

— Да. Я уже предупредила, что любые вопросы придется прекратить, если вам станет плохо.

Я долго молчала.

Потом спросила:

— Вы останетесь рядом?

— Все время.

— И сможете остановить его?

Дея посмотрела на меня.

— Если потребуется.

Я кивнула.

— Тогда хочу посмотреть.

После обеда Радан пришел в сопровождении Деи.

Он нес небольшую деревянную коробку.

Я сидела возле стола и, увидев его, поднялась.

— Можете не вставать, — сказал он.

— Я и не собиралась выражать почтение.

Он посмотрел на меня, но не ответил.

Дея придвинула второе кресло и села сбоку.

Радан поставил коробку на стол.

— Это принадлежало Орену, — сказал он.

Я посмотрела на крышку.

Простое дерево, потемневшее от времени. На углу была маленькая трещина.

— Что внутри?

— Его дорожный компас.

Я подняла глаза.

— Почему именно он?

Радан некоторое время молчал.

— Брат носил его почти постоянно. Я подумал, что вы могли видеть эту вещь, если встречались.

— Я не помню вашего брата.

— Знаю.

— А вы уверены, что он был на переправе?

Его лицо стало жестче.

— Уверен.

Я пожалела о вопросе.

Дея слегка наклонилась вперед.

— Радан, не нужно торопиться.

Он кивнул и открыл коробку.

Внутри лежал небольшой латунный компас.

Круглый, с потемневшей крышкой и короткой цепочкой. На нижнем краю виднелась глубокая царапина.

Ничего необычного.

Такие вещи часто носили купцы, военные и путешественники.

Я посмотрела на него.

Потом еще раз.

Мне показалось, что я уже видела эту царапину.

Не на компасе.

Где-то еще.

Я нахмурилась.

— Можно взять?

Радан посмотрел на Дею.

Та кивнула.

— Если хотите. Только не пытайтесь силой вызвать воспоминание.

Я протянула руку.

Металл оказался холодным.

Я перевернула компас.

На обратной стороне были выцарапаны две буквы.

О. К.

Орен Керн.

Внезапно мне стало трудно дышать.

Я крепче сжала компас.

И почувствовала холод.

Не тот обычный холод металла, который держат в ладони.

Другой.

Глубокий, болезненный.

Будто рука оказалась в ледяной воде.

Перед глазами мелькнуло что-то темное.

Доски.

Мокрая ткань.

Чужая ладонь.

Тяжелая.

Я пыталась удержать ее, но пальцы скользили.

Кто-то дышал рядом.

Неровно.

С трудом.

Потом я словно снова вдохнула дым.

Резкий, от которого защипало в горле.

Я резко отдернула руку.

Компас упал на стол.

— Мира!

Дея оказалась рядом.

Я не могла ответить.

В ушах шумела вода.

Я видела перед собой комнату, Радана, окно, но все казалось далеким.

Кто-то коснулся моего плеча.

Я дернулась.

— Не трогайте!

Рука исчезла.

— Хорошо, — услышала я голос Деи. — Никто вас не трогает. Посмотрите на меня.

Я попыталась.

Перед глазами все расплывалось.

— Где вы сейчас?

Я не сразу поняла вопрос.

— В... крепости.

— Правильно. Назовите, что видите перед собой.

Я посмотрела на стол.

— Коробка. Чашка. Книга.

— Хорошо. А за окном?

Я повернула голову.

— Двор.

Дея продолжала спокойно говорить, пока дыхание не стало ровнее.

Постепенно шум воды исчез.

Я снова почувствовала твердую спинку кресла, собственные пальцы, теплый воздух возле камина.

Радан стоял у стола.

Его лицо было бледнее обычного.

— Вы что-то вспомнили? — спросил он.

Я посмотрела на компас.

Маленькая латунная вещь лежала там, где упала.

Мне захотелось оттолкнуть ее подальше.

— Воду, — прошептала я.

Радан сделал шаг вперед.

— Какую воду?

— Холодную. Я держала чью-то руку.

— Мужскую?

Я зажмурилась.

— Не знаю.

— Он был жив?

— Радан, — резко сказала Дея.

Он остановился.

— Еще один вопрос.

— Нет.

— Это может быть важно.

— Я сказала, нет.

Я открыла глаза.

Радан смотрел на лекаря.

В его лице было столько напряжения, что мне стало страшно.

Не за себя.

За то, что он сейчас услышал.

Я впервые подумала, что этот мужчина действительно мог любить брата.

Не просто искать виновного ради власти или мести.

Он хотел знать, как Орен умер.

И я, возможно, была единственным человеком, который мог рассказать.

— Я ничего больше не помню, — сказала я.

Радан посмотрел на меня.

Я ожидала недоверия.

Но он только коротко кивнул.

— Понимаю.

— Нет, — прошептала я. — Вы не понимаете.

Мне снова захотелось плакать.

— Я не знаю, чью руку держала. Не знаю, где находилась. Я даже не уверена, что это настоящее воспоминание, а не что-то, что мне показалось.

Дея положила передо мной стакан воды.

— Именно поэтому мы не будем делать выводов.

Я посмотрела на нее.

— Но я что-то видела.

— Да.

— Значит, там все-таки есть воспоминания?

— Возможно. Мы продолжим осторожно, если вы захотите.

Радан положил компас обратно в коробку и закрыл ее.

Я заметила, как он задержал ладонь на крышке.

— Где вы нашли компас? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Среди вещей, которые вернули после гибели Орена.

— Кто вернул?

— Представители Речной стаи.

— Гален?

— Через его людей.

Я посмотрела на коробку.

— Вы сами были на переправе?

— Нет. Я прибыл позже.

В его голосе впервые появилась усталость.

— Я не успел.

Он произнес эти слова тихо.

И я поняла, что он не просто сообщает факт.

Семь лет он, наверное, возвращался к этому моменту.

К тому, что не поехал вместе с братом.

Я хотела спросить, сколько Орену было лет.

Но не решилась.

Сейчас мне было трудно выдерживать собственные воспоминания.

Чужое горе могло окончательно лишить меня сил.

— Мира, — сказала Дея. — На сегодня все. Вам нужно отдохнуть.

Я кивнула.

Радан забрал коробку.

У двери остановился.

— Я не знал, что реакция будет такой сильной.

Я посмотрела на него.

— Вы ведь надеялись, что я что-нибудь вспомню.

— Да.

— Вот я и вспомнила.

Он ничего не сказал.

Я отвернулась.

— Можете идти.

Дверь закрылась.

На этот раз я не услышала сразу щелчка замка.

Возможно, Радан задержался снаружи.

Но через несколько секунд охранник все-таки запер дверь.

Я закрыла глаза.

Холодная вода.

Тяжелая рука.

Запах дыма.

И ничего больше.

Я попыталась снова представить тот момент, но вместо воспоминания пришла боль.

Остановилась.

Дея предупреждала.

Нельзя было заставлять себя.

Я легла на кровать и долго смотрела в потолок.

Теперь я знала, что в моей голове действительно сохранилось что-то от той ночи.

И это что-то пугало меня сильнее пустоты.

К вечеру головная боль ослабла.

Дея приходила еще раз, проверила мое состояние и оставила подробные указания. Я должна была сообщать о новых приступах, не менять самостоятельно дозировку и пока не пытаться вспоминать с помощью сильных раздражителей.

Она предложила начать постепенное уменьшение настоя со следующего утра, если ночью не станет хуже.

Я согласилась.

Не потому, что хотела помочь Радану.

Он мог ждать своих ответов сколько угодно.

Я хотела узнать, что произошло со мной.

И что случилось с отцом.

После ухода лекаря я достала список вопросов.

Перечитала его.

Затем написала на новом листе:

«Сегодня мне вспомнилась холодная вода. Я держала чью-то руку. Не знаю, чью. Был дым».

Я подчеркнула слова «не знаю».

Мне важно было не добавлять то, чего в действительности не помнила.

Несколько минут я сидела над записью.

Потом заметила, что больше не дрожу.

Страх никуда не исчез.

Но теперь он не мешал мне держать перо.

Поздним вечером Дея вернулась.

В руках у нее была сложенная бумага с темной печатью.

— Пришло письмо от вашего прежнего лекаря, — сказала она.

Я подняла голову.

— От Ивара?

— Да. По запросу Радана передали назначения и описание лечения.

Я медленно положила перо.

— Он написал обо мне?

— Указал состав настоя, дозировку и несколько рекомендаций.

— Можно посмотреть?

Дея села рядом.

— Конечно.

Она протянула мне лист.

Почерк я узнала сразу.

Ивар писал мелко, аккуратно, почти без наклона. Такими же буквами он подписывал мои пузырьки с лекарством.

Вверху стояло мое имя.

Ниже перечислялись травы, количество капель и порядок приема.

Я внимательно прочитала каждую строку.

Некоторые названия были мне незнакомы.

Рядом с дозировкой находилась пометка:

«При выраженном беспокойстве допустимо временное увеличение поддерживающего состава по согласованию с лекарем».

Дея указала на нее.

— Поэтому я не хотела, чтобы вы продолжали принимать дополнительные дозы. Нужно отдельно разобраться с их действием.

Я кивнула.

Перевела взгляд ниже.

На обороте листа располагался раздел с рекомендациями.

Сон не менее восьми часов.

Избегать тяжелой физической нагрузки при приступах.

Ограничивать сильные эмоциональные потрясения.

Все это я слышала много раз.

Потом шла отдельная запись, выделенная более темными чернилами.

Я прочитала ее.

И не сразу поняла.

«Не допускать возвращения пациентки на Соляную переправу».

Ниже:

«Исключить воздействие звука старого сигнального колокола».

Я перечитала еще раз.

И еще.

— Что такое? — спросила Дея.

Я показала ей запись.

Она наклонилась ближе.

Несколько секунд молчала.

— Вы раньше знали об этом запрете?

— О переправе да. Гален говорил, что мне нельзя туда возвращаться.

— А о колоколе?

Я покачала головой.

На Соляной переправе действительно стоял большой сигнальный колокол. Отец использовал его, когда нужно было остановить движение по настилу или предупредить работников об опасности.

Я помнила, как он звучал.

Глухо, низко, с долгим металлическим гулом.

В детстве мне нравилось стоять рядом и смотреть, как отец тянет за тяжелую веревку.

После пожара я больше не слышала этот звук.

Никогда.

Гален не разрешал даже приближаться к старому служебному крылу.

— Почему именно колокол? — спросила я.

Дея не ответила.

Я посмотрела на дату внизу листа.

Назначение было сделано через три дня после нападения.

В то время я еще почти не приходила в сознание.

— Ивар говорил, что я потеряла память из-за травмы, — произнесла я. — Тогда откуда он знал, что мне нельзя слышать именно этот звук?

Дея взяла лист.

Внимательно изучила запись.

— Это важный вопрос.

Я посмотрела на нее.

— Вы знаете ответ?

— Нет.

Она не попыталась успокоить меня.

Не сказала, что я слишком много думаю.

Просто вернула бумагу.

Я снова прочитала последние две строки.

Семь лет мне запрещали возвращаться на переправу.

Семь лет Гален следил, чтобы я принимала лекарство.

И все это время существовал отдельный запрет на звук колокола, которым мой отец предупреждал людей об опасности.

Я подняла глаза на Дею.

— Если в моей памяти ничего нет, — тихо спросила я, — зачем было так старательно следить, чтобы я ничего не вспомнила?

Глава 3. Чужая кровь

Утром я попросила принести мне старые планы Соляной переправы.

Дея пришла проверить мое состояние как раз тогда, когда я заканчивала список необходимых документов.

Она прочитала несколько строк через мое плечо и нахмурилась.

— Вы плохо спали?

— Просыпалась дважды.

— Голова болела?

— Немного. Но к утру прошло.

Лекарь положила на стол маленький пузырек с настоем.

Сегодня она начала осторожно уменьшать дозу. Я согласилась, хотя совершенно не представляла, как мой организм отреагирует на перемены.

— Я просила вас отдыхать, — напомнила она.

— А я отдыхаю. Сижу за столом, не таскаю камни и не пытаюсь вспомнить что-нибудь силой.

— Зато собираетесь изучать переправу, где едва не погибли.

Я отложила перо.

— Дея, если мне запретить все, что связано с моим прошлым, я ничем не буду отличаться от той женщины, которой была в замке Галена.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Разбираться в документах можно. Но если почувствуете, что начинается приступ, остановитесь.

— Обещаю.

— И никаких попыток самостоятельно вернуть воспоминания с помощью старых вещей.

Я невольно посмотрела на ладонь.

Вчера в ней лежал компас Орена Керна. Металл был холодным, но гораздо сильнее запомнилось другое ощущение.

Чужая рука.

Мокрая, тяжелая.

Я держала ее и боялась отпустить.

Чем больше пыталась представить лицо того человека, тем быстрее начинала болеть голова.

— Я не собираюсь повторять вчерашнее, — сказала я.

Дея кивнула.

— Тогда договорились.

Она проверила пульс, задала еще несколько вопросов и вышла.

Я вернулась к записям.

Передо мной лежала копия ведомости, в которой мое имя значилось рядом с отметкой о выдаче служебного ключа. В соседней колонке я записала все, что помнила об устройстве старой переправы.

Основная дорога подходила к реке с юга. Там находились склады, конюшни и помещение для сборщиков пошлины. Дальше располагались мостовой настил и нижний причал, который использовали во время ремонта моста или при высокой воде.

Севернее стоял служебный двор.

В него вели отдельные ворота, достаточно широкие для повозки. Через них доставляли древесину, инструменты и иногда раненых. В старом каменном крыле располагались лекарская комната, отдельная палата для раненых, сторожка и небольшой склад.