Читать книгу Чужая в прошлом. Том 1. (Ксения Волкова) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Чужая в прошлом. Том 1.
Чужая в прошлом. Том 1.
Оценить:

4

Полная версия:

Чужая в прошлом. Том 1.

Эффект превзошёл все мои ожидания: старый индюк на глазах надулся от важности, расправил плечи и даже морщины на его сером лице разгладились!

— Хех… А ты глазастая у меня, Груняша, — после многозначительной паузы степенно крякнул граф. — Было дело, греха таить не стану. Давно уж, ещё до того, как я на покойнице Анне Карловне женился. Марфа тогда только полковника своего схоронила. Годами-то помоложе нынешнего была, баба в самом соку, да уж тогда нрав имела, упаси господи! Зачастила ко мне в гости да всё речи заводила с намёками: мол, именья наши бок о бок лежат, надо бы нам, Аполлон Никифорович, капиталы да земли под одну руку свести, сообща дело вести… Смекаешь, к чему клонила?

Я сделала круглые, наивные глаза:

— К чему же, батюшка?

— К венцу, дурочка, к чему ж ещё! — снисходительно усмехнулся старик. — Она вдова при деньгах, я жених холостой, графского роду. Вот ей и возмечталось за мой титул уцепиться да под венец меня затащить. Да только я её замашки сразу раскусил! Мне в доме жена покорная надобна, хозяйка тихая, а не фельдфебель в юбке над головой! Она ж смолоду мужиками командовать привыкла: чуть что не по ней, голос срывает, приказчики перед ней на цыпочках бегают.

— И вы ей от ворот поворот дали?

— Напрямик отрезал, что жениться по купеческому расчёту не намерен! — с гордостью павлина подтвердил Аполлон. — Она тогда и бровью не повела, гордая, шельма, но обиду затаила смертную. Известное дело, баба отвергнутая хуже разбойника, до гробовой доски мстить станет!

Я прикрылась раскрытым веером, чтобы муж ненароком не увидел, как меня перекосило от беззвучного смеха.

Боже мой, какая душераздирающая мелодрама! Деловая хваткая женщина предложила соседу-лентяю слияние активов и совместный бизнес, а престарелый нарцисс решил, что вдова без памяти влюбилась в его неземную красоту, гордо отверг руку и сердце и теперь двадцать лет искренне верит, что она судится с ним за дубраву исключительно от неразделённой страсти! Мужское самомнение поистине несокрушимая субстанция, одинаковая что в Нью-Йорке, что в лапотной Рузе!

— Какой же вы у меня прозорливый, батюшка, — с придыханием выдала я. — Сразу углядели, что с таким нравом каши не сваришь!

— Насквозь вижу! — самодовольно приосанился граф. — Вот приедем сейчас, сама полюбуешься. Чистый генерал в чепце!

В этот миг под днищем кареты дружно заухали мужики, затрещали подложенные берёзовые ваги, кони рванули постромки, и карету с громким, неприличным чмоканьем выдрали из глиняного плена на твёрдую колею. Кузов качнуло так, что мы с графом едва не столкнулись лбами, и экипаж наконец покатил дальше.

Я осторожно поправила сбившиеся юбки, морщась от тянущей боли в животе. Полчаса простоя в грязи не пропали даром: портрет будущей противницы вырисовывался всё чётче. Марфа Селиверстовна Дурова была умной, жёсткой и независимой хищницей, которой мой муж откровенно завидовал, которую в глубине души побаивался и которую по своей мужской тупости считал глупее себя. Идеальный коктейль для того, чтобы рано или поздно остаться без штанов.

Владения Дуровой начались за поворотом леса, и контраст с нашим запущенным Гнилодворьем ударил по глазам сразу, ещё до въездных ворот.

Сперва закончилось непролазное болото: дорога вдруг выровнялась, оказалась плотно отсыпана крупным речным песком и битым кирпичом, а по обеим сторонам полотна тянулись ровные, свежевычищенные водосточные канавы, куда уходила вся вешняя грязь. Следом показалась добротная невысокая каменная ограда и широкие кованые ворота, у которых в чистых суконных кафтанах стояли двое привратников.

Я невольно подалась вперёд к окошку. Надо же! Оказывается, и в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году в России можно строить дороги, которые не пытаются угробить путника на каждой версте, если у хозяина голова приделана к нужному месту!

За воротами вдоль прямой липовой аллеи открылся вид на саму усадьбу.

Господский дом был двухэтажным, каменным, крытым свежей бледно-жёлтой штукатуркой с белыми колоннами у парадного крыльца и высокими светлыми окнами. Никакой вычурной дворцовой позолоты или лепных амуров, но от каждого угла веяло такой крепкой, основательной хозяйской рукой, что мой внутренний аудитор мгновенно проникся уважением. Железная кровля выкрашена без единого ржавого пятна, водосточные трубы целы, ставни сияют свежей краской, а на широком мощёном дворе между каменными службами не валялось ни единого гнилого бревна или сломанного колеса.

Люди во дворе тоже двигались совсем не по-гнилодворски: никто не носился с выпученными глазами, не орал благим матом и не прятался за углами при виде барской кареты. Конюх спокойно вёл в поводу пару чистых лошадей, у бокового амбара мужики споро сгружали с подводы какие-то перетянутые верёвками тюки под присмотром приказчика с дощечкой и грифелем в руках, а на крыльце нас уже без всякой суеты ожидали двое вышколенных лакеев в одинаковых тёмно-вишнёвых ливреях.

Конечно, я не строила розовых иллюзий: вполне возможно, что за этим образцовым фасадом полковничья вдова драла со своих крепостных по три шкуры и порола на конюшне за каждую пылинку. Но как управленец она явно давала моему супругу с его вороватым Потапом сто очков вперёд.

— Ишь ты, пыль в глаза пускает! — ревниво проворчал Аполлон Никифорович, проследив за моим взглядом. — Перед самым крыльцом песочком посыпала для гостей! А загляни к ней на задний двор за овины, небось в сапогах утонешь!

Я посмотрела в сторону дальних построек, где виднелся такой же чистый каменный флигель, и кротко кивнула:

— Весьма возможно, батюшка.

Разубеждать старика было бесполезно: вымости Дурова хоть весь Рузский уезд чистым мрамором, граф бы тут же объявил, что мрамор кривой и скользкий.

Когда лакей откинул подножку и подал мне руку в белой перчатке, я выбралась из душного чрева кареты на свежий весенний воздух с таким облегчением, словно вышла из камеры после отсидки. Осторожно расправила затёкшие ноги под куполом юбок и подождала мужа. Аполлон Никифорович слезал со ступеньки долго, кряхтя и всем грузным весом наваливаясь на палку, но когда дуровский слуга почтительно подхватил его под локоть, граф так свирепо дёрнул плечом и цыкнул на парня, что тот мгновенно отступил. Собственную дряхлость мой супруг признавал только тогда, когда ему было лень ехать в гости, а на чужом дворе готов был сдохнуть от удара, но пройти по ступеням сам.

В просторной, светлой передней нас встретил тёплый аромат топлёного пчелиного воска, сухой лаванды, духов и хорошего жареного мяса из глубины дома. Полы сияли натёртым паркетом, в простенках между зеркалами висели темные фамильные портреты, на резной консоли стояла большая китайская ваза с пушистыми ветками вербы, а высокие напольные часы в углу мерно и точно отбивали секунды — в отличие от наших гнилодворских, половина из которых стояла со времён царя Гороха.

Из распахнутых двустворчатых дверей большой залы доносился гул десятка голосов, звонкий женский смех и вполне стройные звуки смычков — играли две скрипки и виолончель.

Переступив порог гостиной об руку с мужем, я на секунду замерла, сканируя диспозицию.

Гостей у Дуровой собралось человек двадцать пять, не меньше: весь цвет уездного и околомосковского дворянства. Кавалеры в шитых золотом и серебром суконных кафтанах, молодые армейские офицеры в мундирах, девицы на выданье в воздушных робах и матроны в таких тяжёлых парчовых платьях и с таким количеством фамильных бриллиантов и жемчугов на шеях, словно они надели на себя всё движимое имущество разом на случай внезапного пожара. У простенков степенно толковали о делах пожилые помещики, в глубине залы зеленели сукном три ломберных столика, а на возвышении в углу четверо крепостных музыкантов в чистых кафтанах весьма прилично выводили галантный менуэт.

И тут я вдруг поймала себя на странном, давно забытом ощущении лёгкого предстартового мандража.

Не страха, нет, просто острого понимания того, что я выхожу на совершенно чужую площадку вслепую. В Гнилодворье за неделю я уже вычислила основные болевые точки и расклад сил между графом, Потапом и Лизой. Здесь же передо мной бурлил незнакомый серпентарий, где все знали друг друга с крестин, помнили чужие долги, свадьбы и тяжбы за тридцать лет, а я для них была «той самой безродной ярославской сироткой, которую старик Верейский взял в жены осенью и которая на днях едва Богу душу не отдала в горячке».

Аполлон Никифорович важно надул щёки и пошёл сквозь залу, принимая поклоны и представляя меня соседям.

Первые десять минут превратились в калейдоскоп из пудреных париков, усов, мушек, вееров и бесконечных имён-отчеств: какие-то отставные бригадиры Иван Петровичи, секунд-майоры Николай Семёновичи, томные Прасковьи Тимофеевны… Я приседала в выверенных книксенах, которые с трудом выучила буквально вчера, в последний момент, мило улыбалась одними губами и честно пыталась рассортировать эти лица по ячейкам памяти, но без личных досье они сливались в одну пёструю, пахнущую пудрой и помадой массу.

Глаз мой по-настоящему зацепился лишь за одного субъекта у крайнего карточного столика.

Сухощавый, жилистый мужчина лет пятидесяти в небогатом, но безупречно сидящем табачном камзоле без лишнего шитья. Высокий лоб с залысинами и жидковатыми седыми бакенбардами, крупный хищный нос с горбинкой и удивительно живые, цепкие серые глаза с сетью мелких морщинок у висков. Он стоял вполоборота к двум молодым пехотным офицерам, негромко смеялся какой-то шутке, лениво тасуя в узких пальцах колоду карт, но при этом умудрялся держать в секторе обзора всю залу целиком. Точь-в-точь как служба безопасности в казино.

Когда мы поравнялись со столиком, он отложил карты и отвесил нам чёткий, без лишней суеты поклон:

— Ба, Аполлон Никифорович! Какая нечаянная радость! А мы уж, признаться, полагали, что не дождёмся вашего сиятельства нынче.

— Бог миловал, майор, — степенно буркнул муж. — Сам-то я ещё не вовсе крепок, да вот молодая супруга пожелала соседское собрание повидать. Нельзя ж вечно в четырёх стенах сидеть.

Незнакомец перевёл свой острый, внимательный взгляд на моё лицо и галантно склонил голову:

— Графиня Аграфена Дмитриевна, надо полагать? Отставной секунд-майор Пётр Андреевич Загряжский, к вашим услугам, сударыня. Почту за честь.

Я ответила благосклонным наклоном головы. Любопытный кадр: в отличие от остальных уездных помещиков, которые при виде графского титула либо заискивающе суетились, либо важно надували щёки, этот майор держался с той спокойной, чуть ироничной свободой человека, который сам себе хозяин и ни у кого каши не просит.

Я уже открыла было рот для ответной светской любезности, но Аполлон Никифорович ревниво потянул меня за рукав дальше и, едва мы отошли на три шага, сердито зашипел мне в ухо:

— Ты с этим Загряжским особо лясы-то не точи, Груняша! Ушлый мужик, картёжник продувной, за зелёным сукном любого вокруг пальца обведёт! И язык как бритва, по всему уезду сплетни носит.

Я скосила глаза назад через плечо: майор как раз наклонился к уху молодого поручика и что-то тихо сказал, отчего офицер звонко расхохотался, а сам Загряжский, поймав мой взгляд через ползалы, едва заметно, понимающе улыбнулся уголком рта и отвернулся к столу.

Картёжник и сплетник с цепким глазом, значит. Отлично. Занесём Петра Андреевича в список потенциально полезных контактов.

А в следующую секунду толпа у противоположной стены расступилась и я увидела саму Марфу Селиверстовну Дурову.

Хозяйка дома стояла у высокого простенка, беседуя с какой-то грузной старухой в изумрудном шёлке, и внешне ничуть не походила на ту карикатурную «гренадершу в юбке», какой её всю дорогу малевал мне муж.

На вид ей было около пятидесяти, может, сорок восемь, может, чуть за полтос. Высокая, крупной кости, статная, с идеально прямой спиной и спокойной, властной посадкой головы. Тёмное платье плотного шёлка цвета переспелой вишни сидело на ней строго, без всяких девичьих бантиков, мишуры и трехэтажных вавилонов на голове: густые тёмные волосы с благородной серебряной проседью были гладко убраны под кружевную наколку, а на шее тускло светилась одна-единственная нитка крупного, ровного жемчуга.

Красавицей Марфа Дурова не была даже в молодости: широкий открытый лоб, прямой крупный нос, тяжёлый волевой подбородок и тонкие, плотно сомкнутые губы. Но от всей её фигуры и особенно от спокойного, тяжёлого взгляда тёмных глаз исходила такая уверенная, концентрированная сила, какую я в своей прошлой жизни видела только у людей, привыкших единолично ворочать миллиардами и судьбами.

Даже слушая болтовню своей гостьи, она ни на секунду не теряла контроля над пространством: когда молодой лакей у дверей замешкался с подносом пустых бокалов, Дурова даже слова не сказала, просто чуть повернула голову и посмотрела на парня. Тот мгновенно вытянулся в струнку и бесшумно испарился за дверью.

Высший пилотаж! Ни тебе потаповской суеты, ни истошного ора Аполлона с маханием палкой, один взгляд, и механизм работает как швейцарские часы!

Заметив наше приближение раньше, чем муж успел прокашляться, Марфа Селиверстовна чинно извинилась перед собеседницей в зелёном и неторопливо, плавно пошла нам навстречу.

— Аполлон Никифорович! — её грудной голос оказался низким, густым, с лёгкой табачной хрипотцой. — Вот уж уважили соседку, право слово! А я с утра, глядя на дорогу, грешным делом опасалась, что весенняя распутица али недуг удержат вас в Гнилодворье.

— Благодарствуйте на добром слове, Марфа Селиверстовна, — сдержанно поклонился граф, опираясь на трость. — Скрипим помаленьку Божьей милостью. Вот, супругу свою молодую к вам привёз показаться, Аграфену Дмитриевну. Вы ведь, помнится, прежде лишь мельком видались?

— Видались на Покров в церкви, да разве ж в толпе поговоришь как след, — хозяйка повернулась ко мне, и её тёмные, чуть прищуренные глаза с сеткой сухих морщинок у уголков за две секунды просканировали меня от напудренных локонов до кончиков туфель.

Взгляд был спокойный, цепкий и абсолютно трезвый, так опытный ювелир смотрит через лупу на сомнительный камень, определяя, настоящий перед ним бриллиант или дешёвая ярославская стекляшка.

— Добро пожаловать в мой дом, Аграфена Дмитриевна, — произнесла Дурова с вежливой, чуть снисходительной улыбкой. — Отрадно видеть вас на ногах. До нас ведь на той седмице доходили слухи, будто вас жестокая горячка свалила, едва отходили?

— Благодарю за участие, Марфа Селиверстовна. Господь миловал, хворь отступила.

— И слава Создателю. В молодых летах такой огонь опасен бывает, — она ласково покачала головой, продолжая буравить меня взглядом. — Да вы и нынче ещё с лица совсем прозрачная, белее снегу… Ну чистая фарфоровая куколка! И как только Аполлон Никифорович отважился везти столь хрупкое создание по нашим рытвинам?

Стоявший рядом граф недовольно засопел, приняв шпильку про дороги и здоровье жены на свой счёт.

А у меня внутри от этого ласкового «фарфоровая куколка» мгновенно взвилась знакомая, холодная волна. Ну надо же, какая прелесть! Ещё одна властная матрона, которая глядит на восемнадцатилетнюю мордашку и с порога списывает меня в разряд безмозглых комнатных болонок!

И вместо того чтобы промолчать и потупить глазки по инструкции покойной Аграфены, я посмотрела хозяйке прямо в зрачки и мило улыбнулась:

— Вы напрасно тревожитесь, Марфа Селиверстовна. Фарфор ведь только с виду хрупок да нежен. А ежели он доброго обжига, то об него с непривычки и зубы обломать недолго.

Вокруг нас вдруг стало очень тихо. Разговаривавшая в двух шагах пожилая дама в зелёном шёлке замерла с раскрытым веером у подбородка. Какой-то усатый помещик за спиной Дуровой поперхнулся на полуслове и замолчал.

Сама Марфа Селиверстовна секунды три молча смотрела мне в лицо. И я с опозданием на полтакта увидела, как в глубине её тёмных глаз мелькнуло искреннее изумление, а следом её тонкие губы медленно тронула совсем другая, удивительно мягкая и оттого вдвойне опасная улыбка:

— Господь с вами, голубушка Аграфена Дмитриевна! — произнесла она с самым добродушным, почти материнским удивлением, разводя руками. — Да кто ж в моём доме вас грызть-то собирается? У нас тут люди все мирные, крещёные. Я ведь единственно о вашем здравии после болезни порадовалась!

Дама в зелёном за её плечом тихонько, ядовито хихикнула в кулак. Усатый помещик ухмыльнулся в усы.

Аполлон Никифорович густо покраснел и торопливо, виновато закашлялся:

— Вы уж не взыщите с неё, Марфа Селиверстовна! Это у Груняши после горячки нрав эдак переменился, всё острить да зубы скалить норовит не к месту! Прежде-то тише воды ходила, слова не вытянешь, а нынче ровно подменили девку…

— Да что вы, Аполлон Никифорович, какая же тут обида! — великодушно махнула рукой Дурова. — Живой нрав молодой даме только к лицу, говорят, от весёлого слова и кровь быстрее играет! Только вам, душенька, после тяжкого недуга на ногах долго стоять всё одно неполезно. Пойдёмте-ка со мной, я вас к нашим дамам в уголок устрою, там и диван мягкий, и из окон не дует.

И прежде чем я успела вставить хоть слово, эта железная баба легко, но неотвратимо подхватила меня под локоть своей твёрдой сухой рукой и повела через всю гостиную.

Сука. Какая же матёрая, высококлассная сука!

Взяла мою собственную дерзкую подачу и одним ленивым движением ракетки вернула мне прямо в лоб! Я-то, дура самонадеянная, решила с порога показать зубы и обозначить территорию, как привыкла в московских и нью-йоркских террариумах, а хозяйка дома даже бровью не повела: ласково погладила капризную девочку по головке при свидетелях, списала мою агрессию на послегорячечный бред и под конвоем отвела в детский угол к старухам, чтобы «куколка» не продула ушки на сквозняке! И ведь возразить вслух было нельзя, любое моё слово сейчас окончательно выставило бы меня базарной истеричкой!

Проглотив эту звонкую оплеуху с приклеенной к губам светской улыбкой, я позволила усадить себя в глубокое кресло у стены, выслушала имена трёх соседских помещиц и приняла из рук лакея чашку горячего чая.

Пить хотелось зверски, во рту поселилась пустыня Сахара. А ещё сильнее хотелось прямо сейчас расшнуровать к чёртовой матери этот проклятый корсаж, выдернуть из скальпа полсотни шпилек и от души, трёхэтажно выматериться.

Ничего, Ксения Александровна, сама виновата, полезла в чужой монастырь без предварительной разведки. Здесь тебе не Манхэттен, где наглость в худи с аниме прокатывает за эксцентричность миллиардерши. Здесь восемнадцатый век, сословный этикет и старая волчица, которая съела на этих паркетах больше людей, чем ты видела в жизни.

ГЛАВА 4. ДУРОВА. ЧАСТЬ 2.

Первые четверть часа за дамским столиком я честно боролась с зевотой, слушая бесконечное кудахтанье той самой необъятной матроны в зелёном шёлке, звали её, кажется, Пелагеей Гавриловной. Старуха без остановки трещала о замужестве своей троюродной племянницы, о дороговизне голландского полотна в Москве, о падеже гусей и о какой-то неудачной покупке выездных рысаков, причём сыпала именами незнакомых мне родственников с такой скоростью, что мой процессор даже не пытался их индексировать.

Однако постепенно, по мере того как чай согревал горло, а первое раздражение от поражения уходило, я начала вслушиваться в этот птичий щебет внимательнее и с удивлением обнаружила под слоем светской шелухи вполне конкретную биржу информации.

Уездные барыни вовсе не просто так перемывали кости ближним! За жалобами одной помещицы на скудное приданое соседки стоял точный расчёт, чьё имение этой осенью пойдёт в залог. Другая под видом заботы о здоровье старого соседа аккуратно вынюхивала, кому достанется его строевой лес у реки, третья как бы невзначай уже в четвёртый раз поминала какого-то гвардейского капитана в отпуске, который, судя по намёкам, продулся в пух и прах тому самому майору Загряжскому и теперь искал богатую невесту, чтобы заткнуть дыры. Все улыбались, пили чай с миндальными пирожными и при этом непрерывно сканировали друг друга на предмет слабых мест и свободных денег!

Разумеется, очень скоро объектом этого перекрёстного сканирования стала и я сама.

— А вы, душенька Аграфена Дмитриевна, нынче уж совсем от недуга оправились? — ласково осведомилась сидевшая слева сухопарая дама в высоком накрахмаленном чепце, буравя меня острыми мышиными глазками. — У нас ведь на той неделе сказывали, будто вы три дня без памяти и без языка лежали, уж и соборовать собирались!

— Благодарю вас, сударыня, молитвами супруга оправилась, — скромно ответила я. — Слабость ещё держится, но худшее позади.

— И слава Всевышнему! — закивала зелёная Пелагея Гавриловна, обмахиваясь веером. — Страшное дело, когда молодую кровь лихоманка бьёт! Ведь вы с Аполлоном Никифоровичем только на Покров обвенчались, полугода не прожили, совсем дитя ещё против его-то почтенных лет…

Я изобразила на лице кроткую покорность судьбе. Надо же, какая осведомлённость! От Гнилодворья до соседних усадеб по весенней грязи на волах не доедешь, ни телефона, ни интернета, ни газет, а весь уезд уже в курсе и сколько дней я лежала в коме, и какого попа звали! Сарафанный телеграф из кучеров, прачек и базарных баб работал в этой глуши со скоростью оптоволоконной сети.

— А падчерица ваша, Лизавета Аполлоновна, что же с вами не выехала развеяться? — продолжила допрос Пелагея Гавриловна. — Помнится, при покойной Анне Карловне я её видала, такая тихая да пригожая отроковица росла. Нынче-то уж, поди, совсем невеста стала?

— Учится Лизавета Аполлоновна, — ровно ответила я, стараясь не выдать того факта, что за неделю видела падчерицу ровно полтора раза по пять минут. — За книгами сидит. Батюшка об её образовании строго печётся, в свет вывозить покуда рано находит.

— И то верно, — одобрительно поджала губы дама в чепце. — Девке четырнадцатый годок, самое время за рукоделием да французским сидеть, а женихов присматривать родителям спешки нет, приданое не уйдёт.

Когда разговор плавно перекатился на французских авторов, музыку и воспитание благородных девиц, я наконец смогла вздохнуть свободнее и даже вставить пару вполне осмысленных реплик: слава богу, отличить Вольтера от Руссо и клавесин от виолончели позволяло даже моё пензенско-московское образование. Правда, один раз язык мой едва не ляпнул вслух про «классическую литературу девятнадцатого века». Пришлось на полуслове закашляться в батистовый платочек и сделать вид, что поперхнулась чаем!

Отличное было бы выступление, Ксюша: сначала сцепиться с хозяйкой дома на пороге, а потом объявить уездным матронам тысяча семьсот шестьдесят восьмого года, что ты читала книги, которые напишут через семьдесят лет!

Через некоторое время сквозь гул гостиной к нашему дамскому кружку неторопливо подплыла сама Марфа Селиверстовна.

Хозяйка остановилась возле моего кресла, благосклонно выслушала очередной рассказ необъятной Пелагеи Гавриловны о племяннице и с самой заботливой улыбкой осведомилась, не жёстко ли мне сидеть и не надобно ли подать ещё подушку под спину. Я с не меньшей сладостью в голосе заверила её, что чувствую себя как в раю. Дурова степенно кивнула и уже повернулась было идти к другим гостям, как из боковых дверей залы вынырнул сухощавый мужчина средних лет в добротном тёмно-сером кафтане без галунов.

На дворового лакея с подносом он не походил ни капли, скорее старший приказчик или управляющий мануфактурой, облечённый достаточным доверием, чтобы потревожить барыню посреди званого вечера. Мужчина остановился за три шага, выждал, пока хозяйка повернёт голову, и, шагнув ближе, что-то быстро и вполголоса доложил ей почти на ухо.

Брови Марфы Селиверстовны едва заметно дрогнули и сошлись к переносице. Ни слова не говоря дамам, она лишь коротко извинилась наклоном головы и отошла со своим человеком в глубокую оконную нишу у дверей.

Я мгновенно навострила уши, делая вид, что обмахиваюсь веером и разглядываю лепнину на потолке.

Говорили они тихо, вполголоса, но акустика в зале была отличная, и обрывки фраз долетали до моего угла вполне отчётливо:

— …Подводы с крашеным сукном у Верхней гати встали, матушка Марфа Селиверстовна, — тревожно гудел приказчик, переминаясь с ноги на ногу. — Вода в речке после дождей прибыла, старый настил размыло вовсе. Обозный староста боится коней в брод гнать, как бы тюки не подмочить…

bannerbanner