Читать книгу Чужая в прошлом. Том 1. (Ксения Волкова) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Чужая в прошлом. Том 1.
Чужая в прошлом. Том 1.
Оценить:

4

Полная версия:

Чужая в прошлом. Том 1.

— Мне не нужно валить его с ног, Ольга, — терпеливо пояснила я. — Мне нужно просто убрать его ночную дурь и тревожность, чтобы он спал до утра.

— Попробовать не грех, — после паузы сдалась она. — Только уговор прежний: сверх лекарской меры не лить. И ежели заметите, что дышит тяжело али в лице переменился, — враз отставить.

Она выложила из узелка другой свёрток — сушёные корешки, какие-то соцветия и мелкий лист в чистой тряпице. Никакой мистики с сушёными жабами и кладбищенской землёй — чистая полевая фармакология. При этом Ольга в десятый раз подчеркнула, что на стариках такие сборы работают капризно.

Я слушала её инструктаж и ловила себя на двойственном чувстве. С одной стороны, её дотошность меня раздражала — мне требовался безотказный химический рубильник, вырубающий агрессию мужа по щелчку пальцев, а не лекция о побочных эффектах. С другой стороны, требовать швейцарской точности дозировок от деревенской знахарки в восемнадцатом веке было бы верхом кретинизма.

— Ладно, обойдёмся, — резюмировала я. — Давай пока проверим этот лёгкий сбор.

— Заварить недолго, матушка, — кивнула она. — Только за чужое слабое сердце я поруки не дам.

— А за что дашь?

— За то, что врать вам не стану, коли сама не знаю.

Формулировка мне понравилась. Чёткая, без виляний. Вопрос лишь в том, насколько хватит этой её принципиальной честности, когда она окончательно поймёт, к какой именно черте я подвожу горячо любимого супруга.

Проводив травницу, я подошла к мутному окошку и уставилась вниз, на господский двор. Там кипела своя муравьиная возня: мужики с матом сгружали берёзовые кряжи с дровней, у коновязи пара мальчишек-подростков делили какой-то ремень, по доскам через лужу семенила девка с кувшином. Идеально отлаженный феодальный механизм, в котором я пока не знала даже точной численности штата.

Зато ключевые узлы управления уже начали проступать сквозь туман. Первое: на финансовых потоках и складах мёртвой хваткой сидит Потап Лукич. Второе: в моей собственной спальне главным ретранслятором слухов работает простодушная с виду Палашка. Третье: на религиозные страхи графа давит какой-то поп Никандр. И четвёртое: в дальнем флигеле сидит неформальный лидер мнений и держатель всех бытовых секретов дворни — знахарка Ольга.

Для третьих суток после выхода из комы, вполне приличный объём разведданных. Главное не впасть в эйфорию и не решить, что я уже держу эту деревню за горло

К вечеру с дальней мельницы приволокся Аполлон Никифорович — злой как сто чертей и разваливающийся на куски. Ещё с лестницы доносился его сиплый лай: старик на чём свет стоит костерил криворуких плотников, жаловался на прострел в колене и требовал от Потапа Лукича немедленного отчёта по недостаче тёса. Слушая через стенку его громовые раскаты, я искренне поражалась: откуда в этом полутрупе с предынфарктной одышкой берётся столько энергии на то, чтобы часами выедать мозг окружающим?!

Перед самым ужином благоверный ввалился ко мне — багровый, взмокший, тяжело опирающийся на птичий набалдашник трости. Вывалил порцию жалоб на мерзавцев-мужиков, поинтересовался моим самочувствием и охотно клюнул на мою подачу насчёт плохого сна. Выяснилось, что последние ночи старик спал отвратительно: мучили кошмары, давило за грудиной, а к утру он вставал с постели ещё более разбитым, чем ложился.

— Годы берут своё, Груняша, — мрачно просипел он, грузно плюхаясь в кресло и вытягивая отёкшие ноги. — Сердце колотится ровно овечий хвост, кости к дождю крутит… Да ещё мысли всякие чёрные в башку лезут.

— Так вы бы поберегли себя, Аполлон Никифорович. Нельзя же так убиваться из-за каждой доски, всех дел не переделаешь.

Граф уставился на меня с искренним изумлением, а затем тяжко вздохнул: — Да как же тут не серчать, душа моя, коли кругом вор на воре сидит и вором погоняет?! Потап Лукич поёт, будто на починку колеса да плотины полсотни целковых вынь да положь, а я чую — врёт, шельма, в свой карман половину норовит списать! Племянничек Никодим с утра новую цидулку с нарочным прислал — опять денег клянчит, бесстыжие его глаза! А тут ещё эта гадина Дурова…

На фамилии соседки старик буквально задохнулся от прилива жёлчи и махнул рукой, не став договаривать. Я тактично промолчала, складывая кусочки пазла в общую картину. Итак, старого борова жрут с четырёх сторон: собственная дряхлость, хитрожопый управляющий, наглый претендент на наследство из Питера и какая-то зубастая соседка по имению Дурова. Плюс фоновый страх перед скорым Страшным судом. Да с таким букетом стресс-факторов клиента можно довести до кондиции голыми руками, даже без тяжёлой химии!

— А я за вас сегодня перед иконой молилась, батюшка, — тихонько, с самым ангельским выражением лица пропела я, опуская глазки в пол. — И впредь молиться стану неустанно. Господь ведь видит ваши труды и доброту, не оставит милостью.

Старик поплыл мгновенно — аж прослезился от умиления: — Ангел ты мой чистый, Груняша… Единственная отрада моя на старости лет.

Я подарила ему кроткую, светлую улыбку. Господи, какой же это кайф — работать штатным ангелом на полставки! Особенно когда объект твоих молитв даже не догадывается, что его кроткая голубка совсем недавно отъехала на тот свет с американской кушетки для смертников за серию особо тяжких.

На волне этого благостного доверия я без труда скормила ему идею выпить перед сном «травяного взвара, который так чудесно помог мне самой после лихорадки». Умотанный поездкой дед спорить не стал и выдул кружку Ольгиного сбора до дна, даже не поморщившись. Правда, когда он ушёл к себе, меня слегка кольнуло сомнение: всё-таки травница предупреждала насчёт слабого сердца, а угробить графа прямо сегодня, не выяснив, на кого записаны активы, было бы верхом идиотизма. Но искушение проверить действие препарата в полевых условиях перевесило осторожность.

Эксперимент начался.

Утром стало ясно, что волшебной кнопки «сделать клиента шёлковым» в травяном сборе не обнаружилось. Аполлон не превратился в послушного плюшевого мишку и не побежал переписывать на меня деревни. Зато побочка вылезла во всей красе: старик выполз из спальни к полудню вялый, сонный, с мутными глазами и сходу принялся нудеть, что башка у него налита свинцом, а ноги совсем не держат. К обеду он, правда, немного расходился и даже облаял лакея за холодный соус, но я уже сделала оргвыводы.

Вызванная на ковёр Ольга выслушала мой отчёт о симптомах с мрачным видом человека, чьи худшие прогнозы сбылись на все сто.

— Так я ж вам вчерась русским языком толковала, матушка: не его это трава, — глухо отрезала она. — Сердце не тянет, кровь стынет в жилах. Не давайте больше отвара, греха не оберётесь.

— Да он и без твоих трав каждое утро на сердце жаловался! — огрызнулась я.

— Прежде по-своему маялся, а нынче от сонной одури. Я ж его сиятельство своими глазами вблизи не видала, пульс не щупала, почём мне знать, как на него трава ляжет?

И ведь не поспоришь, зараза такая! Крыть было абсолютно нечем: я и сама понятия не имела, с чего деда так развезло, то ли от вчерашней тряски по колдобинам, то ли от погоды, то ли от Ольгиного седатива. Ясно было одно: баловаться местной фармакологией вслепую, всё равно что играть в русскую рулетку с пятью патронами в барабане.

Я велела знахарке свернуть лавочку и новых сборов для барина пока не заваривать. Ольга коротко кивнула, но перед уходом мазнула по мне совсем другим взглядом, без вчерашнего интереса, холодным и настороженным. Кажется, до бывшей скотницы начало доходить, что молодая графиня печётся вовсе не о долголетии дражайшего супруга.

А к вечеру в нашем болоте случился внеплановый переполох. Потап Лукич притащил графу в кабинет какое-то письмо с нарочным, после чего за дверью полчаса стоял отборный старческий мат. Аполлон требовал то очки, то нюхательную соль, то камердинера, а под занавес внезапно скомандовал чистить мелом парадный выходной кафтан с золотым шитьём — что при его утреннем полудохлом состоянии выглядело предельно странно.

Интрига раскрылась за вечерней уткой.

Супруг сидел во главе стола чернее грозовой тучи, угрюмо ковырял вилкой жирный кусок птицы и то и дело стрелял в мою сторону тяжёлыми взглядами — явно примерялся, как бы подать кислую новость. Наконец он с грохотом отбросил прибор на тарелку и шумно выдохнул:

— Съездить бы нам, Груняша, к соседям. Марфа Селиверстовна Дурова на раут приглашает. Отказаться нельзя — обидится, шельма. Да и тебе в люди выйти пора, а то слухи пойдут, будто ты в гробу лежишь.

Он произнес это с такой миной, словно звал меня на совместное четвертование.

— А кто она такая, Аполлон Никифорович? — осторожно включила я забывчивую дурочку. — Память после горячки еще путается.

— Кто такая?! — граф аж задохнулся от возмущения, брызнув слюной на скатерть. — Соседка наша через межу, вдова полковничья! Баба — чистый аспид в юбке, любого мужика в бараний рог скрутит и не поморщится! Ещё покойный муж её, царствие ему небесное, со мной за лесную дачу судиться зачал, а как преставился — эта ведьма и вовсе с цепи сорвалась!

— Из-за леса спорите?

— Из-за леса, из-за меж, из-за Ключевой! Деревенька в три двора, курице клюнуть негде, а вою на всю губернию! Еще при матушке Елизавете землемеры спьяну межевые столбы не там врыли, теперь воеводская канцелярия пятый год концы ищет. А Дурова, как клещ, вцепилась! Стряпчих в столицу шлет, взятки сует… Суконную мануфактуру отгрохала, лес в Питер сплавляет, мужиков на конюшне дерет так, что кости трещат! Змея подколодная.

Я сдержала усмешку за салфеткой. Вот это уже было горячо. Я-то рисовала себе местных помещиц забитыми наседками в чепцах, перебирающими четки между варкой варенья и розгами дворовым. А тут нарисовалась железная леди восемнадцатого века: держит фабрику, двигает оптовую торговлю лесом, судится с графом и плевать хотела на патриархальные скрепы.

С такой женщиной познакомиться стоило определенно. Хотя бы ради того, чтобы понять правила игры за пределами Гнилодворья.

— Как скажете, Аполлон Никифорович, — кротко опустила я ресницы. — Ваша воля. С радостью составлю компанию.

Граф выдохнул с явным облегчением, выпил кубок наливки и вдруг ссутулился, потирая виски. Серый цвет лица выдавал паршивое самочувствие.

— Муторно мне, Груняша… Сердце как птица бьется. Сны дурные пошли. Анна покойная вторую ночь является, у изголовья стоит, молчит… Батюшка с ней рядом. Не к добру это.

— Анна Карловна? — тихо переспросила я.

— Она… Характер и в могиле не оставила. Смотрит волком, будто я ей задолжал. Грешен я, Груня… Ох, грешен.

Он тяжело поднялся, опираясь на трость, и поплелся к себе. Я проводила его взглядом, натягивая маску сочувствия, а сама жадно сканировала обстановку. Чувство вины перед покойной женой съедало старика почище подагры.

На блюде стыла в застывшем жиру недоеденная утка, в массивном шандале с треском догорали свечи, а за маленькими слюдяными оконцами уже навалилась непроглядная деревенская ночь. Большой дом медленно отходил ко сну. Дворовые девки бесшумно сновали вдоль стен, убирая со стола оловянную и серебряную посуду.

И вдруг из дальнего угла у буфетного шкафа, где шептались две молоденькие посудомойки, до моего уха долетел обрывок фразы:

— …вот те крест святой, сама утречком от конюхов слыхала: опять её под старыми липами видали! Идёт по аллее белая вся, ровно туман, в том самом платье, в коем хоронили…

— Да зажми ты рот, дура непутёвая! — зашипела на неё старшая, оглядываясь. — Не ровён час барыня услышит — на конюшне шкуру спустят!

Я медленно повернула голову в их сторону.

Девки у буфета мгновенно превратились в две соляные статуи с тарелками в руках.

— А ну-ка идите сюда обе, — ровным, совершенно будничным тоном позвала я. — О чём это вы там шепчетесь по углам?

Служанки затравленно переглянулись. Старшая первой бухнулась в поясной поклон: — Не гневайтесь, матушка Аграфена Дмитриевна! То мы так, от девичьей глупости языками чешем, пустое совсем…

— Раз глупости — тем более выкладывайте. Мне после болезни развлечься не мешает, посмеёмся вместе.

Они замялись, переминаясь с ноги на ногу, пока наконец младшая — та самая веснушчатая девчонка, что вчера топила у меня печь, — залившись краской до корней волос, не выдавила: — Так бают по дворне, ваше сиятельство, будто покойная барыня Анна Карловна из могилы встаёт и ночами по саду под липами гуляет… В белом саване. Только я своими очами не видала, матушка, вот вам крест! То скотница Матрёна баяла, она на рассвете к колодцу ходила!

Так-так-так. А вот это уже переставало быть томным!

Я несколько секунд молча сверлила девок взглядом, удерживая на лице маску скучающего безразличия. Конечно, с вероятностью в девяносто девять процентов какая-нибудь пьяная скотница спросонья приняла за призрак забытую на кустах белую простыню или просто перебрала сивухи до белой горячки. Но в контексте того, что сам граф за пять минут до этого трясся от страха, каялся в каких-то старых грехах и жаловался на ночные визиты покойной жены, — эта байка про привидение под липами начинала играть совершенно новыми красками!

— Ну, гуляет и гуляет, — небрежно пожала я плечами. — Что ж теперь, покойной барыне и по собственному саду пройтись нельзя после смерти?

Посудомойки уставились на меня с таким первобытным мистическим ужасом, будто у меня прямо сейчас из-под чепца прорезались рога. Мне стоило немалых усилий, чтобы не заржать в голос.

— Ладно, расслабьтесь, пошутила я, — махнула я рукой. — Забирайте плошки и марш спать. И мой вам совет: меньше слушайте пьяных баб у колодца, целее будете.

Холопок сдуло за секунду. Я осталась одна в полутемной столовой, глядя на пляшущий огонек свечи.

Привидения меня не пугали — в загробный мир я не верила. Но сам факт! В доме, где хозяин панически боится скорой смерти и отмаливает грехи, призраки первой жены под окнами — деталь взрывоопасная. Кто-то целенаправленно раскачивал графскую паранойю? Или крепостные просто перепились браги?

В спальне я перехватила Палашку, расправлявшую перину:

— Палашка. Анна Карловна… давно преставилась?

— Пятый годок пошел, матушка, — служанка испуганно моргнула.

— Строгая была?

— Добрая… только лжи не терпела. Коли поймает на обмане — пощады не жди.

— А с графом как жили?

Палашка опустила глаза в пол:

— Не нашего ума дело, матушка. Господские тайны.

Я усмехнулась и отпустила девку. Всё понятно. Семейная идиллия с душком.

Палашка поклонилась и вышла, плотно прикрыв дверь. Я легла, подтянула одеяло и некоторое время смотрела на слабый огонёк лампадки возле иконы. За окном шуршал ветер, где-то далеко лаяла собака. Обычная ночь в Гнилодворье. Только мне почему-то совсем не хотелось спать.

Значит, покойная Анна Карловна. Женщина, которая пять лет назад умерла, но до сих пор, судя по всему, не давала покоя ни собственному мужу, ни его слугам.

Интересно, что бы она сказала, узнав, кто теперь занимает её место?

Я криво усмехнулась в темноту, перевернулась на бок и прикрыла веки. Завтра мне предстоял первый выход за периметр Гнилодворья — выезд на вражескую территорию к полковничьей вдове Дуровой. Наконец-то я увижу в этом столетии кого-то, кроме полоумного деда, забитой падчерицы и вороватой дворни! Очень хотелось верить, что среди гостей найдётся хоть один адекватный собеседник, перед которым не придётся строить из себя контуженую лихорадкой овечку.

Впрочем, судя по тому, как люто Аполлон ненавидел свою соседку по меже, скучать на этом рауте мне точно не придётся.

И пусть только эта хвалёная помещица Дурова попробует включить передо мной высокомерную хозяйку жизни, как любили делать жёны манхэттенских тузов. На каждый хитрый болт у Ксении Волковой всегда найдётся своя резьба. Я ведь тоже ни хрена не ангел, как бы свято ни верил в обратное мой благоверный супруг.

ГЛАВА 4. ДУРОВА. ЧАСТЬ 1.

Утром Аполлон Никифорович торжественно объявил, что к Дуровой мы не едем.

Объявил за завтраком, сердито отодвинув миску с гречневой кашей, к которой едва притронулся. Видок у моего благоверного был краше в гроб кладут: лицо одутловатое, под глазами налились сизые водянистые мешки, а багровый нос-слива отливал каким-то нездоровым синюшным оттенком. Старик то и дело массировал висок, кривился на каждый стук ложки и зыркал на дворовых девок с такой злобой, будто они лично подмешали ему толченого стекла. Прислуга благоразумно старалась слиться с плинтусом.

— Никуда не поедем, Груняша, — прохрипел он, тяжело отдуваясь. — Не по силам мне нынче эта тряска по ухабам. Да и тебе после лихорадки вылеживаться надобно. Черкну Марфе Селиверстовне цидулку, что занемог. Не барыня великая, переживет.

Я аккуратно опустила чашку на блюдце. Прелестно. Прелестно. Просто восхитительно! Ещё вчера вечером этот старый пень надувал щеки и с пафосом вещал, как важно вывести молодую жену в свет и утереть нос соседям, а к утру у него концепция поменялась на сто восемьдесят градусов! Воистину, мужская последовательность явление того же порядка, что и снежный человек: все о ней слышали, но никто в глаза не видел. Особенно когда у хозяина дома семь пятниц на неделе, а вся челядь, включая супругу обязана в прыжке угадывать, с какой именно ноги сегодня встало его сиятельство.

Впрочем, беситься было рано. Граф реально выглядел паршиво. Связано ли это с вечерним травяным сбором Ольги или дедовское сердце само по себе сдавало обороты, вопрос открытый. Но хоронить раньше времени источник своего финансового благополучия мне не улыбалось: без утвержденного завещания вдова графа Верейского вылетит на улицу в одних панталонах под фанфары племянника Никодима.

— Как скажете, Аполлон Никифорович, — кротко опустила я ресницы. — Ваше здоровье дороже любого раута.

Старик довольно хмыкнул и снова потянулся к ложке. Я выждала ровно две минуты, пока он вяло жевал пустую кашу, и аккуратно ввинтила шпильку:

— Только вот какая мысль мне покоя не дает, батюшка… Не истолкует ли Марфа Селиверстовна ваш отказ на свой лад? Вы ведь сами вчерась сказывали, какого она крутого да ядовитого нрава женщина.

Ложка с кашей застыла на полпути к его отвисшей губе.

— А мне какая печаль, что она там себе истолкует?! — вызверился старик. — Я перед полковничьей вдовой отчёта держать не обязан! Пожелаю, приеду, не пожелаю, дома на печи останусь!

— Истинная правда, батюшка. Кто ж вам указ? — я сокрушённо вздохнула. — Да только ведь уездные языки без костей, всякое болтать начнут. Вчера весь двор ведал, что вы парадный выезд готовить велели, а нынче вдруг хворым сказались. Уж непременно сыщутся недоброхоты, кои пустят молву, будто граф Верейский соседки убоялся и в кусты попятился. Особливо после вашей давней тяжбы за землю…

Я произнесла это тихонько, с приторной тревогой примерной жены, словно сама ужаснулась подобному предположению.

Аполлон Никифорович мрачно сдвинул кустистые брови.

Есть контакт! Наживка зашла по самые жабры. Христианское смирение, всепрощение и спасение бессмертной души были для моего благоверного отличной темой для вечерних проповедей, но перспектива прослыть в уезде трусом, поджавшим хвост перед бабой, резанула по его самолюбию почище тупой бритвы.

— Это кто ж такой смелый сыщется так сказать?! — зрачки графа сузились. — Кто такие речи ведет?!

— Да мало ли в уезде завистников, батюшка. Сами же рассказывали, сколько у нее связей в канцеляриях. Начнет зубы скалить, будто граф Верейский ей дорогу уступил… Мне за ваше достоинство обидно. Вы столп губернии, а тут…

Я вовремя замолчала, потупив взор.

Старик с силой потёр пальцами переносицу, крякнул и в сердцах шваркнул серебряной ложкой о край миски:

— Проклятая ведьма! И дома от нее житья нет. Сама ведь звала, сама, небось, уже и яду за пазухой припасла, чтоб при гостях ужалить! А мы, выходит, тащись к ней по колдобинам за десять вёрст токмо ради того, чтоб эта гадина не возомнила, будто я её испугался?!

— Да разве ж я неволю, батюшка? Боже упаси. Я лишь вспомнила, как вы вчера хорошо о мире соседском толковали и сетовали, что давняя вражда душу тяготит. Вот мне и подумалось: может, сам Господь посылает случай показать вашу широту и положить конец пересудам? Не ради Марфы Селиверстовны, а ради вашего же душевного покоя.

Тут я малость переборщила. Старик посмотрел на меня с тяжелым прищуром:

— Полно тебе, Груняша, Господа Бога во всякую межевую грязь за бороду тянуть! Не будет у меня с Дуровой никакого мира, покуда эта волчица на мой строевой лес пасть разевает! Молода ты ещё, глупа, не разумеешь, какие змеи на белом свете водятся.

Я смиренно склонила голову. Ну разумеется, куда уж мне, малолетней идиотке с опытом выживания в московских притонах и волчьих стаях Уолл-стрит, понимать человеческую натуру! То ли дело ты, мой престарелый мачо и главный эксперт по женской психологии, - одну жену похоронил, вторую на пороге школы обвенчал. А ещё с одной бабой пять лет три кривых сарая поделить не можешь! Солидный послужной список, ничего не скажешь.

Граф еще пару минут побухтел себе под нос, а потом смерил меня цепким взглядом:

— Сама-то как? Не свалишься по дороге?

— Силы вернулись, Аполлон Никифорович, — выдавила я бледную улыбку. — Видите, и с постели сама поднялась, и до столовой без чужих рук дошла. Ради вас выдержу.

— Ладно. Коли к полудню голова прояснится, тронемся, — буркнул он. — Только ненадолго. Чай выпьем, поклонимся и назад. И упаси тебя бог при Марфе заикнуться о земле! Она за эту Ключевую удавиться готова, лишь бы последнее слово за ней осталось!

Я послушно поклялась держать рот на замке. Делов-то: обещать не трогать тему, в которой пока сама ни черта не смыслишь.

Граф стукнул тростью в пол и велел кликнуть Потапа Лукича.

Управляющий материализовался на пороге столовой меньше чем через минуту, такое чувство, что старый лис вообще не отходил от замочной скважины. Сухощавый, чистенький, в застёгнутом на все пуговицы тёмном кафтане и с выражением такой скорбной, проникновенной заботы на постной физиономии, словно он лично отвечал перед Всевышним за все мировые скорби. Выслушав приказ закладывать карету к полудню, Лукич низко поклонился, но с места не сдвинулся.

— Осмелюсь доложить, ваше сиятельство… — начал он со вздохом. — Выездных коней-то лучших мы с утра пораньше на мельничные подводы отрядили, брёвна к запруде таскать. Вы ведь на рассвете сами изволили передать через камердинера, что поездка отставлена. Вот я, дабы скотина даром овёс в стойлах не проедала, и распорядился по хозяйству.

Аполлон Никифорович мгновенно налился дурной кровью:

— Так вороти их взад, коли распорядился! Нешто мне теперь из-за твоих брёвен под замком дома сидеть?!

— Воротить-то можно, батюшка, отчего не воротить, — мягко развёл руками управляющий. — Да только пока верховой до мельницы доскачет, пока распрягут да обратно по грязи приведут, раньше обеда никак не поспеть. А сверх того кучер Семён с утра докладывал: у большой кареты переднее колесо на оси виляет, чеку да обод чинить надобно после прошлой езды. Я уж хотел кузнеца кликнуть, да без вашего хозяйского слова не посмел…

Я с неподдельным профессиональным интересом наблюдала за этим концертом.

Красавец! Эталонный, рафинированный бюрократ старой школы! Он ведь не спорит с барином, не говорит «нет», не отказывается выполнять приказ. Он просто с грустным поклоном выстраивает перед тобой такой частокол из мелких технических накладок и объективных трудностей, что любое твоё распоряжение тонет в болоте ещё на старте!

— А другой экипаж в усадьбе имеется? — холодно вклинилась я.

Потап Лукич плавно повернул голову ко мне и отвесил отдельный, чуть менее глубокий поклон:

— Имеется старая коляска, матушка Аграфена Дмитриевна. Да только для парадного выезда к соседям она, смею думать, не вполне благопристойна, кожа на верхушке потрескалась. Да и вторая упряжка вчерась из города вернулась, коням отдых надобен, иначе запалим.

— Стало быть, Потап Лукич, потрудитесь сыскать пристойный экипаж и свежих лошадей. Усадьба у нас, слава богу, не нищая.

1...34567...10
bannerbanner