Читать книгу Чужая в прошлом. Том 1. (Ксения Волкова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Чужая в прошлом. Том 1.
Чужая в прошлом. Том 1.
Оценить:

4

Полная версия:

Чужая в прошлом. Том 1.

— Господь с тобой, душа моя! За какую такую вину мне на тебя гневаться?

— Память... путается, — я запнулась, изображая растерянность. — Палашку едва признала. И вас... Вроде знаю, кто вы, а начинаю припоминать — и всё будто в белом дыму тонет. Простите меня, грешную…

Он нахмурился. Умиление с его лица сползло моментально. Маленькие глазки сузились, сканируя мои зрачки: проверял, действительно ли барышня тронулась умом от горячки или зачем-то ломает комедию.

— Да уж... крепко тебя лихоманка прихватила, — глухо проворчал он наконец. — Как же так, Груняша? Законного супруга своего не признать?

Бинго, мать твою. Супруга. У меня внутри все перевернулось от отвращения. Вот оно что. Муж.

Каких трудов мне стоило удержать челюсть на месте, отдельная история. Зашибись, Ксюша. Получи полный пакет: чужое тело, коровы за окном и в придачу престарелый граф с датой выпуска времен Петра Великого. В качестве законного владельца моей тушки.

И что мне теперь делать с этим антиквариатом в бархатном халате?!

— Нет-нет... — я торопливо, испуганно затрясла головой, натянув маску виноватой, покорной овечки. — Я вас помню, конечно, помню! Просто мысли скачут, всё как во сне… Не сердитесь, Христа ради.

— Эх, девочка моя, — шумно выдохнул он, заметно оттаивая. — Да разве ж я зверь какой, чтоб на хворую гневаться? Я ж тебя у самой костлявой из зубов вымолил! Ничего, отлежишься, отпоим бульоном, всё на место и встанет. Мы ведь с тобой с самого Покрова венчаны, почитай полгода уж минуло. Неужто и как под венец шли, запамятовала?

Я лишь кротко потупила глазки в одеяло. С Покрова, значит. Середина осени прошлого года. То есть Аграфена замужем за этим ископаемым всего полгода. Сколько ж ей было на момент сделки — восемнадцать? Даже без калькулятора разница в возрасте смотрелась дико: девчонка только-только из кукол выросла, а её благоверный уже одной ногой в фамильном склепе стоит.

И ведь потащил под венец молоденькую, старый козёл, ничуть не застеснялся!

Хотя, если включить прагматика, чему я вообще удивляюсь? В моём двадцать первом веке богатые дедушки точно так же пачками скупали восемнадцатилетних моделей. Просто там кто-то ограничивался содержанием и «Кайеном» на день рождения, а особо упертые экземпляры вели под венец, предварительно обложив девочку железобетонным брачным контрактом. А в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году с этим вообще красота: никаких тебе бракоразводных адвокатов, раздела активов и алиментов. Обвенчали в церкви и привет, ты пожизненная собственность господина. Крепостные души, домострой и полное бесправие женского пола. Рай для патриархата, феминистки из Твиттера перевешались бы строем прямо у околицы.

Правда, какие именно имущественные права полагались столбовым дворянкам при Екатерине Второй, я представляла весьма туманно. В школьных учебниках всю дорогу жевали сопли про крестьянские бунты, войны с турками и фаворитов императрицы, а вот бытовую юриспруденцию для замужних барышень как-то обошли стороной. Ладно, пробел в базе данных закрывать будем по ходу пьесы.

— Батюшку твоего, Дмитрия Ивановича, помяни, царствие ему небесное, — продолжал между тем старик, явно смакуя воспоминания. — Как преставился он, так ты одна круглой сиротой и осталась на бобах. Именьице-то ваше ярославское — слезы одни, долги да залог. Куда тебе, молоденькой да глупой, с кредиторами тягаться? По миру бы пустили! Кто б тебя, бесприданницу, приголубил, кто защитил? Вот я и взял грех на душу, под своё крыло принял, спас от разора.

Он вещал с таким неподдельным упоением, что я сразу поняла: что я сразу поняла: этот хит про великого благодетеля и спасённую нищенку крутят в этом доме ежедневно вместо утренней молитвы. Старик обожал чувствовать себя спасителем. Вытащил нищую сиротку из ярославской грязи, одел в шелка, привез в графское гнездо, а заодно получил молодую упругую тушку в старческую постель. Профит сто процентов. Просто образец христианского милосердия, хоть сейчас икону пиши.

— Вы так бесконечно добры ко мне, Аполлон Никифорович… — прошелестела я, осторожно коснувшись пальцами его сухой ладони. — Право, не ведаю, чем я пред Господом такую милость заслужила.

Старый индюк мгновенно раздулся от важности и расплылся в масляной улыбке. Ага, отлично, кнопка найдена. Лесть и покорное обожание заходили в эту мишень как по маслу, дедуля жрал комплименты собственному величию большой столовой ложкой и даже не морщился.

— Ну полно, полно, голубушка. Сердцу ведь не прикажешь. Приглянулась ты мне кротостью своей, полюбил старик — вот и весь сказ. Господь на закате дней такое утешение послал, я уж и не надеялся…

На волне умиления он снова нацелился обслюнявить мне руку, но я на опережение дёрнула плечом, глухо кашлянула в кулак и натянула одеяло до самого подбородка. Граф тут же отпрянул, встревоженно заглядывая мне в глаза. Какая трогательная забота. Жаль только, нельзя прямо с порога выписать законному супругу судебный запрет на приближение ближе чем на два метра. В восемнадцатом веке такой демарш вряд ли поймут правильно.

— А то ведь, грешным делом, думал: приберёт тебя Господь — и останусь я вовсе один супротив стервятников этих, — вдруг резко сменил пластинку старик, и лицо его на глазах потемнело. — Спят и видят, ироды, когда я глаза закрою да ноги протяну!

Стоп. А вот с этого места поподробнее, пожалуйста. Семейные сопли в сторону — на горизонте замаячил реальный конфликт интересов и делёжка активов.

— Кто же посмеет вас обидеть, Аполлон Никифорович? — я округлила глаза, изображая искренний испуг. — Неужто есть такие бессовестные люди?

Граф сердито засопел носом-сливой:

— Найдется кому! Племянничек мой дражайший, Никодим. Бестолочь, мот и картёжник конченый. В Петербурге только и знает, что за зеленым сукном сидеть да долги плодить. А как прижмут ростовщики к ногтю, так сразу про родного дядюшку вспоминает! «Аполлон Никифорович, благодетель, выручите, чести лишают!» А у самого в глазах одна думка: скорей бы старый хрыч в гроб лёг, чтоб всё Гнилодворье загрести да с молотка спустить!

Я едва не поперхнулась воздухом. Как-как он сказал?! Гнилодворье?! Нет, это он сейчас серьезно? Это официальное название родового поместья?! Я, конечно, понимала, что в России полно деревень с совершенно идиотскими названиями, но тут кто-то явно превзошёл самого себя. Гнилодворье. Просто праздник сельского оптимизма. Интересно, что там за забором? Болото с лягушками, кладбище да три покосившиеся избы? Хотя по обстановке комнаты и повадкам старика на полную нищету не похоже.

— А Никодим... он здесь, в усадьбе живёт? — аккуратно прощупала я почву.

— Чёрта с два! — зло фыркнул супруг. — Станет он в нашей глуши киснуть, ему столичные кабаки подавай! Наезжает только, когда карманы вывернет наизнанку. Осенью, как пронюхал, что я жениться надумал, прискакал ровно оглашенный — коней загнал! Всё кругами ходил, вынюхивал да высматривал. Трясётся, подлец, как бы ты мне наследника не принесла! Тогда ведь ему не вотчина графская, а кукиш с маслом под нос выйдет!

Старик осёкся и вдруг уставился на меня каким-то тяжёлым, оценивающим взглядом. Его глазки медленно скользнули по сбившемуся одеялу, зацепились за плоскую грудь под сорочкой, спустились к животу и снова вернулись к лицу.

У меня внутри всё покрылось инеем. Твою же мать. Кажется, старый пень реально ждёт от меня продолжения графского рода! То есть я тут для него не просто молодая грелка в кровать, а племенной инкубатор для производства законного наследника!

Воображение тут же услужливо нарисовало картинку в формате 4K: ночь, сальная свечка, и этот кряхтящий, пахнущий камфорой и луком мешок с костями карабкается на меня, чтобы исполнить супружеский долг… К горлу подкатил такой яростный спазм тошноты, что я всерьёз пожалела об отсутствии под рукой ампулы с цианидом. Дудки тебе, дедуля! Рожать в восемнадцатом веке без анестезии и антибиотиков от полудохлого старикашки я не подписывалась! Кстати, а какую вообще фамилию носит этот вымирающий род?

— Да что-то Бог не дает, — вздохнул он с неприкрытой старческой горечью. Слаба ты плотью, Груняша, ой слаба. Вон, от простого ветерка едва Богу душу не отдала. А мои годки уходят, песок сыплется…

Он смотрел куда-то в сторону, и впервые за всё время нашего знакомства в его голосе послышалась настоящая усталость. Не та старческая одышка, которая сопровождала каждый шаг, а что-то другое, куда менее приятное. Страх. Настоящий животный ужас человека, который понимает, что таймер тикает, а оставить накопленное добро некому. И ненавидел племянника именно за то, что тот ждал его смерти.

Насколько объективны были его претензии к Никодиму, я судить не бралась, мало ли каких собак вешают друг на друга пауки в семейной банке. Но расклад читался чётко: племянник для графа красная тряпка и главный триггер. Стоило задеть эту струну, как Аполлон тут же забывал присматриваться к странностям моей «послегорячечной» амнезии.

— Не думайте о плохом, Аполлон Никифорович, — мягко пропела я. — Вы ещё многих молодых переживёте.

Он благодарно кивнул. Дешевая таблетка плацебо, но старики падки на подобные сказки. Всегда поражалась этой человеческой глупости: почему людям так нравится, когда им нагло врут про бессмертие? Можно подумать, от того, что какая-то пигалица пообещает деду долгих лет, у него чудесным образом прочистятся забитые тромбами сосуды.

Кстати, насчёт пигалицы… Надо бы всё-таки выяснить точный паспортный возраст моей новой оболочки. На глаз в зеркале, примерно восемнадцать-девятнадцать, но хотелось бы знать цифру без погрешностей. Только выспрашивать придётся филигранно, иначе точно запишут в юродивые: мужа не узнаёт, какая императрица на троне, не помнит, да ещё и собственные года забыла.

— А кто ещё у нас в доме живёт, батюшка? — осторожно продолжила я разведку, прикрыв глаза ладонью. — Боюсь, выйду из опочивальни — и людей в лицо не признаю, конфуз выйдет…

— Прислуги довольно, — отмахнулся граф. — Палашка при тебе, управляющий Потап Лукич хозяйством правит, староста за деревнями смотрит. Не забивай голову.

Потап Лукич. Зафиксировано. Если управляющий держит счета и крестьян, значит, у него ключи от всех реальных рычагов. Надо будет изучить этого персонажа.

— Да я просто тревожусь, не обидела ли кого в бреду худым словом, — кротко пояснила я. — Грешно людей понапрасну срамить.

Лицо старика снова разгладилось в благостной улыбке:

— Сердце у тебя золотое, Груняша, ангельское. Только ты с холопами-то не больно миндальничай, живо на шею сядут и ножки свесят! Ты тут теперь полная хозяйка, графиня Верейская. Это они перед тобой трепетать обязаны, а не ты перед челядью расшаркиваться!

Графиня Верейская. Запомнили. Хотя насчет «хозяйки» дед явно приукрасил: в этом склепе хозяином был исключительно он сам, а моя функция на этом празднике жизни — сидеть смирно, изображать кроткую богомольную овечку и целовать ручки благодетелю за кусок бархата. Ну и в перспективе, стать инкубатором для барчука.

— Лизавета-то заходила к тебе? — вдруг сменил он тему.

Я мгновенно насторожилась. Кто такая? Дочь?

— Не помню... Может, и была.

— Да уж как же, дождёшься от неё ласки! — зло буркнул старик. — Запрётся у себя с книжками французскими и глядит волчонком исподлобья! Четырнадцатый год девке пошёл, а дурь из башки так и не выветрилась. Вылитая покойная матушка её, Анна Карловна! Та тоже, бывало, слово ей поперёк скажешь — губы подожмёт и молчит сутками, ровно я ей рубль задолжал! Царствие ей небесное…

Он машинально перекрестился, но на лице вместо скорби читалась застарелая, въевшаяся досада — похоже, первая графиня Верейская пила из него кровь профессионально и даже после смерти осталась занозой в заднице.

— Стало быть, Лизавета ваша дочка? — уточнила я тоном слабой, растерянной больной.

— Дочь, кто ж ещё. Единственная кровиночка от первого венца. Да толку с неё чуть… Иным девицам в её лета уж женихов присматривают, а эта всё в премудрости лезет да характер кажет. Ты уж, Груняша, не бери к сердцу, ежели она тебе дерзить вздумает. Нрав у девки тяжёлый, нелюдимый.

Какая прелесть. Четырнадцатилетний подросток сидит взаперти с книжками и почему-то не прыгает до потолка от счастья, когда престарелый папаша тащит в дом новую мачеху на четыре года старше самой дочки! Прямо бином Ньютона для семейного психолога. Да я бы на ее месте вообще стрихнин в суп подсыпала всей семье.

Скрипнула дверь. Вошла Палашка с серебряным подносом: пузатый кувшин и граненый стакан из толстого зеленоватого стекла. Следом боком протиснулись две дворовые девки с охапками березовых поленьев, синхронно бухнулись на колени перед графом и метнулись к печи.

— Шевелитесь, тетери сонные! — рявкнул граф для острастки. — Барыня три дня в горячке лежала, а у вас тут стужа такая, что воду впору замораживать!

Девки испуганно застучали заслонками. Я сделала глоток из поданного стакана.

О-о, да. Холодный, резкий, бьющий по рецепторам клюквенный морс с лёгкой медовой ноткой! После той тёплой болотной жижи, которой меня потчевали утром, напиток зашёл как ледяная кола в пустыне. Я с наслаждением осушила стакан до дна, чувствуя, как в голове наконец-то начинает проясняться.

Граф тем временем с кряхтением поднялся, оперся на трость и восстановил дыхание.

— Пойду я, Груняша. Дела. Староста оброк привез, надо счеты сверить, чтоб не обворовал, шельма. Ты лежи, не шастай. К вечеру проведаю.

Он нагнулся и чмокнул меня в лоб. На этот раз никакой вспышки в животе не произошло — только холодные сухие губы и противный табачный дух. Слава богу. Видимо, первый раз тушка просто сбоила после комы.

— Благодарю вас за заботу, Аполлон Никифорович, — проворковала я, глядя на него снизу вверх преданными глазами спаниеля.

Старик довольно крякнул, поправил парик и медленно пошаркал к выходу. Палашка отскочила от дороги, как ошпаренная, а истопницы у печки синхронно сложились пополам, уткнувшись носами в половицы. Хозяин проплыл мимо них, даже не удостоив взглядом, и за дверью снова застучала его тяжёлая трость.

Когда тяжелые шаги и стук трости затихли на лестнице, я с наслаждением откинулась на перину и выдохнула.

Прелестный расклад. Муж — полусгнивший граф-самодур с манией продолжения рода. Племянник — столичный картёжник, примеряющий мерку для гроба дядюшки. Падчерица — угрюмый волчонок с книжками. Управляющий Потап Лукич, который наверняка гребет под себя все, что плохо приколочено. И в центре этой кунсткамеры — я. То ли восемнадцати, то ли девятнадцатилетняя графиня Верейская с дырявой памятью и чужой физиологией.

— Палашка, — позвала я служанку.

Та мгновенно материализовалась у кровати, мелко дрожа:

— Чего изволите, матушка?

— Прекрати подпрыгивать, у меня от твоих реверансов голова ещё сильнее кружится. Тащи гребень и что-нибудь надеть. Мягкое, свободное. И чтоб не пришлось затягивать меня, как посылку на почте.

Палашка удивлённо моргнула. Последнее сравнение она, разумеется, не поняла, но общий смысл уловила.

— Так ведь барин строго-настрого велели вам в постели лежать, матушка… Разве что шлафрок ваш тёплый подать, тот с голубой тесьмой, что вы опосля бани надевать изволили?

— Вот его и подавай. И больше никаких вопросов. Я и без того еле живая.

Пока Палашка рылась в окованном сундуке, я лениво наблюдала за двумя дворовыми девками, заканчивавшими шуровать кочергой в печи. Младшая — совсем соплячка лет четырнадцати, вся в рыжих конопушках — то и дело воровато косилась в мою сторону, но стоило мне повернуть голову, как она пулей утыкалась взглядом в кирпичную кладку. Вторая, постарше и покрепче, работала молча, стараясь вообще не отсвечивать.

Занятная тут корпоративная культура, однако. Холопы трясутся от страха перед барами по умолчанию — даже когда барыня весит сорок килограммов с мокрой сорочкой и еле держится на ногах после комы.

Ведь чисто юридически вся эта челядь — просто говорящий инвентарь графа Верейского. Живая собственность. Всё, что я помнила из школьного курса про крепостное право, сводилось к стандартному набору штампов: барщина, оброк, Салтычиха, розги на конюшне, обмен девок на борзых щенков и бунт Пугачёва (который, кажется, должен рвануть лет через пять или семь, надо будет уточнить даты). То есть знания чисто теоретические. Спроси меня сейчас, сколько копеек оброка платит тягловый мужик и чем дворовый человек отличается от пашенного крестьянина, быстро сяду в лужу.

А разбираться в этой феодальной экономике придётся в темпе вальса: если не научусь держать этот террариум в кулаке, меня здесь сожрут без соли.

— Палашка, — лениво бросила я, пока служанка натягивала на меня теплый шерстяной халат. — А чего имение так странно кличут? Гнилодворьем?

— Так испокон веку, матушка, — моргнула девка. — Старики бают, будто ещё при дедах тут прежний господский двор на низине у болота срубили, дак он за десять лет до венцов сгнил. Опосля уж хоромы на бугре заново поставили, а прозвание старое так и присохло.

Ну да. Логика железная.В Америке такое место обозвали бы каким-нибудь «Грин-Вэлли Парк» и продавали участки по миллиону за сотку. А здесь даже фантазировать не стали. Сгнил двор, значит, будет Гнилодворье. Просто, честно и без обмана потребителя.

— А Лизавета Аполлоновна где?

— У себя, матушка, где ж ей ещё быть. С самого рассвета за книжками сидит, носа не кажет. Вчерась, правда, выходила в сени, у меня допытывалась, как вы дышите. Я сказала — плохо, без памяти лежите, так барышня строго наказала тотчас дать ей знать, ежели очнётесь.

Любопытный штришок. Значит, падчерица всё-таки мониторила моё состояние, вопреки брюзжанию папаши. Впрочем, обольщаться на этот счёт я не спешила: мало ли с каким интересом она ждала моего пробуждения? Может, просто соблюдала дворянский политес перед прислугой, а может, надеялась услышать, что молодая мачеха наконец-то освободила жилплощадь.

— Передай, что очнулась. И передай мою благодарность за беспокойство.

Палашка поклонилась и ушла вместе с истопницами. В спальне наконец стало тепло, сухо затрещали дрова.

Я взяла костяной гребень и попыталась продрать спутанные после трёхдневного бреда космы. Зубья застряли намертво в первом же колтуне. Зашибись. Пришлось зажать прядь в кулаке и терпеливо, сантиметр за сантиметром вычёсывать снизу вверх, как в детдоме после дезинфекции. Монотонная механическая работа отлично помогала разложить по полочкам стартовый баланс.

Итак: Аграфена Дмитриевна Верейская. Дочь нищего ярославского дворянина. Сирота без гроша за душой. Аполлон считает, что облагодетельствовал нищенку, и ждет щенячьей преданности. Племянник Никодим дышит в затылок. Падчерица ждет подвоха.

Слишком мало данных для атаки. Но достаточно, чтобы понять главное: здесь тоже идет война. Просто без пистолетов. Война за ресурс, за влияние, за выживание. Моя родная стихия.

Ближе к вечеру, когда я уже успела немного подремать и в очередной раз выслушать Палашкины причитания по поводу своего чудесного выздоровления, в дверь осторожно постучали. Служанка, возившаяся у сундука, поспешила открыть, и я услышала негромкий девичий голос:

— Мне передали, что Аграфене Дмитриевне нынче полегчало. Дозволено ли будет проведать матушку?

— Дозволено, барышня Лизавета Аполлоновна, входите Христа ради! — зачастила Палашка, распахивая створку шире. — Матушка уж и морсу изволили выпить, и сидеть могут, токмо слабы ещё зело опосля огня…

Я приподнялась на подушках, с любопытством ожидая появления новообретённой падчерицы. Четырнадцать лет, книжки, тяжёлый характер, весь в покойную матушку. Ну давай, девочка, выходи на свет, посмотрим, какого монстра вырастил в своём болоте дедушка Аполлон.

На пороге появилась худенькая, высокая для своих четырнадцати лет девчонка. Строгое темно-коричневое платье с глухим белым воротником, темно-русые волосы затянуты в тугую гладкую косу. Никаких кружев, никаких девичьих рюшей. Черты лица тонкие, правильные, с острым упрямым подбородком.

Она замерла в трех шагах от кровати, сделала безупречный, выверенный до миллиметра книксен и подняла на меня серые, внимательные глаза.

— Добрый вечер, Аграфена Дмитриевна. Мне сказали, вы очнулись. Я пришла справиться о вашем здравии.

Голос ровный, прохладный. Ни соплей, ни заискивания, ни фальшивого сочувствия. Идеальный протокол. Девочка пришла исполнить светский долг перед ненавистной мачехой, которую папаша притащил в дом полгода назад.

Я сдержала усмешку.

— Благодарю, Лизавета Аполлоновна. Жива, как видите. Палашка передала, что вы справлялись обо мне. Это очень любезно.

Девочка едва заметно наклонила голову:

— Я рада, что Господь отвёл беду от нашего дома. Батюшка очень кручинился эти дни.

«Батюшка кручинился, а тебе было плевать», — мысленно перевела я.

— Он мне говорил, — ответила я мягко, но без приторной патоки. — Боюсь, наделала я вам всем хлопот со своей хворью.

— Вы были тяжело больны, сударыня, — отчеканила Лизавета. Спина прямая, руки сложены в замок на талии. Защитная стойка. Она не верила мне ни на грош и ждала подвоха.

Я с любопытством разглядывала своего нового оппонента. Никакой злобной истерички, о которой трепался старик, я не увидела. Обычный замкнутый, умный подросток, выстроивший глухую оборону против всего мира. В четырнадцать лет остаться без матери и получить в хозяйки девицу на четыре года старше себя — удовольствие сомнительное.

Ломать ее оборону прямо сейчас я не собиралась.

— Спасибо, что навестили, — сказала я, чуть прикрыв глаза от усталости. — Не стану вас задерживать. Вам, верно, не терпится вернуться к книгам?

В ее глазах на долю секунды мелькнуло удивление — она явно ждала нотаций, заигрываний или жалоб.

— Доброй ночи, Аграфена Дмитриевна. Поправляйтесь, — тихо произнесла Лизавета, присела в повторном поклоне и так же бесшумно выскользнула за дверь.

Хорошая девочка. Породистая. С такой при правильном подходе можно работать. Это вам не тупая Палашка.

Когда шаги падчерицы за дверью стихли, как Палашка снова подскочила к кровати и принялась остервенело подтыкать вокруг меня одеяло со всех сторон, хотя оно и так лежало ровно. Минуту я молча наблюдала за этой бессмысленной вознёй, а потом не выдержала:

— Палашка, угомонись. Ты меня спеленать решила, как младенца, или сразу в саван заворачиваешь? Ещё один узел затянешь, я до утра из-под перины без топора не выберусь.

Служанка испуганно отдёрнула руки.

— Простите, матушка. Я ж как лучше хотела.

— Знаю. Вот потому и не ругаюсь. Иди уж, отдохни немного. А то скоро сама свалишься, и кто меня тогда будет поить этой вашей травяной мерзостью?

Она хихикнула, тут же прикрыла рот ладонью и поспешила к двери. Я покачала головой. Любопытные здесь порядки. Даже посмеяться служанке, похоже, без разрешения нельзя.

Оставшись одна, я снова посмотрела на свои тонкие, бледные ладони. Тело чужое. Век чужой. Правила игры мутные, патриархальные и дикие. Но я дышу. Я чувствую боль в ребрах, вкус клюквы на губах и тепло огня из печи. А главное — мозги Ксении Волковой остались при мне.

Я скосила глаза на дверь, за которой ворочалась эта странная провинциальная усадьба.

Ну что, граф Верейский. Ты думаешь, что купил себе удобную сиротку, обязанную вилять хвостом за кусок хлеба? Ты жестоко ошибся, дедуля. Та забитая девочка, на которой ты женился по осени, благополучно скончалась сегодня от горячки.

А со мной ты еще даже не познакомился.


ГЛАВА 3. «АНГЕЛ» ВО ПЛОТИ.

Утро началось с мерзкого послевкусия. Причем в самом буквальном, физиологическом смысле.

Я лежала на смятых простынях, разглядывала полинялый шелк балдахина над головой и с глухим бешенством думала о том, что в прошлой жизни за подобный ночной аттракцион со стариком я бы выставила счет с пятью нулями, причём в твердой валюте. Моральный ущерб по высшему тарифу. Аполлон Никифорович, хвала всем богам, уже ушаркал в свои половины, оставив в спальне стойкий перегар из нюхательного табака, камфоры, старческого пота и вороха воспоминаний, которые хотелось немедленно выжечь напалмом или залить хлоркой.

bannerbanner