
Полная версия:
Чужая в прошлом. Том 1.
Так. Занятно. Попытка оторвать лопатки от постели едва не закончилась обмороком. Голова закружилась, сердце сорвалось в бешеную тахикардию, перед глазами поплыли серые хлопья. Пришлось замереть, судорожно хватая ртом воздух.
Тело ощущалось совершенно чужим. Легкое, непривычно короткое, с каким-то другим центром тяжести. Руки и ноги слушались с трудом, рычаги не совпадали с привычной схемой.
А потом я посмотрела на свою правую руку. Точнее, на конечность, которая почему-то торчала из моего плеча. Тонкая, бледная до синевы, с узкой прозрачной кистью и тонкими пальцами. Ногти коротко, неровно обстрижены, без намёка на маникюр. Возле ногтя указательного пальца темнела мозоль, плотная, въевшаяся в кожу, словно от долгой работы с тонким инструментом или иглой. И ни следа старого ожога, который я заработала еще в Москве и помнила наизусть. Ни шрамов. Ничего.
Я медленно повернула кисть ладонью к лицу. Растопырила пальцы, сжала в кулак. Чужая клешня послушно отработала команду. Ну ни хрена себе фокус. Я уставилась на руку так, словно обнаружила под одеялом живую гадюку. Потрогала пальцами левой руки правое предплечье, пощупала локоть, плечо. Кожа настоящая, теплая, под ней вяло пульсируют вены, перекатываются сухожилия. Живое мясо. Вот только к Ксении Волковой этот комплект запчастей не имел никакого отношения.
С плеча на грудь скользнула тяжёлая, густая прядь тёмно-русых волос. Я машинально поймала её пальцами, потёрла и понюхала: пахло всё тем же печным дымом и какой-то сушеной травой. Волосы были длинными, слегка спутанными в колтуны. В прошлой жизни на Манхэттене я отваливала колористам безумные сотни баксов за идеальный платиновый блонд, который выглядел на миллион долларов, а в этой дыре о существовании нормального шампуня, похоже, даже не слышали.
Опустила глаза вниз. На мне была длинная льняная рубаха до пят. Грубое, колючее полотно промокло насквозь и липло к ребрам холодным компрессом. По вороту шла какая-то простенькая вышивка крестиком, никакого нижнего белья под подолом не ощущалось в принципе. Я машинально провела ладонями вдоль рёбер, пересчитала выпирающие кости, спустилась к талии, животу, бёдрам, и окончательно убедилась, что заменой рук и волос дело не ограничилось. Меня пересадили в другой кузов целиком.
Грудь отсутствовала как класс. Меня и в прошлой жизни природа формами не баловала - чистый первый с натяжкой, если по чесноку, но здесь конструкторы решили вообще не заморачиваться. Доска. Впрочем, с такой дистрофией неудивительно: под мокрой тряпкой рёбра торчали как батарея центрального отопления, а через впалый живот при желании можно было прощупать позвоночник. Прелестно. Мало того что меня зашвырнуло черт знает куда, так еще и поселили в доходягу, которую забывали кормить последние полгода.
Я спустила ноги на пол. Босые ступни обожгло холодом. Доски были широченные, неструганые, с щелями, откуда ощутимо тянуло сквозняком.
Кровать, с которой я сползла, оказалась монументальным сооружением: дубовые резные столбы, пыльный полог из полинялой парчи, сдвинутый в угол, и пуховая перина толщиной в полметра. При мысли о том, сколько клопов и блох прямо сейчас пируют в этих перьях, захотелось заорать и выскочить в окно. Но пол был ледяной, а сил в тушке оставалось ровно на то, чтобы не сдохнуть во второй раз.
Я оперлась о столб и огляделась. У стены стоял кованый железный сундук размером с гробовой склеп. Рядом, кресло с продавленной бархатной обивкой и шаткий столик, на котором тускло поблескивал медный таз. В углу, под потолком, темнела тяжелая икона в серебряном окладе, перед ней лениво теплилась лампада. У изголовья в массивном подсвечнике догорала толстая, оплывшая свеча, и именно от нее несло тем самым тошнотворным салом. Окно крошечное, составленное из мелких мутных стеклышек, залитых серым утренним светом.
Так, ладно. На крестьянский хлев не похоже, но и дворцом не пахнет. Кресло, резьба, серебро на иконе, таз, вещи, конечно, старые, затертые, но в этом захолустье их владелец явно не перебивался с мякины на лебеду. Какая-то провинциальная усадьба.
Я доковыляла до столика, вцепившись пальцами в край столешницы, чтобы не рухнуть. Наклонилась над тазом. Вода была ледяной и затянутой тонкой пленкой пыли. Металл потускнел, поверхность дрожала от моего прерывистого дыхания, и вместо лица я увидела лишь мутное белое пятно. Разглядеть детали в этом средневековом мониторе было решительно невозможно, с таким же успехом можно смотреться в кастрюлю с борщом. Голова снова пошла кругом, и я мёртвой хваткой вцепилась в спинку кресла, чтобы не рухнуть на пол
Приходилось признать очевидное: мой хвалёный аналитический аппарат буксовал. Галлюцинация? Вряд ли… В глюках не бывает такой детальной, многослойной вони и так реалистично не ломит поясницу. Затянувшийся сон? Я никогда не страдала богатым воображением. Значит, что, я реально сдохла в Техасе и попала на тот свет? Серьёзно, блин?! И вот эта изба с сальной свечкой и мычащими коровами, это максимум, на что хватило бюджета у небесной канцелярии?! Где котлы? Где черти с вилами? Какого черта вместо вечных мук мне выдали пуховик с блохами и сопливую простуду?
Я попыталась усмехнуться, но из горла вырвался сухой, лающий кашель. Я согнулась пополам, зажимая рот ладонью. Зашибись. Еще и чахоточная. Впрочем, одно обстоятельство радовало: какой бы ни была причина моего нынешнего положения, я снова могла дышать, двигаться и думать. А значит, пока рановато жаловаться.
За массивной дверью скрипнула половица. Шаги послышались моментально: мягкие, босые, торопливые. Я на чистых рефлексах отступила к кровати, плюхнулась на перину и подобрала под себя ноги. Встречать аборигенов на подгибающихся ногах и рисковать растянуться перед ними в обмороке было бы стратегической ошибкой. Ещё решат с перепугу, что из покойницы бесы полезли, и вызовут экзорциста с кочергой. Судя по иконам в углу, с мракобесием тут был полный порядок.
Дверь жалобно взвизгнула на несмазанных петлях, и в щель бочком протиснулась девка лет шестнадцати. Круглая, румяная, щеки как два тугих яблока, через плечо перекинута русая коса толщиной в мою руку. Одета в длинную холщовую рубаху и тёмный домотканый сарафан. В руках она бережно несла глиняную кружку, над которой поднимался пар.
Подняв глаза и увидев меня сидящей на постели, аборигенка затормозила так резко, что варево плеснуло ей на пальцы. Издав короткий, сдавленный визг, она прямо с кружкой на весу рухнула на колени, едва не пробив лбом половицы.
— Ох, матушка Аграфена Дмитриевна! — заголосила она дурным голосом, колотясь лбом о доски. — Очнулись, родимая! Слава тебе, Царице Небесной, заступнице нашей! А мы уж думали, всё, преставилась барыня! Третьи сутки в горячке пластом лежите, зубы сжавши! Уж и батюшку отца Никандра звать хотели, отходную читать!
Я сидела не шелохнувшись, переваривая услышанное. Аграфена Дмитриевна. Вот это подарочек. Всю жизнь была Ксенией, в Штатах вечно коверкали в идиотскую «Зинию», потом на меня натянули Синтию Эшли, а теперь ещё и Аграфена. Груша, мать ее за ногу. У того, кто пишет сценарий этой комедии, чувство юмора определенно какое-то извращённое.
Но имя было мелочью. Девка назвала меня барыней. И валялась на полу, боясь поднять глаза. На круглой физиономии девки первобытный страх мешался с щенячьим облегчением, и мне требовалось срочно просчитать природу этого страха. Кого она боялась? Прежнюю Аграфену? Или того, кто сдерет с нее шкуру за недосмотр за хозяйской тушкой?
— Встань, — сказала я.
Собственный голос прозвучал чудовищно. Высокий, с легкой хрипотцой, тонкий и непривычно мягкий. Словно говорила не я, а чужая сопливая малолетка.
Девка подскочила, прижала кружку к груди, но глаз поднять не смела.
— Подойди.
Она засеменила к постели, мелко дрожа. Я молча протянула руку. Девка спохватилась и засеменила к кровати, подавая глиняную посудину. Внутри плескалась мутная бурая жижа, вонявшая заваренным сеном и горечью. Я сделала мелкий пробный глоток и поморщилась — гадость редкостная. Но жидкость была тёплой и мокрой, а моя пересохшая глотка сейчас согласилась бы и на воду из лужи. Осушив кружку наполовину, я сунула её обратно в руки девке.
— Как зовут?
Девка выпучила глаза так, словно я потребовала от нее сплясать стриптиз на гробу архиепископа:
— Так Палашка я, матушка Аграфена Дмитриевна… Сенная ваша. Али не признали? Вы уж не гневайтесь, родимая, в горячке-то оно всяко бывает, память отшибает…
— Отшибло, — охотно подтвердила я, мгновенно хватаясь за удобную легенду. — Конкретно отшибло. Так что не стой столбом, Палашка, а отвечай на вопросы. Сегодня какой день?
Она судорожно перевела дух. Хозяйка чудит, но вроде бы убивать пока не планирует — для сенной девки расклад вполне терпимый.
— Среда нынче, матушка. Третья седмица по Пасхе.
Очень информативно, черт бы тебя побрал. Я, конечно, знала, что такое Пасха, но с церковным календарем у меня со школы было неважно. Значит, весна. Судя по сквознякам, не самая теплая. Требовалось уточнить координаты на хронологической шкале.
— А кто у нас нынче на престоле сидит? — как бы между делом бросила я, поправляя сбившуюся простыню.
Палашка испуганно заморгала, мелко перекрестила рот:
— Да как же, матушка… Государыня наша, матушка-императрица Екатерина Алексеевна! Дай ей Господь здравия на долгие лета…
Екатерина Алексеевна.
В голове со щелчком всплыли остатки школьного курса истории, которую я когда-то зубрила ради золотой медали. Екатерина Вторая, дворцовый переворот, Пётр Третий, какие-то Орловы, гвардейцы, бесконечные фавориты. Кажется, трон она отжала летом тысяча семьсот шестьдесят второго. Если вокруг меня не декорации безумного реалити-шоу с многомиллионным бюджетом, то меня зашвырнуло в очень далёкое прошлое.
— И который год матушка-государыня правит? — процедила я сквозь зубы.
— Так шестой годок пошёл, родимая, — охотно отрапортовала Палашка. — Как прежнего-то государя в лето свели, так с той поры и царствует. Отец Никандр в церкви молебен здравый служил, а староста наш баял, что при новой государыне вольготно станет…
Шестой год от лета шестьдесят второго. Весна тысяча семьсот шестьдесят восьмого года.
Я медленно откинулась на пыльную подушку. Ну зашибись, Ксюшенька. Вырвалась на свободу из техасской кутузки. Получи, распишись: двести с лишним лет назад, крепостное право, чугунные утюги, Екатерина Великая, ни аспирина, ни интернета, ни горячей воды в кране, ни даже элементарной возможности заказать пиццу. Зато вокруг сосны, коровы и экология, будь она неладна. Впору было снова рухнуть на вшивую перину, натянуть одеяло на макушку и заорать благим матом.
Палашка топталась у постели, вжимая кружку в фартук и косясь на меня как на упыря, вылезшего из могилы. Еще пару таких вопросов — и девка побежит по усадьбе с воплями, что барыня тронулась умом. А в восемнадцатом веке способы лечения душевных болезней были незамысловатыми: кровопускание, клистир из уксуса и святая вода оптом.
— Зеркало тащи, — скомандовала я.
Девка мелко закивала, метнулась к окованному сундуку у стены, откинула крышку и после недолгого шуршания извлекла небольшое ручное зеркальце в потемневшей серебряной оправе. Несла она его ко мне обеими руками с таким благоговением, будто это была как минимум чудотворная икона из Иерусалима. Я перехватила холодную металлическую ручку и поднесла мутноватое, чуть зеленоватое стекло к лицу.
Я взяла металл за холодную ручку и подняла к глазам. Из мутной амальгамы на меня уставилась совершенно незнакомая соплячка.
Лет восемнадцать, от силы девятнадцать, моя ровесница из прошлой, дотюремной жизни. Кожа бледная, почти прозрачная, тонкий заостренный нос, впалые щеки, губы сухие, искусанные до крови. Под огромными, в пол-лица, серыми глазами залегли глубокие лиловые тени, следы трехдневной лихорадки. Густые тёмно-русые волосы растрепались по худым плечам спутанной гривой, придавая картинке законченный вид умирающей лебеди.
Я покрутила зеркало, оценивая исходные данные в профиль и анфас. А экстерьер-то вполне приличный: черты тонкие, породистые, при нормальном уходе и откорме будет настоящая красавица. Всю малину портило только базовое выражение этой мордашки — какая-то хроническая, въевшаяся в мимику затравленность. Типичная жертва, привыкшая извиняться за сам факт того, что коптит небо. Такие овцы вечно ходят вдоль стеночки, смотрят в пол и готовы целовать руки за то, что сегодня их не выпороли. Тьфу. Амеба.
Я медленно подняла подбородок, чуть прищурила левый глаз и искривила правый угол рта в своей фирменной, змеиной полуулыбке.
Во-о-от. Совсем другое дело. В зеркале мгновенно всё изменилось. Чужое лицо натянулось на мой родной каркас. Жертва сдохла за долю секунды, и из мутного стекла на меня снова пялилась Ксения Волкова. Опасная, расчетливая дрянь с полным отсутствие эмпатии. Та самая тварь, которая хладнокровно топила конкурентов в Москве, крутила миллиардерами на Манхэттене и ухмылялась палачам на каталке в Хантсвилле.
Оскал на месте. Прорвемся. Я опустила зеркало и заметила, что Палашка у кровати снова мелко крестится, глядя на меня как на ожившего мертвеца. Видимо, моя фирменная улыбочка на лице кроткой барышни произвела неизгладимый эффект.
— Ты чего трясёшься, блаженная? — сухо поинтересовалась я, откидываясь обратно на подушки. — Чертей увидела?
— Чур меня, матушка… — пролепетала девка, пятясь к двери. — Господь с вами… Я-то радешенька, что вы оклемались! Да только барин наш, Аполлон Никифорович, шибко гневаться изволят… С самого рассвета три раза присылали дознаться, дышите ли ещё. И строго-настрого приказали: как очнётесь, сию ж минуту им доложить! Я уж мальчонку с вестью кликнула, как только вы глаза открыли…
Барин. Аполлон Никифорович. От одного сочетания имени и отчества в воздухе запахло нафталином, брюхом, размером с пивной бочонок в бархатном халате и тяжёлым домостроевским кулаком. Впрочем, габариты возможного оппонента значения не имели, а вот реакция Палашки читалась как открытая книга, этого самого Аполлона девка боялась до мокрых панталон. Причём на порядок сильнее, чем меня.
И кто он мне? Отец? Дядюшка? Муж? Последний вариант заставил внутренности сжаться в ледяной комок. Если эта девица замужем, значит, в комплекте с новым телом шел бородатый помещик. Спать с чужим мужиком на одной перине мне не улыбалось категорически, я бы придушила его подушкой в первую же брачную ночь чисто из соображений личной гигиены. Отец или дядя — куда проще. Это хотя бы знакомая схема: семья, имущество, наследство, право распоряжаться тушкой. Разберемся.
Снизу, из коридора, донесся тяжелый, мерный стук. Скрипели ступени. Человек поднимался медленно, с одышкой, припадая на одну ногу и тяжело опираясь на палку. Тук. Скрип. Тук. Скрип.
Палашка мгновенно вжалась спиной в бревенчатую стену, сложила руки на животе и уронила нос в пол.
Первым моим порывом было сесть прямо, расправить плечи и встретить местного альфа-самца во всеоружии. Но внутренний предохранитель тут же ударил по тормозам. Стопэ, Ксюха, не гони лошадей. Показывать зубы, не зная правил игры и расстановки фигур на доске, удел тупых малолеток. Зачем пугать дедушку резкой сменой характера? Куда выгоднее отыграть слабую, полуобморочную страдалицу, у которой после трехдневной комы в голове звенит колокол и начисто стёрлись последние файлы. Тем более что на девяносто процентов это чистая правда, мой любимый рецепт идеальной лжи.
Я мгновенно погасила взгляд, расслабила мышцы лица, мешком сползла на подушки и прикрыла веки, оставив лишь узкую щель для обзора.
Идеально. Ждёт полудохлую овечку, получит полудохлую овечку. А если начнёт задавать неудобные вопросы, на которые у меня нет ответов, всегда можно закатить глаза и сослаться на остатки горячки. Болезнь вообще шикарное прикрытие для разведки боем.
Тяжёлые шаги замерли прямо за дубовой створкой. Палашка в углу перестала дышать, зажмурившись как перед ударом кнута. Я мысленно усмехнулась уголком губ. Ну давай, Аполлон Никифорович, заходи на огонёк. Посмотрим, что ты за птица и с каким соусом тебя едят.
За дверью шумно, со свистом выдохнули, звякнула кованая щеколда, и створка медленно поползла внутрь.
ГЛАВА 2. "ХОЗЯЙКА" ГНИЛОДВОРЬЯ
В дверном проеме нарисовался персонаж, при виде которого я чуть не забыла, что прямо сейчас старательно косплею полутруп.
Хотя, если по чесноку, именно этим я и занималась. Только в куда более буквальном смысле, чем могли вообразить присутствующие.
Мужику было крепко за шестьдесят, а на вид все семьдесят пять с хвостиком. Грузный, оплывший, с тяжёлыми бульдожьими брылями и обвисшими щеками, он с кряхтением перевалился через порог, опираясь на массивную трость с серебряным набалдашником в виде птичьей башки. Мясистый, рыхлый нос напоминал перезрелую синюю сливу, густо исчерченную фиолетовой сеткой лопнувших капилляров. Точно такие же помятые хари я насмотрелась в светской хронике Нью-Йорка: престарелые миллиардеры с Уолл-стрит, которые полвека жрали жизнь большой ложкой, ни в чём себе не отказывая, а к финалу вдруг с удивлением обнаруживали, что ни печень, ни сердце по гарантии на новые не меняют. На макушке у деда криво, набекрень сидел седой напудренный парик, а поверх нижней рубахи болтался просторный шлафрок из тёмно-зелёного бархата с засаленными до блеска обшлагами.
Ну здравствуй, Аполлон Никифорович. Имя, конечно, отдельная песня. Бог света, красоты и изящных искусств, мать его так. Древние греки при виде этого чуда природы немедленно потребовали бы назад свои пожертвования на храм.
Впрочем, ржать я не торопилась. При всей своей разваливающейся фактуре старик совершенно не тянул на выжившего из ума деревенского одуванчика. Из-под кустистых седых бровей буравили пространство маленькие, колючие и предельно трезвые глазки, а массивная нижняя челюсть сразу выдавала породу человека, привыкшего ломать чужое сопротивление через колено. Двигался он тяжело, со свистящей одышкой, но заполнял собой комнату так плотно, что довольно просторная спальня сразу показалась тесной.
Палашка при его появлении согнулась чуть ли не пополам в глубоком поясном поклоне и буквально влипла в бревенчатую стену, боясь даже выдохнуть. И этот жест говорил о вошедшем куда больше, чем золотая цепь, поблескивавшая в вырезе его шлафрока.
— Аграфена Дмитриевна... Груняша... — выдал он неожиданно мягким, сиплым баритоном. — Очнулась, голубушка моя!
Старик приковылял к кровати и замер, разглядывая меня так пристально, как будто прикидывал, не галлюцинация ли перед ним. Потом шумно, с присвистом перевел дух, размашисто перекрестился на темные иконы в углу и протянул сухую руку к моему плечу.
— Господи, помилуй... Уж думал, не дождусь. Третьи сутки в беспамятстве металась, горела вся, бедная. Я и лекаря из уезда выписал, и батюшку Никандра звал, и знахарку какую-то притащили дворовые... Одно другого краше! Немец этот, шарлатан проклятый, только пиявок да жилы отворять горазд. А в тебе и так крови, почитай, ни капли не осталось. Ну что, душа моя, полегчало малость?
Я покорно опустила ресницы и вяло уронила голову на край подушки. Изображать немощь не требовалось: тушка после горячки была на нуле, а в висках от долгого сидения снова противно застучало.
— Немного, Аполлон Никифорович... — прошелестела я еле слышно. — Только тяжело очень. И в голове туман.
— И не диво, голубушка, не диво, — закивал он, тяжело сопя. — От такого огня иные вовсе рассудком трогаются. А ты молоденькая, кровь чистая, вот Господь и миловал.
Он прислонил трость к резному столбику и с протяжным кряхтением опустился на придвинутый стул. Я машинально подобралась, когда старик потянулся к моей кисти, но заставила себя не одёргивать руку. Пальцы у него оказались крупными, сухими, с распухшими от подагры суставами и двумя массивными золотыми перстнями. От его кожи шибануло густым коктейлем из табака, камфоры и какой-то приторной цветочной водички, причём последнюю явно лили поверх немытого тела, чтобы перебить старческий дух. Спойлер: не помогло ни разу.
— Напугала ты меня, Груняша, — пробормотал он, осторожно поглаживая мою худую кисть. — Ох, напугала. Три дня сам не свой. Как представлю, что один на старости лет останусь, так сердце и заходится... Уж не чаял, что вернет тебя Господь.
Один на старости лет? Занятно. Это кто ж я ему по штатному расписанию? Любимая дочка, бедная племянница или особо ценная приживалка? Слишком уж нежно старый хрыч наглаживал мою кожу. Да и взгляд у него был специфический. Не то чтобы откровенно сальный, но какой-то хозяйский, инвентаризационный. Так смотрят на дорогой сервиз или породистую лошадь, за которую только что отвалили круглую сумму.
Он наклонился и прижал сухие губы к моему запястью. И вот тут моя новая тушка выкинула такой фортель, что у меня в голове едва не замкнуло контакты.
По руке прокатилась мелкая, горячая волна, кожу обсыпало мурашками, а в самом низу живота возникло странное, тянущее, предательское тепло. Короткое, едва уловимое, но настолько чужое, что я машинально перехватила дыхание. Старик продолжал перебирать мои пальцы, совершенно не подозревая, какую мину он только что подорвал под моим самоконтролем.
Это ещё что за хрень собачья?! Не то чтобы мне понравилось. Боже упаси. От его кислого старческого духа хотелось вывернуться наизнанку, а от мысли, что эти дряблые губы коснутся меня где-то еще, к горлу подкатывала тошнота. Но долбаное тело среагировало! Автономно, в обход центрального процессора и совершенно не так, как моя прежняя оболочка!
В жизни Ксении Волковой подобного сбоя не случалось никогда. Моя полная эмоциональная и физическая глухота к чужим прикосновениям всегда была моей броней. Я могла изображать страсть, стонать по таймингу, разводить взрослых умных мужиков и ложиться с ними в постель ради ресурса так, что бродвейские примы удавились бы от зависти. Но внутри я всегда оставалась ледяной глыбой. Снежной королевой с диагнозом фригидность. Любые мужские ласки были для меня чистой механикой: трением эпителия об эпителий, иногда терпимым, чаще противным, но абсолютно пустым с точки зрения дофамина. Меня интересовал исключительно ROI - конечный профит от объекта, а не сам процесс.
А здесь новая тушка выдала автономный гормональный отклик. Просто шикарно, блин. Мало того что переселили в дистрофика из восемнадцатого века, так ещё и отгрузили в комплекте биологию, которая живет собственной жизнью. И главное, хоть кто-нибудь у меня спросил, нужны мне эти животные рефлексы или нет?!
Я медленно, словно от слабости, вытянула пальцы из его ладони и прикрыла веки. Сердце колотилось чуть быстрее обычного, и это тоже раздражало. Спокойно. Разберемся позже.
— Простите... — прошептала я. — Что-то дурно мне стало. И в горле пересохло совсем…
Аполлон Никифорович тут же вскинулся:
— Палашка! — рявкнул он таким командирским басом, что я вздрогнула уже без всякой симуляции. — Чего встала, раззява?! Пить барыне подай! Да не этого сена прелого — морсу клюквенного со льда принеси, студёного! И печь вели истопить живо, холод собачий развели!
— Сию минуту, ваше сиятельство! — пискнула девка и вылетела за дверь с такой скоростью, словно за ней гналась стая чертей с ухватами.
Та-ак. «Ваше сиятельство». Граф, стало быть. Хоть с социальной ступенькой определились. Не просто помещик средней руки, а титулованная особа.
Самое смешное, что стоило старику повернуться ко мне, как лицо его моментально вернулось к образу святого угодника. Только что готов был живьем сожрать сенную девку, а теперь снова воркует. Неплохой тумблер. Надо взять на заметку.
— Не серчай, душа моя, — он сокрушённо покачал головой, снова поправляя съехавший парик. — Дворовые нынче совсем от рук отбились. Глаз да глаз нужен. Ты лежи, лежи. Я уж сам все проверю.
Я выдавила бледную полуулыбку. Классика: запугать обслугу до мокрых панталон, а потом включить доброго дедушку. Впрочем, мне к таким замашкам было не привыкать: Алекс Эшли точно так же умел одной рукой гладить меня по головке, а другой беззвучно отправлять людей на корм атлантическим крабам. Знакомая методика.
— Вы... вы не сердитесь на меня, Аполлон Никифорович? — тихонько закинула я пробный шар.
Старик даже моргнул от неожиданности:

