Читать книгу Чужая в прошлом. Том 1. (Ксения Волкова) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Чужая в прошлом. Том 1.
Чужая в прошлом. Том 1.
Оценить:

4

Полная версия:

Чужая в прошлом. Том 1.

С момента моего пробуждения прошло шесть дней. За это время я успела встать на ноги, возненавидеть местную народную медицину и осознать простую вещь: статус молодой графини в русском захолустье восемнадцатого века, сомнительный джекпот. Первые дни меня держали под домашним арестом в постели, потом милостиво разрешили дефилировать по соседним комнатам, а к исходу недели я уже спускалась в столовую, не цепляясь за стены и дверные косяки. Палашка тряслась надо мной как квочка над единственным цыплёнком, граф исправно таскался ко мне по три раза на дню, а вчера вечером дедуля решил, что восстановительный период официально закрыт, и пора получать дивиденды с законного имущества.

Не то чтобы это стало сюрпризом. Последние двое суток Аполлон смотрел на меня масляными глазками кота, караулящего сметану: целовал пальцы, лапал за плечи, вздыхал раненым лебедем и нудно гундел, как истосковался по своей Груняше. К чему катится эта телега, я просчитала заранее. Просто до последней секунды тешила себя слабой надеждой, что одышка, подагра и возраст окажутся сильнее старческой похоти.

Чёрта с два. Не оказались.

Пришлось включить весь опыт, наработанный на жирных американских папиках. И еще раньше, на московских. Улыбаться, когда к горлу подкатывает тошнота. Вздыхать и стонать строго по таймингу. Изображать робкую нежность и не задавать лишних вопросов человеку, который держит тебя на балансе. В этом смысле Аполлон ничем не отличался от престарелых толстосумов, которых я потрошила в прошлой жизни. Разве что пах хуже, весил больше и выглядел как ожившая мумия.

Но самой паскудной засадой оказался вовсе не граф. В какой-то момент чужая тушка снова взбрыкнула. От прикосновения сухих старческих рук по коже пробежала мелкая дрожь, дыхание сбилось, а внизу живота разлилось то самое тягучее, чужеродное тепло. Только раз в десять сильнее, чем в день пробуждения, когда он приложился губами к моему запястью. На пару секунд у меня в башке вообще выбило пробки: я тупо не понимала, что за сигнал выдают рецепторы. Ведь умом-то я находила этого дряхлого козла абсолютно омерзительным! У меня не было ни малейшего желания его обнимать, целовать или, упаси боже, просить добавки. А долбаный организм включил зелёный свет и выдал полноценный гормональный отклик в обход моего сознания.

Вот уж поистине подарочек с того света, заверните два. Я сползла на самый край кровати — простыни противно липли к телу чужим потом. В моей прошлой биографии секс всегда был чистой коммерцией и рычагом управления. Валютой, за которую покупались деньги, нужные связи, компромат или контроль над объектом. Сам процесс не вызывал у меня вообще никаких физиологических эмоций, и эта встроенная фригидность была моей лучшей бронёй. Когда между ног не зудит, а в башке не плещутся эндорфины, контролировать ситуацию и вертеть партнёром на порядок проще.

А теперь выяснялось, что новый комплект запчастей может выдавать автономные реакции без моей санкции. И ладно бы оно реагировало на какого-нибудь писаного красавца — нет, тупая биология откликалась просто на механическое трение и мужской запах, вообще не сверяясь с моими вкусами! Списать это на лихорадку уже не получалось, я слишком хорошо помнила первые прикосновения графа шесть дней назад. Так что система сбоила стабильно.

Ладно, с гормональной диверсией разберёмся по ходу пьесы. Прямо сейчас у меня была задача поважнее: отмыться. Я бы полцарства отдала за нормальную душевую кабину с кипятком под напором, гель с лавандой и жёсткую мочалку, чтобы содрать с себя кожу до мяса. Увы, водопровод в Гнилодворье отсутствовал как класс, по причине отсталости эпохи. Вершиной местного сервиса считались деревянная лохань, медный таз, кувшин с тёплой водой да баня по субботам по личному указу барина. Цивилизация, мать её за ногу.

Я рявкнула, вызывая Палашку, и велела тащить горячей воды, да побольше. Девка влетела в спальню в режиме боевой готовности, мазнула взглядом по развороченной перине и мгновенно уставилась в половицы. Сообразительная, чертяка. Наверняка уже вся дворня в курсе, что барин ночью топтал молодую супругу. Впрочем, для местных аборигенов это было в порядке вещей, удивились бы они скорее тому, если бы граф ушёл ни с чем.

Пока служанка гремела ведрами, за дощатой перегородкой послышался монотонный бубнеж. Сначала я решила, что граф строит камердинера, но потом различила заунывные церковные распевы. Старик молился. Долго, с надрывом, тяжело бухаясь на колени и кряхтя на подъеме. Слов через брёвна было не разобрать, но «Господи помилуй мя грешного» и мольбы о прощении грехов долетали вполне отчетливо.

Я навострила уши. Занятная психология, однако. Занятно. Вчера ночью этот антиквариат чуть легкие не выплюнул, доказывая собственную мужскую состоятельность, а поутру уже отмаливает грехи перед иконами. Впрочем, за эту неделю я успела заметить, что православие головного мозга у моего супруга цвело пышным цветом. Старик крестился буквально на каждый чих: перед супом, после супа, при упоминании покойной первой жены, на грозу за окном и даже перед тем, как открыть приходно-расходную книгу. Последнее умиляло меня особенно: можно было подумать, что Господь Бог работает у Верейских главным аудитором и лично следит, чтобы Потап Лукич не списал налево лишний куль овса.

Глумиться над его религиозностью про себя я могла сколько угодно, но как рабочий инструмент эту струну следовало изучить досконально. Я прекрасно помнила животный ужас в его глазах при разговоре о смерти и то, как мгновенно он поплыл, стоило мне пообещать молиться за его бесценное здравие. Дедуле жизненно требовалось верить, что он не просто купил себе за долги ярославскую малолетку, а получил в дом персонального ангела-хранителя, вымаливающего ему лишние годы жизни.

Ну что ж, Аполлон Никифорович. Посмотрим, насколько хватит твоего благочестия. Главное не заиграться. Самонадеянных идиотов, решивших, будто они за три дня просчитали чужую душу, на том свете целый легион. Пополнять их стройные ряды я не планировала.

Тем более что у меня имелась проблема куда более острая, чем религиозные комплексы мужа. Спала я паршиво и до вчерашнего супружеского раунда, а теперь к бессоннице добавилось острое отвращение и остаточная слабость в костях. Требовалось найти в этом заповеднике хоть кого-то, кто шарит в местной фармакологии лучше уездного коновала-немца, привыкшего отворять жилы и ставить пиявок по любому поводу.

Вытирая лицо жёстким льняным полотенцем, я припомнила обмолвку графа в первый день: пока я валялась в коме, ко мне таскали какую-то дворовую знахарку.

— Слышь, Палашка, — бросила я девке, возившейся с тазом. — А та баба, которую ко мне водили, пока я без памяти лежала, — она где обретается?

Сенная девка замерла с мокрой тряпкой в руках и ответила с явной заминкой:

— Так Ольга же то, матушка… Здешняя она, где ж ей быть. А на какую надобность она вам сдалась?

— Для начала — понять, умеет ли она что-то, кроме как пугать народ своим видом. Ты же сама трепалась, что она в травах смыслит.

— Смыслит, — неохотно процедила девка, косясь на дверь. — Только нелюдимая она, волчица чистая. Скотницей на дворе была, а нонче по хозяйству шлют, куда придется. Бабы к ней бегают, коли зуб заломит или дитя захворает. Помогает, врать не стану… Да только худая молва про неё по дворне идёт.

— Какая ещё молва?

Палашка воровато покосилась на закрытую дверь и перешла на заговорщицкий шёпот:

— Бают, матушка, будто ведает она больше, чем крещёному человеку положено. Над водой шепчет, коренья свои в полнолуние за погостом копает… Девки при встрече крестятся, а как прижмёт хворь, всё одно к ней на поклон ползут.

Я криво усмехнулась. Классика человеческого лицемерия, единая для всех веков: пока ничего не болит, будем плевать в спину и обзывать ведьмой, а как прихватит зуб или прижмёт хвост, побежим к этой же ведьме в три часа ночи.

— Зови ее. Поговорю.

— Сюда, в барские покои?!

— Нет, блин, на сеновал! — я закатила глаза. — Сюда, конечно. Только сначала помоги влезть во что-нибудь приличное, а то принимать гостей в исподнем как-то не по чину.

Пока Палашка с охами натягивала на меня домашнее платье, мой внутренний калькулятор быстро прикидывал перспективы. Дворовая баба со знаниями нетрадиционной медицины и статусом изгоя внутри коллектива, это же потенциальный джекпот для вербовки! Конечно, не исключено, что на деле она окажется тупой деревенской шептуньей, лечащей все болезни сушёным конским навозом и лопухом. Но проверить актив лично стоило однозначно.

Ольга нарисовалась ближе к полудню. Лет двадцать пять — от силы тридцать. Высокая, жилистая, с гладко зализанными темными волосами и сухим, смуглым лицом. Она резко выбивалась из общей массы дворовых. Не одеждой — затрапезный темный сарафан на ней был простым, хоть и чистым. И даже не ростом. Держалась она иначе.

Палашка передо мной вечно складывалась пополам, стараясь слиться с плинтусом, а эта вошла ровно, отвесила короткий, протокольный поклон и замерла у притолоки. Ни холопского заискивания, ни наглости. Просто обозначила субординацию и включила режим ожидания. Глаза у неё были тёмные, внимательные, с неприятной привычкой задерживаться на лице собеседника чуть дольше, чем хотелось бы. Такие люди обычно много слушают и мало треплются.

— Звали, барыня? — голос оказался низким, грудным.

— Звала. Подойди ближе, не с порога же кричать.

Она сделала три шага и встала. Сесть я ей предложила жестом, но Ольга лишь качнула головой. Ну, хозяин — барин. На ногах так на ногах.

— Сказывали мне, ты меня в горячке пользовала.

— Приводили раз, — сухо подтвердила она. — Да вы тогда без памяти метались, никого не признавали. По правде сказать, думала к утру преставитесь.

— Ценю прямоту. И чем же ты меня с того света вытаскивала?

По тонким губам травницы скользнула едва заметная тень усмешки:

— Чем умела, матушка. Огонь травой сбивала, отвар вливала, чтоб дух из тела не вышел. Немец пиявками морил, я своим питьем. А чье взяло — Бог весть.

А вот это уже ответ профессионала. Другая на её месте сейчас бы упала в ноги и принялась бить себя в грудь, требуя рубль серебром за чудесное исцеление барыни. Эта же цену себе знала, но на рожон не лезла и чужих лавров не рвала. Умная баба.

— Слушай, а от бессонницы у тебя сборы имеются? После лихорадки глаз сомкнуть не могу: чуть задремлю, сразу выбрасывает.

— Так немочь разная бывает, — рассудительно заметила Ольга. — Иной от телесной ломоты полночи крутится, иной от дум тяжёлых. А после большой огневицы кровь ещё долго бродит, там не всякая трава ко двору придётся.

— А если от дум?

— Тогда сперва ведать надобно, каковы те думы.

Я смерила ее внимательным взглядом. Бывшая скотница вела допрос собственной помещицы так спокойно, словно сидела в кабинете частной клиники. Наглостью тут не пахло, скорее привычкой ставить точный диагноз до того, как выписать рецепт.

— Обычные думы, — бросила я холодно. — Чуть Богу душу не отдала, теперь вздрагиваю от каждого скрипа. Тебе этого достаточно?

Ольга едва заметно повела плечом:

— Коли только в том беда, заварю лёгкую сонную траву на вечер. Только вы, матушка, сперва есть начните в полную силу, тело укрепите. На пустую утробу после хвори и с простой мяты замутить может.

Никакой суеты. Никаких обещаний золотых гор ради хозяйской подачки. Полезный кадр.

Я повернулась к топтавшейся в углу Палашке и отправила её на кухню за бульоном и пирогом. Сенная девка выскользнула за дверь с явно кислой миной, умирала от желания погреть уши при разговоре с местной «ведьмой». Дождавшись, пока за ней щёлкнет засов, я перешла ко второй части марлезонского балета:

— А барина ты лечила?

Ольга мгновенно подобралась. Зрачки сузились:

— Не доводилось. У его сиятельства лекарь с дипломом имеется.

— Этот лекарь, похоже, диплом в кабаке выменял, кроме пиявок ничего не знает. А у Аполлона Никифоровича сердце шалит. Спит дурно, вздрагивает, тревожится много.

— В его лета сие не диковина.

— Вот и подумай: можно ему сон поправить? Чтобы спал крепче, не метался и нервы в кулаке держал?

В комнате повисла пауза. Травница буравила меня своими тёмными глазищами, и я буквально физически ощущала, как в её черепушке проворачиваются шестерёнки: девка явно пыталась просчитать истинный мотив молодой хозяйки.

— Есть такие травы, отчего не быть, — медленно произнесла она наконец. — Да только со старым человеком шутки плохи, барыня. Что молодому крепкий сон даст, то старика и вовсе успокоить может… навечно. А у графа грудная жаба давняя, об том вся дворня знает.

— Значит, ничего сделать нельзя?

— Я того не сказала. Говорю лишь, что сгоряча такие зелья не дают. Тем паче поверх лекарских капель, состава коих я не ведаю.

Чёрт бы её побрал с этой врачебной этикой! Нет чтобы молча взять под козырёк. С другой стороны, осторожный исполнитель, который заранее просчитывает риски летального исхода, в моём деле в сто раз ценнее тупого энтузиаста.

— А белена? — как бы между прочим спросила я, вспомнив смутные рассказы о ядовитых растениях, которые когда-то читала совершенно по другим причинам.

Взгляд Ольги стал ледяным и колючим, как шило:

— Белена-то вам на кой, барыня?

— Да так, к слову пришлось. Болтают, с неё человек тихий становится, будто во сне ходит.

— Становится, — мрачно отрубила знахарка. — Сначала дурной да буйный делается, а опосля и вовсе Богу душу отдаёт. Не играли бы вы с такими кореньями, барыня. Особливо когда у человека сердце на ниточке висит.

Я демонстративно подняла вверх открытые ладони:

— Уговорила. Травить законного супруга я пока не планирую.

Ни один мускул на её скуластом лице не дрогнул. Чувство юмора у нашей травницы отсутствовало как класс — впрочем, как и у меня самой. Или же она просто слишком хорошо понимала, что в восемнадцатом веке за подобные шуточки про господское здоровье холопам рвут ноздри и шлют на каторгу. И это меня устраивало куда больше, чем дешевая клоунада.

— Слушай сюда, — я понизила голос. — Мне нужен свой человек, который разбирается в травах, следит за моим здоровьем и может поднять на ноги дворовых без вызова уездного коновала. Грамоте обучена?

— Нет, барыня.

— Жаль. А яды от лекарств на ощупь отличаешь?

— По цвету, по духу, по росе утренней. Мать учила, дальше сама доходила. Чего не знаю — в руки не беру.

Я задумчиво побарабанила пальцами по подлокотнику. Что мы имеем в сухом остатке? Крепостная, неграмотная, на птичьих правах, гоняют по самым чёрным работам от скотного двора до прачечной. Классический недооценённый ресурс на самом дне социальной пирамиды. Именно такие люди цепляются за шанс вылезти из грязи зубами и когтями.

— Чем сейчас по двору занята, кроме твоих снадобий?

— Да куда Потап Лукич ткнёт, туда и иду. Как с коровника сняли, то бельё в щёлоке полощу, то овечью шерсть в сарае бью, то кульки в амбаре таскаю.

— Нравится?

Ольга посмотрела на меня так, словно я спросила, нравится ли ей хлебать щи лаптем:

— Подневольные мы, барыня. Какая работа есть, ту и правим.

— Понятно. Слушай тогда внимательно. Если ты действительно разбираешься в своём деле и сможешь быть мне полезна, я сниму тебя с грязной барщины. Будешь ведать аптекой, лечить прислугу, помогать мне. А там, возможно, возьму тебя в дом, к себе поближе. Но взамен мне нужны две вещи: реальная польза и глухой рот на замке. Уловила?

Ольга медленно опустила ресницы в пол:

— Великую милость сулите, Аграфена Дмитриевна.

— Потому и не даю его задаром. Сначала покажи, на что способна.

Она помолчала, взвешивая риски. Девка понимала: молодая барыня предлагает социальный лифт из скотниц в личные фаворитки, но и плата за ошибку в таких играх бывает кровавой.

— Только против Божьего промысла да смерти у меня зелий нету. И ежели увижу, что дело к беде идёт, молчать не стану, прямо вам в глаза скажу.

— Договорились. Ступай пока.

После ее ухода я осталась сидеть в спальне, раскладывая пасьянс. Отличный кадр. Без соплей, без истерик, с холодной головой и чётким пониманием границ. Конечно, о собачьей преданности тут пока и речи нет, при первом же шухере она будет спасать свою шкуру. И правильно сделает: я бы на её месте поступила точно так же.

К вечеру травница передала через Палашку полотняный узелок с сухими измельченными листьями. На вкус заваренная бурда оказалась горьковатой, с резким полынным привкусом, но без дряни. Срубило меня не сразу, какого-то оглушающего наркоза не было. Но факт остаётся фактом: впервые за неделю я проспала до самого рассвета без единого пробуждения. То ли травница реально знала толк в седативных сборах, то ли моя измотанная тушка просто взяла своё после горячки и ночного марафона с дедом, утверждать со стопроцентной гарантией не возьмусь. Но плюсик в досье Ольги я поставила жирный.

Утром граф свалил на дальнюю мельницу. По словам Палашки, там срезало жернов, мужики бунтовали и требовали денег на ремонт. Старик уезжал в бешенстве, матеря на чем свет стоит управляющего Потапа Лукича, весеннюю распутицу и все человечество оптом. Я проводила супруга у крыльца с лицом безутешной Ярославны, помахала платочком вслед тарантасу и уже развернулась было идти в дом, как взгляд зацепился за двух баб, тащивших от реки здоровенные бельевые корзины.

Старшей на вид было под сорок, хотя с местным износом организма ей могло быть и двадцать восемь. Лицо багровое, обветренное до корки, а кисти рук представляли собой сплошное багровое месиво из водянок и глубоких трещин от ледяной воды. Вторая, совсем девчонка-подросток, так прогибалась под тяжестью мокрого сукна, что едва ноги переставляла по грязи. Завидев меня на крыльце, обе бросили ношу и синхронно сложились пополам.

Прежняя Аграфена, судя по всему, проходила мимо такой мебели, глядя сквозь неё. Но мне позарез нужно было прощупать настроения низового персонала и заработать первые очки дешёвого популизма.

— Как зовут? — спросила я старшую.

— Аксиньей кличут, матушка… — пролепетала та, не смея поднять носа от земли.

— Руки покажи.

Женщина растерянно вытянула ладони. Кожа загрубела до состояния подошвы, трещины на костяшках сочились сукровицей.

— Так вода ж в пруду студёная, ваше сиятельство, лёд недавно сошёл… Да зола с щёлоком злая, разъедает по весне завсегда.

Потрясающе. Техника безопасности времен феодализма. В двадцать первом веке за такое профсоюзы сожрали бы менеджмент живьем. Здесь же мясо считалось расходным материалом по умолчанию.

— Дети есть?

— Трое по лавкам, кормилица. Старшенький уж на конюшне при конях бегает, а двое малых совсем…

— Палашка, — обернулась я к семенящей следом служанке. — Сбегаешь на барскую кухню, велишь отсыпать для Аксиньиных ребят пряников медовых. И к Ольге зайди — пусть даст жирную мазь для рук. Живо.

Прачка выпучила глаза. Молодуха рядом открыла рот, словно увидела привидение. Прежде чем я успела сделать шаг, Аксинья с грохотом рухнула на колени прямо в весеннюю грязь:

— Спаси тя Христос, матушка! Дай Бог тебе здоровьичка на долгие лета!

Ну вот, опять двадцать пять. Терпеть не могу эту рабскую экзотику с валянием в ногах — не из гуманизма, разумеется, а потому что выглядит дико неэстетично, да и инвестиция в два грошовых пряника явно не тянет на такой надрыв.

— Встань, — поморщилась я. — И не разводи сырость. Мне чистые простыни нужны, а не безрукие калеки. Руки береги.

Девка подскочила, мелко крестясь и бормоча молитвы. Я пошла дальше, кожей чувствуя ошарашенные взгляды в спину. Дешевый популизм на два рубля расходов, но для забитой биомассы — явление Христа народу. Мелкие подачки цементируют низовую базу лучше страха.

На конюшне стоял густой, плотный дух навоза, дегтя и конского пота. Зато денники оказались выскоблены до блеска, а жеребцы стояли чистыми и сытыми. Я отметила это вслух, чем довела старого конюха до состояния ступора. Дед таращился на меня так, словно барыня вдруг заговорила с ним по-китайски или похвалила мерина за знание латыни.

— Скотину держишь справно, — кинула я. — Молодец. Палашка, вели выкатить мужикам к ужину бочонок доброго пива из погребов.

Конюх низко поклонился, но вместо щенячьей радости на его морщинистой физиономии проступил чистый испуг.

— В чём дело? — мгновенно прищурилась я. — Пиво разлюбили?

— Помилуйте, матушка, великая милость! — забормотал мужик, переминаясь с ноги на ногу. — Да только Потап Лукич… Они ж над погребом и амбарами поставлены. Без ихней бирки с кухни и квасу кружки не выдадут. Как бы нам опосля от Лукича на орехи не вышло…

Вот оно как. Первый звоночек. Вот мы и нащупали реальный нерв власти в Гнилодворье. Я, значит, могу сколько угодно гулять по двору в образе доброй феи и раздавать виртуальные бонусы, но ключи от реального склада висят на пузе у Потапа Лукича. И рядовой состав боится этого старого завхоза куда сильнее, чем молодую графиню! Отличная информация к размышлению.

— Скажи Потапу Лукичу, что приказ отдала я. Будут вопросы, пусть идет ко мне лично.

Конюх согнулся в поясном поклоне, но оптимизма в его глазах не прибавилось ни на грош. Я вышла на воздух с чётким пониманием диспозиции: мой красивый рейд по завоеванию симпатий электората упёрся в бюрократический саботаж управляющего. Если слово хозяйки здесь можно обнулить простым отказом выдать ключ от погреба, значит, мой реальный аппаратный вес в имении равен нулю. И выяснить, на чём именно держится такая борзость Потапа Лукича, следовало в самое ближайшее время.

На обратном пути к дому я на свою голову притормозила возле старой птичницы, ковылявшей с решетом яиц. Решила для закрепления результата поинтересоваться её поясницей и пообещать мазь от Ольги и попала в засаду. Старая карга восприняла вопрос буквально и за десять минут вывалила на меня полную историю болезни за последние четверть века, включая гнилые зубы, колотье в печёнках и подробности работы собственного кишечника. Пришлось стоять и с каменной улыбкой кивать: оборвать бабку на полуслове значило смазать весь эффект от утреннего хождения в народ. Политика требует жертв.

В спальню я приползла без задних ног, перемазав подол платья в весенней жиже по самую щиколотку. Мышцы после комы всё ещё держали нагрузку паршиво, так что марш-бросок пришлось свернуть. Зато разведка боем дала отличную пищу для анализа.

Люди здесь не ожидали от хозяев ничего хорошего просто так. Поэтому даже мелкие знаки внимания вызывали у них растерянность. Но вместе с благодарностью появлялся и страх. Прачка боялась, что её накажут за задержку с бельём, конюх опасался Потапа Лукича, а Палашка всё время заглядывала мне в лицо, пытаясь понять, не передумала ли я.

Приятно, конечно, когда тебя называют благодетельницей, но рассчитывать на всеобщую любовь после одной прогулки было бы глупо. Тем более любовь эта, если вообще возникнет, окажется весьма своеобразной. Сегодня ты дала пряник, завтра управляющий велел выпороть за недостачу, и вот уже несчастный человек не знает, кого благодарить, а кого бояться.

Впрочем, первое впечатление я произвела. Для начала достаточно.

После обеда в спальне снова нарисовалась Ольга. На этот раз явилась сама, без вызова, и притащила глиняный горшочек с резко пахнущим барсучьим нутряным салом для Аксиньи.

— Слыхала я, барыня, вы по двору прошлись с милостями?

— Уже донесли? — усмехнулась я, потягивая морс.

— В деревне вести быстрее ветра бегают. Аксинья за вас свечу в церкви ставить побежала, конюх в угол забился, а Потап Лукич на кухне шум поднял. Запретил поварам без его дозволения хоть корку хлеба выдавать.

— Герой обороны графских закромов, — констатировала я. — Переживет. А ты, значит, обо всём этом знаешь?

— У нас тут секретов не держат, матушка, — сухо заметила знахарка. — Особливо когда молодая графиня, едва с одра встамши, сама по грязи к холопам ходит да барское добро сулит.

Я не сдержала усмешки. Ольга впервые ответила едва заметной улыбкой — сухое лицо сразу сбросило пяток лет. Контакт налаживался.

Следующие полчаса мы провели с пользой: я вытрясла из неё расклад по больным на дворне, выяснила, кто чем дышит в людской, а затем плавно вернула разговор к персоне Аполлона Никифоровича. Травница снова включила пластинку про слабое сердце и опасность смешивания травяных настоев с аптекарскими каплями немца.

bannerbanner