
Полная версия:
Чужая в прошлом. Том 1.
— Слушаюсь, матушка. Токмо ведь без кузнеца…
— Потап, мать твою так! — взревел граф, грохнув кулаком по столу так, что подпрыгнули ложки. — Ты мне голову морочить взялся?! Чтоб к полудню карета стояла у крыльца в полной исправности! А ежели колесо худым было, какого ж рожна ты его вчерась с вечера починить не велел, старый пень?!
Управляющий согнулся под прямым углом, пережидая начальственный рык.
Я уже приготовилась насладиться маленькой тактической победой над этим конторским пауком, как вдруг Лукич, выпрямившись и глядя исключительно на графа с видом преданного пса, негромко уронил:
— Всё в лучшем виде исправим, ваше сиятельство, не извольте гневаться. И ещё одно малое дело доложить по совести обязан… По кухонной да амбарной тетради за вчерашний день опять лишний расход вышел. Дворовым людям без моего ведома пиво из господского погреба ставили, пряники медовые с кладовой брали, а прачке Аксинье из бельевой казны чистого полотна штуку отрезать посулили. Я бы об такой малости вас и тревожить не стал, да ведь приходно-расходные книги мне самому перед вами сводить велено…
Ах ты ж старая, злопамятная крыса!
Вот, значит, какой ответный удар ты припас за пазухой! Пряники и кружка пива для конюхов ему спать не давали! Причём выбрал момент идеально: прямо под горячую руку разъяренного барина!
Аполлон Никифорович медленно повернул ко мне побагровевшее лицо:
— Это ещё что за новости, Груняша?
— Я вчера во дворе велела выдать людям небольшое угощение, батюшка, — максимально спокойно и открыто ответила я. — Дворовые после святой недели притомились на работах, у прачки руки в кровь стёрты от щёлока. Сущая безделица, право слово. И в мыслях не держала, что из-за пятка грошовых пряников в графском доме поднимется такой переполох.
— Дело тут не в пряниках, матушка Аграфена Дмитриевна, — елейным, бархатным голоском встрял Потап. — Дело в заведённом порядке. Нынче одному пряник без счёту дашь, завтра другому полотна отмеришь, а к осени, глядишь, в амбарах и мышам пообедать нечем станет.
Сказал вроде бы мне, а смотрел в глаза хозяину. Ювелирная подача! Одним мазком нарисовал картину: глупая, неразумная молоденькая барыня транжирит нажитое непосильным трудом графское добро направо и налево, а верный старый слуга грудью стоит на страже хозяйского сундука. И крыть мне было нечем: я действительно раздавала авансы из чужого кармана, даже не зная толком, сколько в этом кармане лежит.
— Потап дело говорит, — отрезал Аполлон Никифорович, нахмурившись. — Сердце у тебя мягкое, Груняша, сиротское, да только имение, не забава девичья. Вздумается кого за труды пожаловать, сперва у управляющего спросись. Он тут сорок лет сидит и лучше нашего ведает, кому пряник дать, а кому вожжами по спине добавить.
Я кротко опустила глаза и кивнула:
— Как скажете, батюшка. Впредь буду осмотрительнее.
Устраивать базарную свару из-за бочонка пива перед полудохлым стариком было верхом глупости. Но внутренний счётчик в моей голове щёлкнул и открыл на имя Потапа Лукича отдельный лицевой счёт. Старый хрыч только что публично показал мне, кто в Гнилодворье реальный хозяин ключей и амбаров, а кто бесправная грелка в хозяйской постели.
Что ж, Потап Лукич. Урок усвоен. Будем знакомиться ближе.
Вторая мина разорвалась уже в спальне, когда я готовилась к облачению.
Сначала тупо и противно заныло внизу живота. Знакомый спазм, на который я по инерции махнула рукой, мало ли что там в чужом организме болит после трехдневной лихорадки. Но стоило встать с кресла, как между ног разлилась предательская, теплая влажность.
Я задрала подол нижней сорочки, глянула вниз и сдавленно выругалась сквозь зубы.
Кровь. Месячные. Мать вашу за ногу, как же вовремя!
В прошлой жизни этот процесс был отрегулирован до автоматизма: календарь в айфоне, упаковка тампонов с аппликатором в сумочке, пара таблеток нурофена, горячий душ, и мир крутится дальше. Здесь же биология нового тела жила по собственному расписанию, не утруждая себя уведомлениями. А на дворе, напомню, стоял 1768 год. Ни аптек, ни вискозы, ни влажных салфеток.
Впрочем, если подумать головой, в этой пакости имелся один жирный, неоспоримый плюс: по крайней мере, ночные визиты кряхтящего Аполлона Никифоровича прошли вхолостую, и перспектива родить в этой антисанитарии законного графского наследника мне в ближайшие месяцы точно не грозит!
Вот только радоваться было некогда.
— Палашка! — рявкнула я в панике.
Девка влетела почти сразу, с тазом для умывания в руках. Увидев моё перекошенное лицо, служанка замерла на пороге.
— Что изволите, матушка Аграфена Дмитриевна?
— У меня женское пришло, — без обиняков бросила я. Что у вас тут для этого имеется?
Палашка внимательно посмотрела, оценила мою стойку враскоряку, заглянула под сорочку и… даже бровью не повела. Только закивала с видом человека, который наконец-то услышал от барыни нормальный, житейский приказ вместо странных вопросов, какой нынче год на дворе.
Она отставила таз, деловито метнулась к большому бельевому сундуку в углу, откинула крышку и со дна извлекла аккуратную стопку нарезанных кусков грубого, небеленого полотна и пучок пеньковых тесёмок.
Я уставилась на этот средневековый набор с немым ужасом:
— Это что за орудие инквизиции? — процедила я.
— Так утиральники же подвязные, матушка, для женской немощи, — бодро пояснила девка, встряхивая тряпку. — Чистенькие, прачка намедни в крутом щёлоке выварила да на солнышке выбелила. Сейчас пояс подвяжем и в аккурат будет, не извольте тревожиться.
Я брезгливо, двумя пальцами подцепила верхний кусок ткани.
Полотно было серым, толстым и до того жёстким, что им впору было шкурить дубовый паркет или драить пригоревшие чугунки на кухне. Узелки грубой льняной нитки кололи подушечки пальцев, как крупная наждачная бумага.
— Ты сейчас шутишь, Палашка? — тихо спросила я.
Девка испуганно захлопала белесыми ресницами:
— Помилуйте, барыня… В чём же шутка-то?
— Ты предлагаешь мне привязать кусок мешковины между ног верёвочках?! И ехать в ней в гости?!
— Так а как же иначе-то, родимая? — в голосе Палашки прорезалось искреннее недоумение. — Все барыни так ходят. Вы не страшитесь, я их после стирки сама вальком катала да руками мяла, они мягкие стали! Я ловко скручу, не натрет…
Я перевела взгляд с её круглого, румяного лица обратно на кусок холстины.
Мягкие, мать твою! Страшно даже представить, какими они были до того, как она их помяла руками, наверное, стояли в углу колом, как кровельное железо! Господи, в моём двадцать первом веке к услугам женщин были ультратонкие прокладки с крылышками, тампоны, менструальные чаши и обезболы на любой вкус, а здесь половина человечества веками ходила, привязав к поясу куски мешковины на бечёвке, и считала это вершиной бытового комфорта! Женская эмансипация в восемнадцатом веке умерла бы прямо в этой спальне.
— А потоньше в доме ткани нет? Батиста или старого шёлка?
Палашка даже руками всплеснула от такого святотатства:
— Что вы, матушка, окститесь! Мыслимое ли дело, заморский батист али шёлк на эдакую срамоту переводить?! Да он же и не удержит ничего, вмиг насквозь протечёт и платье парадное сгубит! Можно, конечно, старую ветошь из людской взять, что поношеннее, да только эта холстина куда лучше, плотная, господская!
Господская холстина. От одного этого словосочетания у меня задёргался глаз: если вот этот наждак считается элитным барским вариантом, то чем же тогда пользуются деревенские бабы в избах? Еловыми шишками, крапивой или болотным мхом?!
Первым моим порывом было послать всю вековую экономию к чертям собачьим, велеть распороть пару голландских простыней и устроить промышленную революцию в отдельно взятой графской спальне. Но тут в памяти очень вовремя всплыла постная физиономия Потапа Лукича с его амбарной книгой. Уж этот-то старый фискал за порчу штучного голландского полотна точно устроит следствие с пристрастием и с огромным удовольствием доложит Аполлону, на какие именно нужды молодая супруга пустила фамильное бельё!
— Чёрт с тобой, — сквозь зубы процедила я. — Давай сюда. Вяжи.
Следующие десять минут я чувствовала себя пленной партизанкой на пыточном станке. Палашка ползала на коленях, обвязывая мои бедра грубыми шнурами. Холст сбился в жесткий, толстый валик, шнуры немедленно врезались в кожу. Я сделала два пробных шага: ткань мерзко заерзала, натирая промежность при каждом движении.
— Удобно ли, матушка? — заботливо пискнула служанка.
— Словами не передать, Палашка. Чистое райское блаженство. Сюда бы ещё железных репьёв насыпать для полноты ощущений, и можно смело идти в мученицы.
— Каких репьёв, барыня? — моргнула девка.
— Никаких. Забудь. Скажи лучше: у меня раньше эта радость в какие дни приключалась, не помнишь?
— Точно не скажу, матушка. Вы об том мне особо не докладывались, сами знали, когда узелок из сундука достать, а меня уж только подвязать да выстирать кликали.
Понятно. Значит, и личный календарь этого тела придётся вести с чистого листа.
Я дала себе железный зарок: если я выживу в этом дурдоме и доберусь до реальных денег, первым моим стартапом станет мануфактура по производству нормальных женских прокладок. Не ради феминизма, чисто из соображений личного комфорта. Плевать мне на прогресс человечества, паровые машины и полёты в космос, лично я отказываюсь провести следующие десятилетия с ощущением, что я оседлала необструганное сосновое бревно!
Но это было только начало аттракциона. Следом в спальню вломились еще две девки, и начался ритуал облачения графини, рядом с которым техасская казнь казалась легким оздоровительным массажем. Там хотя бы привязали и лежи спокойно, помирай. Здесь же требовалось стоять столбом и держать осанку.
На меня натянули чистую нижнюю сорочку, поверх которой водрузили корсаж - монументальную броню из плотного конского волоса и китового уса. Девицы вцепились в шнуровку сзади, упершись коленями мне в крестец.
— Слабее! — прохрипела я, чувствуя, как ребра с треском сходятся к позвоночнику, выбивая воздух из легких.
— Нельзя, матушка, — сзади раскрасневшаяся Палашка. — Талию держать надо, платье не сядет! Еще чуток потянем…
— Еще чуток — и вы понесете меня к Дуровой ногами вперед! Распустите, я сказала!
Шнуровку чуть ослабили, но дышать все равно приходилось верхушками легких. Следом на талию нацепили фижмы: широченный каркас из обтянутых тиком гибких обручей, который мгновенно раздул мои бёдра до габаритов гружёной сеном телеги. Попытавшись развернуться от сундука к зеркалу, я с непривычки зацепила левым крылом каркаса резную спинку стула и с грохотом своротила его на пол.
— Осторожнее, барыня! — всплеснула руками горничная, кидаясь поднимать мебель. — Тут бочком надобно, плавно!
— Да вижу я, что не вприпрыжку! — огрызнулась я, оглядывая этот купол вокруг собственных ног. — Вы мне одно растолкуйте: какому великому уму пришло в голову, что женщина в комнате должна занимать места ровно как три ломовые лошади в ряд?! Чтоб кавалеры подойти боялись?
Девки прыснули в кулаки. Похоже, прежняя Аграфена Дмитриевна особым остроумием при жизни не блистала.
Финальным аккордом стало парадное платье из тяжелого темно-синего бархата с густым серебряным шитьем по подолу и рукавам. Весило это великолепие килограммов семь. Глубокий сапфировый цвет выгодно оттенял мою лихорадочную бледность, корсет выжимал наверх даже те скромные остатки бюста, которыми наградила меня местная природа, а осиная талия над широким куполом юбок превращала фигуру в точёную фарфоровую статуэтку. В Нью-Йорке за подобную ручную работу от-кутюр с серебряной канителью и брюссельским кружевом с меня бы содрали стоимость хорошей квартиры в Бруклине, а здесь это сокровище просто пылилось в гардеробном сундуке и ждало своего часа!
С причёской возились еще полчаса: мои густые тёмно-русые волосы чесали гребнями, завивали нагретыми на жаровне железными щипцами, взбивали над лбом, присыпали ароматной пудрой и нашпиговали таким количеством длинных костяных шпилек, что черепная коробка начала весить на пуд больше. Когда одна из криворуких девок с размаху воткнула шпильку прямо мне в кожу на макушке, я так выразительно повернула к ней голову и таким ледяным тоном пообещала выдрать ей косы по волоску, что бедняжка выронила гребень и до конца сборов тряслась как осиновый лист.
Когда мне наконец поднесли большое зеркало в серебряной раме, я была выжата сильнее, чем после трёхчасового допроса в ФБР. Зато результат в отражении впечатлял.
Красиво, черт побери. Роскошная, недоступная юная графиня. Настоящая королева бала. Если не знать, что под слоями бархата и фижм болтается привязанная веревками грубая холщовая тряпка, живот крутит от спазмов, а в легкие помещается ровно полстакана воздуха.
И всё-таки кое-что меня удивило. Когда Палашка помогала надеть перчатки, руки сами нашли удобное положение, плечи расправились, и я неожиданно легко удержала равновесие в непривычной одежде. Видимо, тело всё-таки помнило некоторые движения прежней хозяйки. Это было приятно. Не пришлось заново учиться держать спину и ходить, не наступая себе на юбку.
Но стоило мне попробовать пройти между столиком и креслом, как фижмы снова зацепились за мебель. Пришлось останавливаться, поворачиваться боком и осторожно освобождать платье.
— Ну как, Палашка, — я критически повела плечом перед зеркалом, — сойду за приличную графиню перед соседями?
— Ох, матушка Аграфена Дмитриевна, да глаз не отвести! — с неподдельным благоговением выдохнула девка. — Чистая лебедь белая! Батюшка граф как узрят — сызнова без памяти влюбятся!
— Только этого мне для счастья и не хватало, — процедила я сквозь зубы.
Взяв со столика сложенный костяной веер, я величественно выплыла в галерею — стараясь идти ровно и не думать о том, как при каждом шаге шершавое полотно внизу безжалостно елозит по коже. Создателю женских спортивных штанов с начёсом и бесшовных трусов я была готова прямо сейчас поставить золотой памятник в полный рост!
Аполлон Никифорович ждал в галерее, уже упакованный в темно-зеленый бархатный кафтан с золотыми бляхами, в свежем напудренном парике и при шпаге. Увидев меня, старый хрыч мгновенно подобрал отвисшие брыли, выпятил грудь колесом и, кажется, даже позабыл о своих утренних болячках:
— Ай да Груняша! Ну пава, истинно пава! Совсем иной вид после хвори! Вот это жена у графа Верейского!
Он полез слюнявить мне пальцы. Я стиснула зубы, гася рвотный позыв, и выдавила самую сахарную улыбку из своего арсенала.
— Единственно ради вашей чести старалась, батюшка, — проворковала я, приседая в лёгком реверансе.
У парадного крыльца уже стоял запряжённая четвёркой тяжёлая закрытая дорожная карета. Потап Лукич крутился возле упряжки, лично проверяя натяжение чересседельников и что-то вполголоса выговаривая рыжебородому кучеру Семёну. При нашем появлении управляющий сдернул шапку и согнулся в поясном поклоне. Я одарила старого доносчика самым ласковым, милостивым кивком с верхней ступеньки — ничего, Лукич, мы с тобой эту партию в пряники ещё доиграем на моём поле.
Загрузка моих фижм внутрь кареты превратилась в целую инженерную спецоперацию: мне пришлось сложить каркас руками с боков, боком протиснуться в узкую дверцу и лишь внутри распустить этот бархатный парашют во всю ширь, так что волны моего платья заняли добрых две трети салона.
Влезший следом Аполлон Никифорович с кряхтением втиснулся на переднюю лавку напротив, с неудовольствием косясь на залившее его колени синее море бархата:
— Тьфу ты, господи! И какой только басурман выдумал баб в эдакие бочки с обручами рядить? В собственной карете ноги поставить некуда!
Я раскрыла веер и посмотрела на супруга с самой нежной, ангельской улыбкой.
— Зато красиво, батюшка, — пропела я, расправляя кружева на манжетах.
Крыть такой аргумент старому снобу было нечем, он лишь буркнул что-то себе под нос, устраивая палку между колен.
Семён на козлах гаркнул на выносных, бич щёлкнул в воздухе, тяжёлая колымага со скрипом качнулась на ремнях — и унылые серые крыши Гнилодворья медленно поплыли назад за мутным слюдяным окошком. Мой первый выход в высший свет Рузского уезда начался.
Уже через пятнадцать минут езды я готова была проклясть и этот век, и эту карету, и всю Российскую империю от Балтики до Камчатки.
Карета весила как чугунный мост и на каждой весенней выбоине подпрыгивал с таким грохотом, что у меня клацали зубы, а костяные шпильки в причёске впивались прямо в темечко. Каждый удар колеса о мёрзлую колдобину отдавался тупым прострелом в пояснице и спазмом внизу живота, а проклятая холщовая повязка между ног сбилась в жёсткий жгут и натирала кожу до кровавых мозолей. Приходилось сидеть вытянувшись по струнке, вцепившись пальцами в кожаную петлю у окна и молясь, чтобы мы не перевернулись в канаву.
Сидевший напротив Аполлон Никифорович первые полчаса развлекал меня тем, что на чём свет стоит костерил уездного воеводу, ленивых мужиков, вора Потапа и покойного императора Петра Алексеевича, который-де заставил благородное дворянство брить бороды и пялить узкие немецкие штаны, а вымостить дороги в государстве так и не удосужился.
В этом пункте я была солидарна с мужем на все двести процентов. Пейзаж за окном навевал мысли о ядерной зиме: раскисшее бурое месиво полей с грязными проплешинами старого снега, чахлые мокрые перелески, вороньё на голых сучьях и бездонные лужи цвета горохового супа. Весна в средней полосе напоминала не пробуждение природы, а прорыв городской канализации. От разогретой на солнце конской сбруи, мокрой кожи и летящей из-под копыт жидкой глины в закрытый салон тянуло такой густой вонью, что когда карету вдруг резко швырнуло на правый бок и мы со скрежетом встали, я поначалу даже обрадовалась передышке.
Радовалась я ровно две секунды, пока не поняла, что правый борт кареты ушёл вниз под углом в сорок пять градусов, а я сама лечу со скамьи прямиком на колени законному супругу.
— Держись, мать твою!.. — взревел граф, чудом ухватившись за дверной косяк и одной рукой удержав меня за плечо. — Семён! Что там опять, ироды безглазые?!
Снаружи за стенкой громко чавкала грязь, храпели лошади и стояла густая, отборная матерщина, причём мужики заворачивали такие знакомые с детства трёхэтажные обороты, что я невольно отметила про себя: за двести пятьдесят лет русский матерный не почти не претерпел изменений. Наконец к окошку подскочил заляпанный глиной по самую бороду Семён и виновато доложил, что правое переднее колесо ухнуло в промытую ручьём рытвину по самую ступицу, коней сейчас выпрягут, чтобы постромки не порвать, а гайдуки побежали в березняк рубить ваги.
Аполлон Никифорович, багровея от ярости, рванулся было распахнуть дверцу и лично выйти поучить холопов уму-разуму тростью, но едва приподнялся со скамьи, как лицо его вдруг свело судорогой.
Он глухо охнул, схватился пятернёй за левый борт кафтана и грузно рухнул обратно на подушки, хватая ртом спёртый воздух.
Улыбка мгновенно сползла с моего лица. Только не хватало мне сейчас получить свежий труп мужа посреди весеннего болота в пяти верстах от жилья!
— Не вздумайте выходить, батюшка! — жёстко скомандовала я, нажимая ладонью на его плечо и распахивая слюдяное оконце настежь. — Там грязища по колено, оступитесь — беды не оберёшься!
— Так нешто сидеть в этой яме до морковкина заговенья?! — сипло выдавил он, вытирая платком выступивший на лбу пот.
— Сидеть и беречь силы. Мужики сейчас рычагами поднимут, не вашему же сиятельству плечом колесо из глины ворочать? Откройте ворот и дышите глубже.
Старик сердито зыркнул на меня исподлобья, но спорить не стал, откинул затылок на кожаный валик и прикрыл глаза, тяжело и со свистом переводя дух. Самой мне тоже до одури хотелось откинуться на спинку и вытянуть затёкшие ноги, но проклятый панцирь корсажа позволял сидеть только в двух позициях: прямо и совсем прямо.
Понимая, что торчать нам в этой промоине ещё минимум четверть часа, и надо как-то отвлечь графа от сердечного приступа (а заодно выудить из него максимум разведданных перед боем), я плавно завела разговор о хозяйке, к которой мы тащились:
— Аполлон Никифорович… А расскажите мне подробнее о Марфе Селиверстовне. Вы ведь с ней не один десяток лет по соседству живёте?
— Век бы её не видать, — мрачно буркнул муж, не открывая глаз.
— Неужто смолоду такой неуступчивой была?
Граф презрительно фыркнул носом:
— Неуступчивой! Мягкое ты слово сыскала, Груняша. Пиявка она болотная, а не баба — уж как присосётся к чему, так только с мясом отдирай! Покойный муж её, полковник Дуров, хоть и дурак был набитый, и горькую пил не просыхая, и имение в долгах утопил, а всё ж человек был с понятием, с ним столковаться можно было. А как преставился он лет двадцать назад, Марфа сама за вожжи взялась. И ведь вытянула вотчину из петли, чертовка! Долги закрыла, дом каменный выправила, суконные станы завела, лесом строевым с Москвой торгует… Денег у ней нынче куры не клюют.
В старческом брюзжании Аполлона так отчётливо сквозила смесь лютой помещичьей зависти и невольного уважения к чужой хватке, что я сразу сделала стойку. Значит, наша соседка не просто богатая вдова, проедающая мужнино наследство, а полноценный селф-мейд бизнесвумен восемнадцатого века, построивший в уезде собственную производственную вертикаль!
— А из-за деревеньки этой, из-за Ключевой, вы с ней давно в ссоре? — осторожно спросила я, помня его утренний запрет.
Но сейчас, в застрявшей карете, старик сам был не прочь выпустить пар:
— Пятый год по судам таскаемся! Да и прежде, ещё при живом полковнике, у нас за тот клин споры выходили.
— Так ведь вы сами сказывали, что там и деревни-то кот наплакал, всего несколько крестьянских изб?
— Три двора кривых, — поправил граф, открывая глаза. — Да только не в избах там корень, дурочка! Подле Ключевой дубрава корабельная клином к речке выходит и ручей быстрый с готовым мельничным местом! Дорога опять же прямая к моим дальним лесным дачам! С какой же стати мне своё родовое добро ей уступать? Только оттого, что у Дуровой казна толще?!
— А по старым бумагам тот лес чей?
Аполлон Никифорович посмотрел на меня с таким оскорблённым величием, словно я усомнилась в его законном происхождении:
— Мой, чей же ещё! Испокон веку за Верейскими та земля числилась!
— Отчего ж тогда Марфа Селиверстовна спорит?
— А оттого и спорит, что жадность бабью ничем не насытишь! Выкопала где-то старые списки да планы межевые, будто ещё при государыне Елизавете Петровне писцы спьяну грань не по тому оврагу провели да дуб межевой перепутали! Тьфу, брехня собачья! У меня у самого и выписи старые в ларце лежат, и старики наши помнят, где межа шла! Да поди докажи этой карге: она уж и в Рузе воеводских приказных подмазала, и стряпчих в Москву шлёт, хочет новых землемеров нагнать!
Я задумчиво покачала головой. Знакомая до боли картина: классический корпоративный спор хозяйствующих субъектов за лакомый инфраструктурный участок (лес плюс энергия воды для фабрики), причём у обеих сторон на руках противоречивые архивные выписки лохматых годов! И судя по тому, как нервно начинал дёргаться глаз у моего благоверного при упоминании старых планов, полной уверенности в том, что его бумаги в суде перебьют дуровские, у старика не было.
— И что же, полюбовно столковаться никак не выходило? — мягко спросила я, поправляя сползший платок на его шее.
— Пытались ещё при покойнике. Не выйдет с ней полюбовно: ты ей палец уступишь — она завтра всю руку по локоть отхватит! С такими людьми, Груняша, слабину давать смерти подобно.
Я сочувственно погладила его по рукаву, а сама решила копнуть глубже. Уж слишком лично и злобно Аполлон реагировал на имя соседки, для обычной земельной тяжбы из-за мельничного ручья в его голосе звенело чересчур много застарелой мужской желчи.
— Батюшка… А может статься, что Марфа Селиверстовна на вас не только из-за лесной межи зуб держит? Вы ведь мужчина видный, родовитый. Не вышло ли у вас с ней в прежние годы какой сердечной размолвки?

