Читать книгу Чужая в прошлом. Том 1. (Ксения Волкова) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Чужая в прошлом. Том 1.
Чужая в прошлом. Том 1.
Оценить:

4

Полная версия:

Чужая в прошлом. Том 1.

Приказчик явно нервничал, ожидая хозяйского разноса. Но Дурова даже голоса не повысила:

— Много ли воды поверх бревен идёт?

— Почитай на пол-аршина хлещет, и берег правый осел.

— Заверни обоз вкруговую через сухой бор на старую мельничную дорогу, — без секундного раздумья отрезала Марфа. — Крюк в четыре версты, к полуночи дойдут. С верхнего двора пошли навстречу две порожние телеги и шестерых мужиков с вагами — перегрузить тюки с передних возов, чтобы оси в колее не поломали. Товар сгружать прямо в каменную сушильню под замок. Людям с дороги выдать горячего сбитня и по чарке хлебного вина, чтобы не простыли. Ступай.

— Слушаюсь, матушка! — приказчик поклонился и пулей вылетел за дверь.

И всё. Ни криков, ни мата, ни поисков виноватых, ни заламывания рук.

Марфа Селиверстовна плавно развернулась, вернулась к нашему столику и с прежней невозмутимой полуулыбкой включилась в светскую беседу ровно с того места, на котором остановилась, — словно минуту назад не разрулила на ходу логистический кризис с дорогим грузом!

Я смотрела на неё и невольно вспоминала наше утреннее шоу в Гнилодворье, где старый кляузник Потап Лукич из-за трёх фунтов грошовых пряников и бочонка пива раздул дело государственной важности, а граф орал и стучал кулаком по столу так, что звенела посуда. Здесь же деньги и товар берегли куда жёстче, но управление работало бесшумно, без истерик и необходимости каждые пять минут доказывать челяди, кто в доме хозяин. Хотя я ни минуты не сомневалась: если этот самый приказчик к полуночи всё-таки утопит тюки с сукном в болоте, Марфа Селиверстовна спустит с него три шкуры так же тихо и неотвратимо, без лишних зрителей.

Ближе к сумеркам, когда в высоких бронзовых шандалах и стенных жирандолях зажгли десятки восковых свечей, приём вступил в свою главную фазу.

Пожилые помещики плотными кружками расселись вокруг зелёных ломберных столов в глубине залы, в воздухе густо потянуло трубочным табаком и пуншем, а на паркете у музыкантов закружились в чинном полонезе и менуэте молодые офицеры с уездными барышнями.

Я откинулась на спинку кресла, лениво наблюдая за танцующими парами. Хореография восемнадцатого века требовала нешуточной выучки: бесконечные поклоны, реверансы, сложные перестроения, вытянутые носки и каменные спины при полном отсутствии нормального физического контакта, кавалеры касались дамских пальчиков в перчатках так осторожно, будто те были раскалёнными докрасна. Лично меня на этот паркет сейчас не затащили бы и под дулом пистолета: со спазмами в животе и грубой холстиной между ног я сегодня могла бы исполнить разве что предсмертную партию умирающего лебедя, причём без всякой актёрской игры, чисто на живой физиологии!

В дальнем углу у растопленного камина в компании двух седых помещиков обнаружился мой законный супруг. Выпив пару кубков старого венгерского, Аполлон Никифорович заметно воспрянул духом: лицо его разрумянилось, он громогласно хохотал над чьей-то солёной шуткой и размахивал рукой с зажатой трубкой. Правда, всякий раз, когда он смеялся слишком резко, старик на секунду замирал, болезненно морщился и украдкой прижимал ладонь к левому борту кафтана.

Я держала мужа в секторе обзора постоянно. Разумеется, вовсе не от избытка супружеской нежности. Просто перспектива получить апоплексический удар и свежий труп графа прямо посреди гостиной Дуровой меня совершенно не улыбалась: потом ведь костей не соберёшь, доказывая уездным кумушкам, зачем я с самого утра с таким упорством тащила больного старика за десять вёрст по грязи!

А за крайним карточным столиком тем временем шёл настоящий спектакль, от которого я не могла оторвать глаз.

Отставной секунд-майор Пётр Андреевич Загряжский играл один на один с каким-то румяным пехотным поручиком. Во всяком случае, именно так об этом шептались дамы возле меня. В правилах старинного штосса или ломбера я не смыслила ни черта, но язык тела и психологию хищника за игровым столом считывала безошибочно.

Загряжский в свои карты почти не заглядывал, казалось, он знал расклад на ощупь. Зато его цепкие, чуть прищуренные серые глаза ни на секунду не отрывались от лица молодого офицера. Поручик потел, шёл красными пятнами, нервно теребил кружевной воротник, кусал губы и торопливо метал карты на сукно, тогда как майор двигался плавно, лениво, с полуулыбкой отдавая мелкие сдачи и тут же безжалостно забирая банк, как только разгорячённый юнец повышал ставку. Чистая, хирургическая разделка лоха под орех!

Да уж, не зря Аполлон шипел мне на ухо, чтобы я держалась от этого картёжника подальше.

Впрочем, сам Загряжский не жадничал: сняв с поручика аккуратную стружку и оставив парня при часах и шпаге, он с самой добродушной шуткой сложил колоду, уступил место за столом какому-то нетерпеливо сопевшему за спиной толстяку и с видом человека, просто размявшего пальцы перед ужином, направился через залу.

Поравнявшись с моим креслом, майор притормозил и отвесил мне безупречный поклон:

— Осмелюсь ли надеяться, сиятельная Аграфена Дмитриевна, что наше скромное уездное общество ещё не нагнало на вас смертной тоски?

Я сложила веер на коленях и посмотрела на него снизу вверх с лёгким прищуром:

— Ничуть, Пётр Андреевич. Напротив, я нахожу здешние игры в высшей степени поучительными. Особливо когда за столом сидят столь искусные учителя.

В умных глазах Загряжского мелькнула быстрая, оценивающая искра, намёк он поймал на лету.

— Помилуйте, сударыня, какое же тут искусство? Обычное везение старого солдата, — он развёл руками и чуть понизил голос, склонившись ближе. — Впрочем, вы правы: людей в наших краях наблюдать весьма занятно. Одно лишь позволю себе посоветовать вам по-соседски: не верьте и половине того, что вам нынче напели в уши за чайным столиком. У нас в уезде страсть как любят рассказывать диковинные были о ближних. Особливо, когда самих этих ближних нет в горнице.

— А когда они в горнице присутствуют?

— О, тогда рассказывают ещё охотнее и ласковее! — усмехнулся майор в седоватый ус. — Но, как правило, утаивают самую малость, то единственное, что и следовало бы знать наперёд.

— Вы говорите прямо как человек, который сам немало таких историй знает, господин майор.

— На том и стоим, ваше сиятельство. В мои лета память заменяет половину состояния. Не смею более докучать.

Он ещё раз галантно поклонился и неспешно отошёл к камину, оставив меня с крайне приятным послевкусием.

Вот с этим прожжённым циником мы явно говорили на одной волне! В отличие от напудренных индюков вокруг и кудахчущих матрон, Загряжский не пытался заглянуть мне под юбку с вопросами о наследнике и не смотрел на меня как на пустое место. Он просто спокойно обозначил, что видит расклад за фасадом и при случае знает цену информации. Таких людей следовало держать на коротком номере.

Чувствуя, что от духоты, корсета и непрерывного сидения на одном месте ноги начинают гудеть, я поднялась с кресла и медленно прошла к высокому угловому окну, выходившему на заднюю сторону усадьбы.

За чистым стеклом в сиреневых сумерках апрельского вечера лежал большой регулярный сад. Между ровными, посыпанными песком дорожками чернели аккуратно подстриженные шпалеры ещё голого кустарника, дальше в низине тусклым оловом поблёскивало зеркало прямоугольного пруда в обрамлении старых дубов, а за ним виднелись длинные каменные корпуса суконной мануфактуры и складов. По нижней аллее прошёл садовник со связкой прутьев и садовым ножом на плече, следом за ним вприпрыжку пронёсся какой-то дворовый мальчишка лет десяти в коротком кафтанчике. Музыка и празднество шумели наверху в барском доме, а внизу ни на минуту не останавливалась отлаженная жизнь большого рабочего поместья.

— Любуетесь моими трудами, Аграфена Дмитриевна?

Голос прозвучал совсем рядом. Я обернулась: в двух шагах от меня стояла сама Марфа Селиверстовна.

— Весьма похвальный порядок у вас заведён, Марфа Селиверстовна, — ответила я без всякой лести, кивнув на окно. — И в саду, и на дворе всё пригнано ладно.

— Благодарствую на добром слове, — спокойно кивнула хозяйка. — Земля да камень сами собой в дело не ложатся, за всяким углом хозяйский глаз надобен. Стоит на месяц вожжи ослабить и самый крепкий дом по бревну растащат.

— У нас в Гнилодворье с этим, увы, куда запущеннее, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Я тут же мысленно отвесила себе подзатыльник: молодец, Ксюша, давай ещё пожалуйся главной врагине мужа на бардак в собственной вотчине!

В тёмных глазах Дуровой тут же мелькнуло живое любопытство, хотя тон остался идеально ровным:

— Полноте, голубушка. Аполлон Никифорович вотчиной не первый десяток лет правит. У него свои, стародавние порядки заведены.

— Порядки-то, положим, заведены, — сухо согласилась я. — Да только мне порой трудно взять в толк, к чьей именно выгоде они служат.

На этот раз Марфа Селиверстовна улыбнулась без всякой давешней издёвки, почти понимающе:

— Молодой хозяйке в чужом доме сперва всегда темно. Надобно время, чтобы людей распознать: кто дело тянет, а кто лишь спину гнёт да в сундук норовит залезть. Ведь у вас при конторе всё тот же Потап Лукич сидит?

Я повернула к ней голову:

— Сидит.

— Старый служака. Ещё при покойном родителе графа ключи носил.

— Очень старый, — ровно сказала я. — И, сдаётся мне, твёрдо уверенный в том, что окромя него в Гнилодворье ни одна живая душа считать до десяти не обучена.

Дурова негромко рассмеялась, и смех у неё оказался неожиданно живым и человеческим, с лёгкой табачной хрипотцой:

— А рази ж он так уж неправ, душенька? Вы ведь за Аполлоном Никифоровичем с самого Покрова, без году неделя. Откуда ж вам в восемнадцать лет ведать его конторские да амбарные хитрости?

Вопрос был прямой, как удар под дых, и оттого особенно неприятный.

— Допустим, нынче я их ещё не все ведаю, Марфа Селиверстовна. Но этот изъян со временем поправим. Голова у меня на плечах имеется.

— Поправим, коли терпения хватит, — кивнула она, глядя на меня уже серьёзнее. — Только в нашем деле спешка, худший советчик. Вот донесли мне люди, будто вы вчерась в Гнилодворье пошли по двору слуг жаловать: прачкам пряники да холст сулили, конюхам пиво барское выкатили… Дворня, сказывают, не нарадуется на молодую графиню.

У меня внутри всё мгновенно подобралось и похолодело.

Охренеть можно! Прошло меньше суток с тех пор, как я раздала бабам у крыльца горсть грошовых пряников, а соседка за десять вёрст непролазной грязи уже знает об этом в мельчайших деталях! Это ж какая скорость агентурного донесения?! Кто слил? Кучера на торгу сболтнули или сам Потап Лукич подрабатывает на две кассы?!

— Надо же, какая у вас в уезде быстрая почта, — процедила я, сохраняя невозмутимое лицо. — Угостила людей малостью после праздников. Не думала, что такая безделица достойна вашего внимания.

— Для подневольного человека, голубушка, всякая господская милость на виду, — без тени упрёка ответила Дурова. — Особливо нежданная, коей прежде в доме отродясь не водилось.

— Разве дурно, когда хозяйка входит в нужды своих людей и бережёт работные руки?

Марфа Селиверстовна повернулась ко мне всем корпусом и посмотрела в упор своими умными, тяжёлыми глазами:

— Беречь работников — дело первейшее, у хорошей хозяйки скотина и люди завсегда сыты и обуты. Только милость барская разная бывает, Аграфена Дмитриевна. Иной барин с доброго сердца сегодня посулит холопу золотые горы, а завтра у него управляющий ключи отберёт али сам хозяин забудет, а мужик-то ждёт, надеется, после же озлобится вдвое. Уж ежели не держите пока амбарного замка в собственной руке, лучше лишнего вслух не сулить. Дешевле выйдет.

Удар попал точно в десятку.

Перед глазами тут же всплыли распухшие, стертые в кровь руки прачки Аксиньи, которой я вчера с барского плеча пообещала новое полотно, и сегодняшняя утренняя сцена за завтраком, где Потап Лукич одним доносом обнулил мой приказ, выставив меня пустобрёшкой перед лицом всей дворни.

— Вы всегда так осторожны в каждом шаге, Марфа Селиверстовна? — негромко спросила я.

— Стараюсь, голубушка. Хотя и на старуху бывает проруха, всякое на веку случалось.

Вместо того чтобы продолжать нравоучение, она вдруг перевела взгляд обратно за стекло и кивнула подбородком вниз:

— Вон, полюбуйтесь на молодца.

Я посмотрела в сад: тот самый десятилетний мальчишка в коротком кафтанчике, оглядываясь по сторонам, как воришка, упрямо карабкался по мокрым камням на невысокую ограду над откосом пруда.

— Третью седмицу кряду сорванцу уши дерут и заказ дают туда не лазить, так как камни после зимы шаткие, совершенно спокойно заметила Дурова. — А он знай себе лезет, как мёдом ему там намазано. Покуда сам в студёную воду не загремит да лоб до крови не расшибёт, никаким приказом не уймёшь.

— И что же, велите выпороть на конюшне?

— За что ж его пороть? За то, что малой да глупый? — она сухо усмехнулась. — Дурь ребячью розгами из башки не выбьешь, только пугливым сделаешь. Вот ежели стенку обвалит да камень попортит, тогда сам её до вечера складывать и станет. Руками быстрее доходит, нежели через спину.

Я невольно хмыкнула. Весьма здравая кадровая политика! В нашем Гнилодворье Аполлон за такую шалость орал бы полчаса на весь двор и велел драть мальчишку вожжами просто для острастки, а эта «лютая Салтычиха», какой мне её расписывал муж, оказывается, не тратит ресурс на бессмысленную жестокость там, где работает простая логика.

— А батюшка Аполлон Никифорович сказывал, будто у вас люди по одной половице ходят и дышать без спросу боятся, — заметила я, решив прощупать старую историю глубже.

Губы Дуровой тронула откровенная, едкая насмешка:

— А у него самого, стало быть, от великой вольности люди работают? Ну-ну. Сваливать собственную хозяйственную прореху на леность челяди Аполлон Никифорович ещё смолоду большой мастер был.

— Вы ведь с ним очень давно знакомы?

— Давно, Аграфена Дмитриевна. Почитай полжизни по соседству маемся.

Ответила она коротко, сухо, явно не горя желанием пускаться в сентиментальные воспоминания, и поправила кружевной обшлаг на запястье. Но я всё-таки рискнула сделать ещё полшага по тонкому льду:

— Супруг мой в дороге немало рассказывал о том, как вы сами, без мужской руки, подняли расстроенное имение и поставили суконное дело после кончины полковника. Даже в его устах это звучало с уважением.

Марфа Селиверстовна медленно повернула голову и посмотрела на меня очень трезвым, холодным взглядом:

— Муж мой покойный, царствие ему небесное, человек был весёлый и широкий, да только после его широты мне одних кабальных векселей на три сундука осталось. Тут, голубушка, выбор был невелик: либо самой в счёты да в станы головой впрягаться, либо идти с сумой по миру. Когда покойника на погост снесут, живым всё одно как-то дальше жить надобно.

— Простите, Марфа Селиверстовна, ежели я ненароком разбередила старое…

— Ничего, душенька, дело прошлое, быльём поросло, — она сказала это ровно, без злости, но в голосе отчётливо звякнула закрывшаяся заслонка. — Только ведь мы с вами нынче первый день как по-настоящему беседуем. Для откровенных разговоров о вдовьей доле знакомство наше ещё слишком коротко.

Крыть было нечем: она спокойно, без хамства, но предельно чётко указала мне на границу своей личной территории. И в отличие от первой стычки у дверей, сейчас обижаться на этот щелчок по носу было бы верхом глупости.

Я легко кивнула, принимая правила, и перевела разговор на яблоневый сад за окном. И вот тут хозяйка охотно поддержала тему: без всякого хвастовства рассказала, какие голландские и крымские черенки прививали в прошлом году, посетовала на февральские морозы, побившие молодую завязь у пруда, и заметила, что к осени придётся выписать нового садовника из-под Москвы.

Слушая её неторопливый, основательный голос, я окончательно поняла: рассказы моего престарелого мужа про «отвергнутую влюблённую бабу, которая двадцать лет мстит ему за отказ от руки и сердца», это стопроцентный бред сивой кобылы!

Перед мной стояла матёрая, самодостаточная хозяйка собственной маленькой империи, у которой голова круглосуточно была забита поставками шерсти, правительственными подрядами на армейское сукно, плотинами и оборотом капитала. Ни в каком престарелом павлине Верейском для личного женского счастья она не нуждалась и двадцать лет назад. Ей тогда просто требовался соседний лесной ресурс и удобный мельничный ручей для расширения производства! Не вышло получить путём слияния семейств, так она методично, шаг за шагом отжимает нужный актив через суды и межевую канцелярию.

Ничего личного, только бизнес! Ровно тот язык, на котором всю жизнь разговаривала я сама.

— А падчерицу вашу, Лизавету Аполлоновну, отчего с собой не привезли? — вдруг сама сменила тему Дурова, глядя в темнеющий сад.

— Батюшка не велел брать. Дорога размыта, да и за французскими книгами ей сидеть положено.

— Четырнадцатый год ведь девчонке пошёл? Совсем большая стала, — в низком голосе Марфы впервые за вечер проскользнула какая-то странная, почти задумчивая нотка. — Покойная матушка её, Анна Карловна, бывало, привозила Лизу ко мне, когда та ещё совсем крохой была… Славная росла девочка, тихая, вся в мать. С тех пор, как Анны не стало, я её, почитай, и не видала вблизи.

Она явно хотела добавить что-то ещё об Анне Карловне, я прямо уловила эту паузу, но в этот момент двери столовой распахнулись, и старший дворецкий торжественно объявил, что кушанья поданы и господ просят к столу.

Марфа Селиверстовна мгновенно сбросила задумчивость и протянула мне руку:

— Пойдёмте-ка к ужину, Аграфена Дмитриевна. А то ваш супруг уже трижды в наш угол косился, чего доброго порешит, будто я вас тут против него науськиваю да жалобы слушаю.

Я не удержалась и лукаво посмотрела ей в глаза:

— А рази ж вам, Марфа Селиверстовна, не на что ему пожаловаться после стольких лет соседства?

Уголки её тонких губ едва заметно дрогнули:

— Найдётся на что, голубушка. Да только я жалобы привыкла подавать не за жарким, а в то место, где по ним казённое решение с печатью выходит.

На сей раз я рассмеялась совершенно искренне, шутка пришлась мне по вкусу на все сто.

Первая половина парадного ужина прошла вполне благопристойно.

Длинный стол ломился от серебра, фарфора, заливной осетрины, жареных тетеревов и паштетов. Лакеи бесшумно меняли тарелки и подливали рейнское да венгерское, и уездное дворянство с аппетитом отдавало должное хлебосольству хозяйки.

Гром грянул, когда подали жаркое и кто-то из пожилых помещиков на другом конце стола на беду завёл разговор о новом генеральном межевании земель в соседнем Звенигородском уезде: дескать, наехали землемеры с цепями да астролябиями, перепутали старую засечную черту с пахотным клином, и теперь два родных брата-помещика судятся до третьей крови. Соседи оживились, принялись костерить приказных крючкотворов и дороговизну межевых планов…

И тут Аполлон Никифорович, успевший к этому часу опрокинуть в себя четвёртый кубок густого венгерского, с грохотом припечатал ладонь по скатерти так, что жалобно звякнули хрустальные рюмки:

— Истинную правду говорите, господа хорошие! От нынешних межевщиков да канцелярских крыс честному дворянину одно разорение вышло! В прежние времена всяк помнил, где отцовская да дедовская грань лежит, и чужого не трогал! А нынче всяк норовит за казённую полушку старые межи перевернуть да у соседа кусок пожирнее из-под носа вырвать! У меня вон у самого пятый год под боком тяжба тянется за родовую землю, и краю тому бесстыдству не видать!

Над столом мгновенно повисла густая, неловкая тишина.

Жующие челюсти остановились, двое офицеров напротив быстро переглянулись и опустили носы в тарелки. Весь уезд прекрасно знал, в чей именно огород старый граф только что зашвырнул этот булыжник, сидя за её же собственным столом!

Сидевшая во главе стола Марфа Селиверстовна даже вилки не положила. Спокойно подняла голову и ровным, прохладным голосом произнесла:

— Помилуйте, Аполлон Никифорович. А я-то полагала, вы ко мне нынче в гости отдохнуть от тяжб приехали, а не судейские речи за столом держать.

Но остановить понесшего под хмельком самодура было уже невозможно:

— Отдохнёшь тут, как же! — багровея щеками, загремел муж. — Когда тебя на старости лет за твоё же кровное добро по воеводским канцеляриям волокут да подьячих супротив тебя подкармливают, тут и за трапезой кусок в горло не лезет!

Сидя рядом с ним, я испытала острое желание со всей дури наступить каблуком туфли на его подагрическую ногу под столом, жаль только, из-за необъятного купола моих проклятых фижм дотянуться до его сапога было физически невозможно! Утром сам же плешь мне проел: «Не смей, Груняша, при Дуровой о Ключевой заикаться!», а вечером после четвёртого бокала сам устроил пьяный бенефис при тридцати свидетелях!

— Не станем портить гостям вечернюю беседу, Аполлон Никифорович, — без малейшего нажима, мягко отрезала Дурова. — О наших с вами межевых бумагах мы ещё в положенном месте и в положенный час вдосталь наговоримся.

— Бумагах, скажете тоже! — презрительно фыркнул граф, дёрнув седым усом. — Уж больно хитро у иных хозяев те старые бумаги из рукава сыскиваются, Марфа Селиверстовна!

В воздухе запахло открытым скандалом.

Но хозяйка дома снова продемонстрировала высший пилотаж выдержки: ни единая жилка на её лице не дрогнула, голос не поднялся ни на полтона.

— У вас, Аполлон Никифорович, помнится, своих бумаг тоже полна шкатулка имеется, вы об них не раз всему уезду сказывали, — спокойно, с лёгкой полуулыбкой ответила она. — Да только мы с вами сейчас не в присутственном месте сидим, а за соседским ужином. Дозвольте уж нынче при дамах приказных дел не ворошить. Николай Семёнович, — она плавно повернулась к сидевшему справа пожилому бригадиру, — отведайте-ка вот этого судака под белым взваром, повар нынче по новому московскому рецепту готовил. Как вам покажется?

Бригадир с величайшей готовностью ухватился за спасательный круг и принялся взахлёб расхваливать рыбу; сидевший напротив Пётр Андреевич Загряжский тут же громко и к месту ввернул какую-то забавную охотничью присказку про щуку, дамы засмеялись, застучали ножи и вилки, и уже через минуту весь стол снова гудел как ни в чём не бывало!

Весь стол, кроме моего мужа.

Аполлон Никифорович сидел на своём стуле багровый как варёный рак, набычившись и тяжело сопя носом. Его только что во второй раз за вечер, как и меня днём у входа, без единого грубого слова, с безупречной вежливостью обнесли невидимым флажком и выставили перед всем благородным собранием вздорным, неуместным старикашкой, чьи пьяные выкрики воспитанные люди тактично пропускают мимо ушей! Он ещё пару раз открывал было рот, пытаясь вклиниться в разговор со своими межевыми обидами, но соседи вежливо отводили глаза и продолжали толковать о рыбной ловле и псовой охоте.

Я осторожно накрыла его сжатый на скатерти кулак своей ладонью и тихо шепнула:

— Оставьте, батюшка, не тратьте сердца. Видите ведь, людям нынче не до дел.

Он повернул ко мне налитые кровью, обиженные глазки и глухо зашипел в усы:

— Видала, Груня, как она поворачивает?! Всегда так, змея подколодная! Ты ей правду в глаза, а она из тебя же при людях шута горохового сделает! А эти-то, прихлебатели уездные, и рады хвостами вилять да поддакивать! У ней казна толстая да вино дармовое, вот и пляшут под её дудку!

Я молча кивнула, убирая руку.

В эту минуту мне вдруг впервые стало по-настоящему жаль этого старого, надутого индюка. Нет, не сочувствием любящей жены, разумеется, просто чисто по-человечески было жалко смотреть на стареющего хищника, который всю жизнь привык считать себя главным барином в округе, а сегодня приехал в чужие владения и наглядно увидел, что его эпоха уходит, его крика здесь никто не боится, а хозяйка дома переигрывает его на классе одним движением брови.

И при этом мой внутренний аналитик поставил против фамилии Дуровой ещё одну галочку с вопросительным знаком.

Да, Марфа Селиверстовна погасила пьяный выпад графа виртуозно. Но уж слишком быстро и жёстко она свернула тему Ключевой при посторонних ушах! Человек, у которого в кармане лежат стопроцентные, железобетонные документы на спорную землю, обычно не боится публичных разговоров, он спокойно роняет пару убийственных фактов и сажает оппонента в лужу. А Дурова явно не желала, чтобы детали их межевой тяжбы полоскали при тридцати свидетелях, среди которых сидел тот же продувной Загряжский. Значит, в её собственных бумагах по Ключевой тоже не всё было так гладко и безупречно, как она пыталась изобразить!

bannerbanner