
Полная версия:
Чужая в прошлом. Том 1.

Ксения Волкова
Чужая в прошлом. Том 1.
ПРОЛОГ. ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
Говорят, перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Враньё.
Во всяком случае, у меня нихрена нигде не пронеслось. Ни счастливого детства, которого у меня отродясь не водилось, ни первой любви, ни прочих сентиментальных соплей для не менее сентиментальных идиоток.
Я просто лежала на каталке и тупо изучала потолок. Возле одной из длинных люминесцентных ламп отчетливо темнело желтоватое сухое пятно, похожее на раздавленного таракана. Странно. За столько лет могли бы и валиком пройтись. Хотя чего это я? Здесь на качество сервиса жалобные книги не заполняют. А если кто и возмущается, то строго до начала процедуры. После уже некому.
Широкие кожаные ремни намертво стягивали запястья, щиколотки и грудную клетку. Не то чтобы больно, но неприятно до зубовного скрежета. Особенно поперек живота. Под ремнем противно и нестерпимо чесалось, а руки, как назло, были зафиксированы. Ну и ладно. Переживу. Ха-ха. Господи, Ксюха, ты даже на пороге морга умудряешься стебаться. И ведь шутка — дерьмо, если начистоту.
Я повернула голову, сканируя пространство. Стены оказались бледно-зелеными, противного больнично-мятного оттенка. Такой цвет обожают маркетологи дешевой зубной пасты и дизайнеры районных стоматологий. Видимо, у нормисов считается, что он успокаивает нервы. Лично меня он бесил. В комплекте с мертвенным светом ламп и густым духом какой-то дрянной дезинфекции помещение смахивало на процедурный кабинет в поликлинике, где-нибудь в Пензе. Разве что прайс-лист на услуги здесь был специфический. С гарантией в один конец.
Хантсвилл, штат Техас. Финальный адрес моего пребывания на территории Соединенных Штатов Америки.
До этого был женский корпус другой тюрьмы: одиночка, бесконечные переклички, одинаково одутловатые рожи надзирательниц и серые дни, слипшиеся в одну бесформенную массу. Я просидела там столько, что перестала различать времена года. На прогулках небо выдавали строго дозированно — квадратом два на два сквозь стальную сетку. Солнце, дождь, ветер — какая к черту разница? Завтра все равно проснешься в той же бетонной коробке.
А сегодня меня привезли сюда. В одну сторону, так сказать. Обратных билетов это заведение не продавало в принципе.
Справа от каталки копошился мужик в медицинской форме. Лет сорока с копейками, короткий ежик с проседью, налитая кровью шея и мерзкая привычка поджимать губы в ниточку. Я лениво наблюдала, как он расправляет прозрачную трубку капельницы, проверяет переходник, потом снова пялится на мою вену на сгибе локтя. Сосредоточенный. Ответственный. Ну хоть кто-то в этой богадельне добросовестно отрабатывает свою почасовую ставку.
Он осторожно повернул мое предплечье, выбирая место для катетера:
— Не двигайтесь, пожалуйста.
Я скосила глаза на широкий ремень, намертво державший запястье:
— Постараюсь. Хотя стопроцентных гарантий со своей стороны дать не могу. Вдруг передумаю и решу прогуляться?
Мужик даже бровью не повел. Ноль эмоций. Зануда стерильный.
Стальная игла с сухим хрустом вошла в вену, и я невольно поморщилась. Не от боли даже, а от неожиданности. За годы отсидки кровь у меня выкачивали в таких количествах, что организм должен был привыкнуть к железу под кожей. Ни хрена. Чужеродный металл по-прежнему вызывал чисто рефлекторное желание прописать тому, кто его держит, плотный хук в челюсть. Но в моем положении оставалось только мысленно послать его по матери. Техник заклеил катетер пластырем, деловито перешел ко второй руке, а я демонстративно отвернулась к стене.
Все происходило до тошноты буднично. За глухой дверью негромко переговаривались конвоиры, кто-то кашлянул в кулак, звякнуло железо. Под потолком монотонно и низко гудела климатическая система. Никакого пафоса, никакой тревожной симфонической музыки, как любят крутить в голливудских драмах. Собственно, с какого перепугу? У людей обычная рабочая смена в разгаре. Одни стучат по клавиатурам, вторые швабрами трут коридоры, третьи вот утилизируют русскую девчонку. Каждый зарабатывает на жизнь чем умеет. Правда, я в этом заведении оказалась единственной, кому зарплата уже не понадобится.
Мужик поправил капельницу и отошел в сторону. Я снова уставилась в потолок. Сколько народу до меня пялилось в это желтое пятно возле лампы? Сотни? И все, наверное, надеялись на чудо. Кто-то молился, кто-то рыдал, кто-то проклинал судей и присяжных.
А я думала о том, что безумно, зверски хочу пить. Не в символическом смысле «последнего стакана воды для грешной души». Банальная физиология: во рту пересохло так, словно я сожрала пригоршню горячего песка. Скотство как оно есть.
Еще утром я по инерции надеялась, что приговор отложат. Без иллюзий, конечно. За прошедшие годы я изучила американскую судебную машину куда глубже, чем когда-либо планировала. Сначала процесс, потом первая апелляция. Дальше ходатайства, отказы, новые слушания, временная заморозка, очередная бумажка, иллюзия контроля. В какой-то момент начинает казаться, что этот юридический пинг-понг будет длиться вечно.
Ошибочка. Утром адвокат еще пытался вдохнуть в меня оптимизм. Вещал что-то про экстренное обращение к губернатору, открывшиеся обстоятельства и шанс на вмешательство окружного суда. Он вообще любил поговорить. Неглупый мужик, надо признать. Один из самых вменяемых, кого я встретила в Штатах. Только был у него неизлечимый дефект: он искренне, до поросячьего визга верил, будто правда в этом мире чего-то стоит сама по себе. Я от этой наивной дури излечилась давно.
Последнее ходатайство завернули. Вот и весь расклад. Можно было, конечно, закатить истерику, потребовать встречи с губернатором, упасть на колени, пустить сопли и слезы. Я умею. Если надо ради выживания, сыграю такую драму, что половина бродвейских режиссеров удавится от зависти. Только зачем? Здесь мои спектакли уже никого не интересовали. Особенно после того, как меня разложили на атомы судебные психиатры, перепроверили тестами, заглянули в каждую щель и вынесли окончательный вердикт: опасная особь с дефектом сборки.
Диссоциальное расстройство личности или, как принято говорить в США - Антисоциальное. Красивый термин, правда? Почти академический.
В суде прокурор перевел его для присяжных куда доходчивее: психопатка. Бессердечная. Не способная испытывать жалость, вину или раскаяние. Ну да, по фактам не поспоришь. У меня в голове действительно нет этой настройки. Только какое, черт побери, отношение диагноз имел к составу преступления? Судя по тому, как дружно закивали двенадцать идиотов в зале, самое прямое.
Я до сих пор помню эксперта обвинения, сухонького дедка с седыми моржовыми усами. Он три часа распинался перед аудиторией, доказывая, что отсутствие совести делает меня биологически опасной для общества. Размахивал графиками, ковырялся в моем детстве, приплетал сгоревшую мать, сломанную эмпатию. А потом прокурор вывалил перед моим носом цветные глянцевые снимки с места бойни: искореженный металл, ошметки тел, море крови. И велел мне смотреть.
Ну посмотрела. Трупы. Кровь. Разорванная всмятку тачка. И что? Людей жалко, наверное. В том смысле, что нормальный человек из серой биомассы на моем месте должен был прижать ладони к щекам и заплакать. Но я ведь не нормальный человек. Вы же сами только что три часа доказывали это под присягой, кретины! Что от меня требовалось? Разрыдаться? Упасть на колени? Попросить прощения за то, чего я не делала?
Короче, мой номер провалился. Зато прокурор отработал свой гонорар блестяще.
Я даже с профессиональным уважением наблюдала, как ловко он натягивал факты на нужный скелет. Вот фотографии. Вот свидетельские показания. Вот трекинг моих перемещений. Вот свидетель, видевший меня в день бойни. А вот ещё несколько покойников, которых можно очень удобно свалить в ту же кучу. Идеальная работа. Особенно мне понравилось, как они привязали техасскую кашу к одной старой нью-йоркской истории.
Алекс Эшли. Услышав это имя в зале суда, я едва не заржала в голос. Старый сукин сын. Надо же, даже из могилы умудрился достать меня и перекрыть кислород.
На гигантский проектор вывели его парадный портрет: безупречный костюм, благородная седина, открытая улыбка филантропа. Уважаемый столп общества, лидер ВПК, благотворитель, человек, которому жали руки сенаторы и президенты. Ага. Знали бы эти кретины в зале, что этот «добрый дедушка» вытворял за закрытыми дверями. Впрочем, некоторые знали. Ещё как знали. И именно поэтому старательно держали рты на замке.
Но мертвые миллиардеры в этой стране обладают уникальной способностью мгновенно канонизироваться. Особенно если живые миллиардеры кровно заинтересованы в том, чтобы фасад оставался чистым. Меня чуть не вывернуло прямо на барьер от этой патоки. Хотя дело было не только в Алексе. Было кое-что еще, о чем мне совсем не хотелось вспоминать. Но оперативная память, зараза, разрешений не спрашивала.
Ночь. Визг тормозов по мокрому асфальту. Слепящий удар фар дальнего света прямо в зрачки. Кто-то орал срывая связки — кажется, по-испански. Потом грохот выстрелов. Лобовое стекло осыпалось на колени колючим гравием, и я, вжав голову в плечи, пыталась выломать заклинившую дверь. Дальше картинка смазалась, распавшись на рваные куски, которые наотрез отказывались собираться в цельное видео.
Иногда мне до сих пор снится тот крик. Не от мук совести, нет. Совесть у меня отсутствует как орган. Просто процессор помнит все логи. Память у меня слишком хорошая. Есть вещи, которые хочется снести в корзину и очистить кэш, но они застревают в системных файлах намертво.
Я знала, что тогда погибли люди. Знала и другое: реальный расклад не имел ничего общего с той версией, которую скормили присяжным. Но кого волнует правда? Публике требовалось чудовище. Желательно молодое, симпатичное, иностранное, с уголовным шлейфом и полным отсутствием раскаяния. Ну так получите. Распишитесь.
Я прикрыла глаза, слушая, как за дверью щелкают замки. Шесть лет. Чертова уйма времени, спущенная в унитаз: адвокаты, заседания, ожидания в камере, бесконечный треп о том, заслуживаю ли я права дышать воздухом. Когда-то я была уверена, что выкручусь. Потом засомневалась. А сегодня утром мне сухо объяснили, что лабиринт закончился.
И что самое обидное? Меня переиграли. Не сломали в честном бою, не оказались умнее или быстрее. Просто сложился расклад. У кого-то нашлись нужные рычаги, кто-то вовремя дал показания по методичке, кто-то благоразумно засунул язык в задницу. А я оказалась дурой. Самовлюбленной, наглой, жадной дурой, решившей, что может бесконечно дергать тигра за усы, оставаясь по другую сторону решетки.
Додергалась, Ксюшенька. Финал пьесы: лежишь на каталке, намертво пристегнутая кожаными ремнями.
Вдруг по телу полоснуло холодом. Странно. Кондиционер под потолком гудел с прежней монотонностью, температура в комнате не упала ни на градус, но по хребту пробежала противная мелкая дрожь. Так, это еще что за сбой системы?
Я прислушалась к организму. Сердце колотилось чаще обычного. Во рту пересохло. В животе образовался тугой, противный комок.
Страх? Да ладно! Я же годами вбивала себе в череп, что смерти не существует. Нет ее для меня. Как только отключится питание мозга, погаснет и проекция. Никакого ада с котлами, никакой чистилищной бюрократии, никаких бесед со святым Петром у ворот. Рубильник вниз и темнота. Чего бояться вакуума?
Но тупая биология плевать хотела на мои философские конструкции. Тело отчаянно хотело жить. Ему-то какое дело до моих циничных убеждений? Насос качает кровь, легкие гоняют воздух, клетки делятся. С какого перепугу эта машина должна добровольно выключиться прямо сейчас?
Я дернула пальцами, но кожаный ремень врезался в запястье. Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.
На долю секунды накатила паническая волна: захотелось заорать во всю глотку. Потребовать, чтобы меня немедленно отстегнули, объяснить этим исполнителям в халатах, что произошла фатальная системная ошибка, что нельзя вот так просто, по графику, убить живого человека! Я даже приоткрыла пересохший рот, но вовремя щелкнул внутренний тормоз. Ага, Ксюша. Молодец. Столько лет судилась с нулевым КПД, а на каталке наконец нашла нужные аргументы? Поздновато включила красноречие.
Где-то сбоку щёлкнул замок, и я повернула голову. За толстым бронированным стеклом загорелся свет. Появились люди. Не толпа, а всего несколько человек в маленькой комнате для свидетелей. Входили молча, подходили к стеклу, впивались взглядами. Женщина за сорок с короткой темной стрижкой. Мужчина в строгих очках. Еще двое, лиц которых я толком не разобрала. Родственники погибших.
Интересно, сколько лет они вели обратный отсчет до этого вечера? Сколько раз представляли в деталях, как я буду извиваться, просить пощады, каяться на коленях?
Женщина смотрела на меня с такой неприкрытой, первобытной ненавистью, что будь ее воля, лично зашла бы сюда и придушила меня голыми руками. Я честно попыталась вспомнить по материалам дела, кем именно она приходилась одному из трупов, но файлы не подгрузились. Да и плевать. Мужчина тронул ее за плечо, что-то шепнул, но она даже не моргнула. Стояла и буравила меня насквозь. Вот так мы и зафиксировали зрительный контакт: она стояла, я лежала. Позиция неравная, спору нет, но переигрывать поздно.
И тут мне до колик захотелось улыбнуться. Не потому, что было весело. Просто я кристально ясно понимала, как сильно эту суку перекосит от моей реакции.
И я улыбнулась. Едва заметно, одними уголками потрескавшихся губ. Женщина дернулась, резко отвернулась, а я поймала мимолётное удовлетворение. Да уж, Ксюха. Даже перед утилизацией ведешь себя как законченная тварь. Впрочем, ничего нового.
Во втором смотровом окне народу было еще меньше. Я скользнула взглядом по стеклу — ни одного знакомого лица. Родня? Смешно. У меня давно не осталось никого, кто приехал бы в этот техасский тупик добровольно.
За время отсидки мне мешками таскали письма, но писали исключительно незнакомые психи со всей страны: одни красочно расписывали, как я буду гореть в аду, вторые предлагали немедленно покаяться перед Иисусом, третьи признавались в вечной любви и просили прислать фоточку. Душевнобольных в Америке хватало с избытком. А вот настоящих друзей не нашлось. Ни одного.
Меня это никогда не удивляло. Я ведь сама никогда не пускала людей дальше порога. Люди для меня всегда были функционалом: либо полезный инструмент, либо временный источник ресурса. Но чтобы кто-то приперся просто так, ради меня? Зачем?
Правда, сейчас эта математика выглядела паршиво. Особенно когда смотришь в стекло и понимаешь: всем этим персонажам на тебя абсолютно насрать. Кроме тех, кто жаждет увидеть твою остановку сердца. Вот эти ребята явились строго по расписанию.
Мужчина в форме, которого я прежде не замечала, подошёл ближе. Похоже, начальник тюрьмы. Лицо спокойное, голос негромкий. Он зачитал протокол и произнес мое имя: Ксения Волкова.
За годы в Штатах они так и не научились выговаривать его нормально. Кто-то звал меня Зинией, кто-то давился слогами, словно пытался проглотить колючую рыбью кость. Раньше меня это дико бесило. Сейчас было плевать.
Начальник отчеканил положенные по инструкции формулировки и сообщил, что мне предоставляется право на последнее заявление.
Ага. Последнее слово. Наконец-то дошли до кульминации. Я скосила глаза на микрофон на гибкой штанге, висевший над головой. За стеклом замерли. Наверное, ждали чего-то возвышенного. Ну или хотя бы стандартного покаяния из вечерних ток-шоу: слез, признания вины, мольбы о прощении грешной души.
Я могла бы выкатить им целую лекцию. Рассказать, как попала в эту страну. Как меня вел Семён. Как крутил Алекс. Как меня препарировали, продавали, подставляли и списывали в утиль. Могла бы назвать десяток фамилий из Сената и Пентагона. А толку? Мертвецов к делу не пришьешь. Живые открестятся за пять минут. Времени доказывать, кто из нас большая мразь, у меня не осталось. Да и лень было, если честно.
Я посмотрела прямо в глаза женщине за стеклом, повернула подбородок к микрофону и негромко произнесла:
— Вы казните не того человека. Но, подозреваю, вас это уже не интересует.
Собственный голос прозвучал на удивление сухо. С легкой, почти ленивой насмешкой. Женщина за стеклом что-то яростно выкрикнула, но звук сквозь тройной триплекс не проходил, и меня это вполне устраивало.
Я снова перевела взгляд на начальника тюрьмы:
— У меня всё. Можете приступать.
Он пару секунд сверлил меня глазами — видимо, ждал, что я сломаюсь, передумаю и начну выть. Не дождешься, дядя. Потом коротко кивнул кому-то за перегородкой и отошел.
Ну вот и всё, Ксюха. Допрыгалась. Я снова уставилась в потолок. Пятно возле лампы по-прежнему напоминало раздавленного таракана. До чего же дурацкий финал. Столько лет петлять по лезвию, вылезать из безнадежного дерьма, щелкать взрослых умных мужиков как орехи, и закончить биографию на клеенке под гул вентиляции в богом забытом Хантсвилле. Блестящая карьера, ничего не скажешь.
Когда-то я прикидывала свой конец совсем иначе. Быстрая автокатастрофа на скорости под двести. Пуля в затылок. Или яд в бокале дорогого вина. Что-нибудь резкое, внезапное, без этой казенной больничной тягомотины. Но вот так… лежать бревном, пока незнакомые мужики настраивают дозаторы? Нет уж. Совершенно не мой стиль.
В прозрачной трубке у правого локтя что-то дрогнуло. Я засекла едва заметное движение жидкости. Началось.
Я прекрасно знала, что именно они мне заливают. В камере от нечего делать перелопатила всю доступную литературу по смертельным инъекциям. Чисто профессиональное любопытство: трудно удержаться от изучения матчасти, когда знаешь, от чего именно предстоит сдохнуть.
Первые секунды ничего не менялось. Только под кожей возле катетера появилось неприятное ощущение. Я вслушивалась в себя, ожидая удара боли, и вдруг поняла, что я категорически не хочу умирать.
Вот новость-то, а? Не хочу. Совсем. Мне до судорог захотелось подорваться с этой каталки, перервать зубами проклятые ремни, расквасить технику его постную рожу, вынести плечом дверь и бежать. Плевать куда. Хоть босиком по ночному шоссе через весь Техас, лишь бы подальше от этого мятного склепа.
Я безумно хотела жить. Жрать нормальную еду. Заливать в глотку обжигающий горький кофе. Гнать на «Челленджере» по ночной трассе, когда стрелка спидометра уходит за сто двадцать миль, компрессор ревет так, что выбивает мысли из черепа, а в лицо через открытое окно хлещет горячий соленый ветер. Господи, как же я скучала по скорости! По ветру. По элементарной возможности выйти за дверь и пойти куда вздумается, не глядя на чужие протоколы.
Все эти годы я внушала себе, что тоскую по бабкам, шмоткам от кутюр и пентхаусам на Манхэттене. Ни хрена подобного. Я скучала по свободе.
Ну надо же. За две минуты до отключения питания открыла в себе философа. Я попыталась усмехнуться этой мысли, но лицевые мышцы уже отказывали. Губы онемели. Тело наливалось чугунной, неподъемной тяжестью, свет люминесцентных ламп поплыл, превращаясь в мутное молочное пятно, а голоса конвоиров за дверью стали глухими, словно доносились со дна бассейна.
И в этот момент меня накрыла слепая, бешеная ярость. Не на судью. Не на усатого эксперта. Даже не на тех упырей, которые слили меня и сейчас наверняка спокойно цедят виски где-нибудь в клубе на Верхнем Ист-Сайде. На себя.
Дура. Какая же ты дура, Ксюша. Столько всего пройти, вывернуться из сотни капканов, развести гроссмейстеров конспирации, и лежать здесь. Беспомощной куклой.
Они победили. А я не успела. Тупо не хватило времени…
Эта мысль оказалась последней четкой конструкцией в разваливающемся процессоре. Дальше пошли обрывки: лицо матери в багровых отсветах пламени, чужие тяжелые руки, запах бензина, кривая насмешливая ухмылка Васи.
Алекс, неподвижно лежащий на паркете в своей безупречно белой рубашке. Воспоминания смешались, потеряли резкость, будто кто-то лихорадочно перебирал пачку старых фотографий и разом выронил ее на пол.
Темнота накатывала широкими волнами. Сначала растворились силуэты за стеклом, потом исчез потолок, лампы, мятные стены. Низкий гул кондиционера вытянулся в одну вибрирующую струну.
Я попыталась вдохнуть. Кажется, легкие еще дернулись. Или нет. Не помню. На самом краю гаснущего сознания успела промелькнуть последняя, дурацкая мысль: а ведь я так и не узнала, кто именно подставил меня окончательно. Сволочи. Ну ничего... Если бы только...
И всё. Никакого света в конце тоннеля. Ни ангелов, ни демонов.
Ничего…
ГЛАВА 1. ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК, ДЕТКА!
Сколько длилась темнота? Секунду? Сутки? Вечность?
Понятия не имею. В этой дыре не водилось ни снов, ни мыслей, ни фонового гула в ушах. Чистый нуль. А потом сквозь пустоту пробился первый звук. Глухой, далекий, словно доносившийся сквозь слой сырой земли.
Звук нарастал, обретая мерзкую, бытовую четкость.
Корова. Самая натуральная, тупая колхозная корова. Она выла где-то неподалеку — протяжно, надрывно и с такой безнадежной тоской, как будто ее вели на бойню. Ей сипло отозвалась вторая. Дальше скрипнуло несмазанное дерево, кто-то гаркнул хриплым басом, и размеренно, тупо застучал топор по полену. А поверх всей этой пасторали плыл колокольный звон, низкий, тяжелый, чугунный, растворяющийся в сыром утреннем воздухе.
Ни шелеста шин по асфальту. Ни воя сирен, ни утробного гула кондиционеров под потолком… Вообще никакого городского белого шума, который замечаешь только тогда, когда его внезапно вырубают.
Какого хрена? Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось с противной задержкой: мышцы заклинило, суставы ломило, а в черепной коробке вместо мозгов перекатывался ком мокрой ваты. При попытке вдохнуть ребра отозвались острой тупой болью, а в горле стояла такая сушь, словно я неделю жрала строительную известь.
Но хуже всего были запахи. Господи, ну и помойка. Густой, въедливый дух печного дыма, сырое гнилое дерево, кислый дух немытого человеческого тела и резкая травяная горечь — так разит из кастрюли, где бабка-травница решила разом прокипятить все окрестные сорняки. А фоном, жирным мазком, тошнотворная вонь прогорклого сала.
Я лежала, не открывая глаз, лихорадочно соображая, где я и что происходит. Последнее четкое воспоминание было зафиксировано намертво: Хантсвилл, Техас. Смертный бокс, каталка, кожаные ремни поперек груди, мятные стены стоматологического оттенка. Желтое пятно на потолке, похожее на раздавленного таракана. Игла в вене. Ледяная жижа, поползшая под кожу, темнота и запоздалое осознание, что на этот раз Ксения Волкова не выкрутилась. Приехали. Конечная станция, поезд дальше не идёт. Финита.
И вот, здрасьте вам через окно - коровы. Вариантов расклада было ровно два, и оба отдавали клиническим бредом.
Допустим, я каким-то чудом не сдохла: в последнюю секунду губернатор нажал на тормоза, меня сняли с каталки, откачали адреналином и перевезли в тюремный лазарет. Окей, но тогда какого хрена под окнами американской реанимации мычит крупный рогатый скот?! Нет, я в курсе, что в Техасе коров больше, чем реднеков, но пасти их прямо под корпусом тюремного госпиталя, это уже явный перебор даже для южан. Вторая версия выглядела ещё веселее: мой мозг прямо сейчас догорает в предсмертной гипоксии на той самой каталке и напоследок крутит мне галлюцинации с жёстким агропромышленным уклоном. Спасибо тебе, родной, удружил так удружил! Не мог мне на прощание пляж на Мальдивах смоделировать или хотя бы витрину бутика на Пятой авеню?!
Я осторожно приоткрыла правый глаз. Свет резанул так, словно в зрачок ткнули раскаленным шилом. Зажмурилась, переждала вспышку мигрени и повторила попытку, медленно, без резких движений.
Надо мной нависал темный, закопчённый деревянный потолок с толстенной, грубо отёсанной балкой посередине. Ни тебе гипсокартона, ни водоэмульсионки, ни больничных плафонов. Сбоку сквозь полумрак пробивался тусклый рассеянный свет, выхватывая край грубой пыльной ткани и кривую бревенчатую стену.
Я моргнула раз, другой. Картинка держалась крепко, не таяла.

