
Полная версия:
Чужая в прошлом. Том 1.
Впрочем, развивать эту мысль за столом было некогда: через полчаса после злополучного судака мой благоверный окончательно сдал.
Багровая краска с его одутловатых щёк схлынула, сменившись нездоровой землистой серостью, дыхание со свистом застряло в горле, а пальцы под скатертью то и дело тянулись к левому боку. Куда только делся весь его боярский гонор, старик сидел сгорбившись, тупо глядя в тарелку со сладким бланманже, и когда я негромко предложила ему откланяться и ехать домой отдыхать, согласился с первой же секунды, даже не пытаясь спорить.
Проводить нас до передней Марфа Селиверстовна вышла лично.
Пока лакеи суетились с моей лисьей ротондой и тяжёлой медвежьей шубой графа, хозяйка зорко оценила посеревшее лицо соседа и велела слуге немедленно придвинуть кресло да подать стакан холодной воды с каплями. Аполлон Никифорович, понятно, взыграл остатками гордости: от стула и воды наотрез отказался, буркнув, что не девица красная в обмороки падать, хотя стоял на ногах так шатко, что камердинеру с лакеем пришлось почти нести его под локти вниз по ступеням крыльца.
— Премного благодарны за хлеб-соль, Марфа Селиверстовна, — хрипло выдавил он, не оборачиваясь. — Пора нам. Дома в своих стенах отлежусь.
— С богом, Аполлон Никифорович, — ровно отозвалась вдова с верхней ступеньки. — Только через Нижнюю лощину вы нынче не ездите, там после дневного солнца ручей вовсе разлился, в промоину попадёте. Я уже велела своему конюшему проводить вашего кучера в объезд через сухой бор, по моей гати. Там дорога ровная, враз выберетесь.
Граф хотел было по привычке огрызнуться, что и сам в своём уезде дороги без поводырей знает, но сил на перепалку уже не хватило, но лишь махнул рукой и полез в карету.
Я присела в прощальном реверансе, поблагодарила за приём и уже повернулась было идти к подножке, как сухая, твёрдая ладонь Марфы Селиверстовны легко легла мне на рукав чуть выше запястья, задерживая на секунду.
— А вы себя поберегите, Аграфена Дмитриевна, — негромко, так чтобы не слышали слуги у кареты, произнесла она. — Лицом вы к вечеру совсем спали. Недуг-то из тела быстро не уходит.
Я встретила её прямой, внимательный взгляд в полумраке крыльца, пытаясь понять: то ли снова шпильку про «фарфоровую куколку» пускает, то ли говорит всерьёз?
— Благодарю за участие, Марфа Селиверстовна. Постараюсь не слечь.
— И на старуху зла не держите, коли давеча в зале слово какое не по нраву пришлось, — добавила она всё тем же спокойным, ровным тоном. — Мы люди деревенские, прямые, иной раз скажешь по простоте, а молодому уху обидно покажется.
Меня так и подмывало усмехнуться вслух: ну да, конечно, «простая деревенская старушка» с оборотом в десятки тысяч рублей и хваткой имперского канцлера! Очень удобная маска, когда нужно усыпить бдительность восемнадцатилетней соседки!
Но вслух я ответила безупречно:
— Бог с вами, Марфа Селиверстовна, какая же тут обида? Напротив, ваш нынешний вечер был для меня весьма поучителен. Я искренне рада нашему знакомству.
Вдова секунду пристально вглядывалась в мои глаза при свете крылечного фонаря, словно взвешивала на невидимых весах, сколько во мне осталось от прежней забитой сиротки Грушеньки, а сколько взялось откуда-то вновь. Затем медленно кивнула:
— Ну вот и славно. Стало быть, будем знакомы, соседка.
Ни фальшивых поцелуев в щёчку, ни приглашений приезжать запросто на чашку чая, только два сухих, веских слова человека, который принял к сведению появление нового игрока на доске.
Я склонила голову и с помощью лакея забралась в тёмное чрево кареты.
Обратная дорога потонула в глухой, непроглядной апрельской темени. Первые полчаса, пока дуровский верховой с фонарём вёл нашу упряжку по подсыпанной песком хозяйской гати через сухой бор, карета шла на удивление мягко и ровно. Зато стоило проводнику повернуть коня назад и нам выехать на родные просторы владений графа Верейского, как начался знакомый зубодробительный ад: колёса с чавканьем ухали в невидимые ямы, кузов кренило со скрипом ремней, а из-под копыт в днище летели комья жидкой грязи.
Аполлон Никифорович напротив меня первые десять минут ещё пытался бубнить себе под нос проклятия в адрес зазнавшейся полковницы, но быстро выдохся, привалился плечом в меховой угол и затих. Пару раз, когда он замолкал слишком надолго, я в темноте наклонялась вперёд и прислушивалась, не хватало ещё привезти домой остывшее тело! Нет, дышал старик: тяжело, со свистом и хрипотцой в груди, но вполне ритмично.
Убедившись, что муж спит, я замерла на своей половине скамьи, стараясь лишний раз даже не шевелиться.
Низ живота тянуло непрерывной, тупой болью, пропитавшаяся кровью холщовая сбруя между ног натёрла кожу до живого огня, а стальные пластины и китовый ус корсажа за десять часов так впились в рёбра и поясницу, что за одно право прямо сейчас раздеться догола и лечь пластом на голые доски я бы не торгуясь отдала весь парадный гардероб графини Верейской!
Но пока тело тихо выло от средневековых пыток, голова работала чётко и холодно, переваривая итоги первого выезда в свет.
Марфа Селиверстовна Дурова совершенно не вписывалась в ту плоскую карикатуру, которую рисовал мне муж. Да, жёсткая. Да, расчётливая до мозга костей и палец в рот ей не клади, откусит по самое плечо вместе с рукавом. Но никакой мелкой бабьей злобы или истеричной жажды мести за давний отказ в ней не было и в помине. У этой женщины за спиной стояла работающая как часы фабрика, вышколенные люди, деньги и связи в уезде. Считать такую противницу просто «вредной старухой» мог только ослеплённый собственной спесью Аполлон.
И главное, вопрос с деревней Ключевой. Три убогих крестьянских двора, лесной клин, быстрый ручей и старая дорога. На первый взгляд, мелкая пограничная склока двух упрямых соседей. Но граф зверел от одного упоминания старых планов, а сама Дурова за ужином слишком уж поспешно заткнула ему рот, не позволив вынести спор о бумагах на публику. Тут явно крылось двойное дно: либо для её суконной мануфактуры этот конкретный ручей с перепадом воды был критически важен, либо с самими старыми грамотами Верейских и Дуровых дело обстояло далеко не так чисто, как уверяли обе стороны.
В темноте кареты муж вдруг глухо завозился и закряхтел, просыпаясь на очередном ухабе.
— Аполлон Никифорович? — тихо позвала я.
Он тяжело повернул голову в мою сторону:
— Чего тебе, Груняша? Долго ль ещё трястись?
— Скоро уж наши поля пойдут, батюшка. Вы сегодня совсем из сил выбились. Поберегли бы себя завтра с утра, не вставайте рано, не ездите по мельницам. Пускай Потап сам управится.
— И то правда, — на удивление покорно, без обычного ворчания согласился старик. — Разломило меня всего к ночи, и в затылке словно свинец налит…
Он помолчал с минуту, глядя в мутное тёмное стекло, а потом вдруг с горечью пробормотал:
— А Марфа-то, чертовка, всё та же… Нисколечко с годами не сгибается. Видала, как за столом павой выступает? Ровно воевода на съезде! Будто я, граф Верейский, под её кровлей и слова против молвить не смей!
— Так вы ведь сами поутру наказывали о земельной тяжбе речи не заводить, батюшка, — мягко напомнила я.
— Наказывал… — буркнул он. — Да разве ж при виде её сытой рожи удержишься? С этой бабой вовек по-доброму не выйдет.
Указывать ему на то, что кашу за ужином заварил он сам, я, разумеется, не стала, у мужчин его склада в любых неприятностях всегда виноваты погода, соседи и правительство, только не собственный длинный язык.
— А она и в молодые годы столь же сдержанной на людях была? — осторожно спросила я. — Голоса совсем не повышает…
Граф в темноте даже хмыкнул:
— Это Марфа-то тихая?! Да ты её, голубушка, во гневе без гостей не видала! Уж как вскипит, у мужиков шапки с голов ветром сдувает, всем сестрам по серьгам раздаст! Просто при чужих глазах она себя в железной узде держит, лишнего слова даром не уронит. Хитрая бестия, ох хитрая…
Он снова тяжело вздохнул, прикрыл веки и через пару минут уже мерно похрапывал в своём углу.
А я сидела в темноте раскачивающегося экипажа, смотрела на смутный профиль спящего старика и думала о том, как сильно меняется масштаб человека, стоит вытащить его из привычного домашнего болота. В стенах Гнилодворья Аполлон Никифорович казался грозным самодержцем, от чьего кашля дрожали половицы, Палашка падала на колени, а управляющий прятал глаза. Но стоило привезти его в дом Дуровой и весь его грозный графский напор рассыпался в труху о спокойную, холодную стену чужой реальной силы.
И я сама сегодня утром была ничуть не умнее своего мужа! Решила, что раз научилась за неделю вертеть больным стариком на его печке, то сейчас с наскоку влечу в чужую гостиную и покажу всем зубы. Показала, ага. Хорошо хоть вовремя утерлась и села в угол слушать да смотреть.
Смертельно опасная болезнь, недооценивать противника только потому, что на нём надет чепец восемнадцатого века. В Нью-Йорке я уже один раз посчитала себя самой хитрой рыбой в океане и очнулась привязанной ремнями к каталке в мятной комнате техасской тюрьмы со шприцем калия в вене.
От этого внезапного, резкого воспоминания меня передёрнуло так, что я невольно сжала пальцы в кулаки. В последние дни в круговерти усадебных дел картинка из Хантсвилла почти перестала всплывать перед глазами, но стоило расслабиться в темноте, как память тут же услужливо подсовывала жёлтое пятно в форме раздавленного таракана на больничном потолке… Тьфу ты, дрянь какая! Уж лучше сосредоточиться на прострелах в собственной пояснице и спазмах в животе, они хотя бы однозначно доказывали, что сейчас я жива!
Когда карета наконец вкатила в ворота Гнилодворья и встала у тёмного крыльца, я была готова расцеловать каждую кривую ступеньку этого проклятого дома.
Аполлона Никифоровича из кареты выгружали чуть ли не на руках: затекшие ноги старика не слушались вовсе, он мелко дрожал, опираясь всем весом на трость и плечо камердинера Тимофея, но до последнего продолжал сердито рычать на лакеев, чтобы не смели хватать его под мышки, как куль с мукой. Я лично проследила, чтобы мужа благополучно доволокли до его спальни, сдали на руки слугам и уложили в постель, не из внезапного приступа милосердия, а исключительно ради сохранности собственного статуса. Если этот упрямый дед прямо сегодня ночью даст дуба от дорожной тряски, все мои дальнейшие выходы в свет накроются медным тазом раньше, чем я успею узнать, где в этом доме лежат деньги!
Едва за мной закрылась дверь моей собственной спальни, а навстречу со свечой бросилась сонная Палашка, я даже рта ей открыть не дала для дежурных охов:
— Молчи и раздевай! Живо, пока я прямо здесь на половицах не издохла!
Горничная мигом вцепилась в шнуровку и крючки. Я стояла, упёршись обеими руками в спинку деревянного кресла, и с каждым ослабленным витком шнура чувствовала, как в онемевшее тело с болью и покалыванием возвращается кровь. А когда с меня наконец стащили синий бархатный панцирь, отстегнули каркас фижм и распустили проклятый китовый корсаж, я сделала первый за десять часов полный, глубокий вдох до самого дна лёгких, и едва не застонала вслух от чистого животного кайфа!
Боже правый, какие там миллиарды, какие бриллиантовые колье и советы директоров на Манхэттене! Настоящее человеческое счастье, это когда тебе ничто не плющит рёбра и не мешает дышать!
Со второй частью разоблачения, отвязыванием намокшей, сбившейся в кровавый жгут холстины между ног, никакого счастья, разумеется, не вышло. Кожа в паху горела живым мясом, и от одной мысли о том, что завтра с утра мне предстоит снова нацепить на себя эту средневековую сбрую из наждачки, хотелось завыть на луну. Палашка, надо отдать ей должное, суетилась вокруг меня с тёплой водой и чистыми мягкими тряпицами без единого лишнего слова, прикладывала какой-то прохладный травяной отвар от потёртостей и клятвенно божилась, что на завтра выберет из старого белья лоскуты тонкого, ветхого до паутинки полотна. Я молча терпела процедуру, мысленно составляя расстрельный список всех модельеров и ткачей эпохи Просвещения.
И лишь когда на меня надели свободную, чистую ночную сорочку, вытащили из гудящего скальпа последний десяток костяных шпилек и уложили под тёплое одеяло, я наконец почувствовала себя живым человеком.
Палашка уже собрала с пола разбросанные юбки и взялась за щипцы, чтобы погасить сальную свечу у изголовья, когда я негромко окликнула её:
— Погоди-ка, Палашка.
Девка замерла у столика:
— Чего изволите, матушка Аграфена Дмитриевна?
— Скажи мне: а из нашей дворни али мужиков кто к Дуровой в усадьбу часто ездит?
Горничная удивлённо моргнула, прижимая к груди ворох бархата:
— Так ведь соседи же, барыня, за одним лесом сидим. На торгу в Рузе каждую неделю наши с дуровскими видятся, у церкви приходской по воскресным дням стоят, кучера да обозные мужики в кабаке вместе греются… Да и по хозяйской надобности туда-сюда нарочных гоняют.
— А сам Потап Лукич? С тамошними приказчиками знается?
Палашка неопределённо повела круглым плечом:
— Про Потапа Лукича точно не скажу, матушка. На ярмарке али у воеводы в городе они, небось, всяко сходятся, дела-то господские рядом лежат. А чтоб к нам во двор кто чужой приезжал, того я не примечала. Мне откудова ведать, я при ваших покоях состою.
— Ладно. Гаси свет и ступай спать.
Девка дунула на огонёк, поклонилась в темноте и бесшумно выскользнула за дверь.
А я повернулась на бок, подтянула колени к ноющему животу и уставилась в слабо мерцающий в красном углу золотистый язычок лампады.
Ответ горничной был самым обычным, житейским: в тесном уездном мирке, где все крестьяне родня друг другу до седьмого колена, любая кухонная новость разлетается с базарными бабами за полдня без всякой шпионской сети. Глупо было бы воображать, будто у Марфы Дуровой в Гнилодворье сидит платный резидент на тайном жалованье только ради того, чтобы докладывать ей, кому молодая жена Верейского дала пряник!
И всё-таки моя профессиональная паранойя, не раз спасавшая мне жизнь, упрямо царапала мозг.
Слишком уж быстро и точно соседка узнала не просто про раздачу пива конюхам, а про мою сегодняшнюю утреннюю стычку с управляющим из-за ключей от амбара!
За слюдяным оконцем в чёрном весеннем саду глухо шумели голые ветви старых лип, где-то на заднем дворе у овинов лениво перебрехивались цепные псы, за стеной в хозяйской половине дома затихли последние шаги камердинера. Сонное, затхлое болото Гнилодворья погружалось в спячку.
А перед моими закрытыми глазами всё стояла прямая, статная фигура Марфы Селиверстовны в тёмно-вишнёвом шёлке у высокого окна.
То, как она одним поворотом головы выстроила лакея. То, как без единого крика за две минуты перенаправила застрявший у размытой гати обоз с сукном. То, как ласково и беспощадно усадила меня в лужу на пороге, а за ужином одним вежливым словом заставила замолчать моего буйного супруга перед тридцатью гостями. И то, с каким холодным, спокойным расчётом она ушла от любых прямых разговоров про межевые бумаги Ключевой.
Одно я сегодня усвоила намертво: считать эту женщину обычной провинциальной помещицей было бы самой фатальной ошибкой в моей новой биографии.
Я осторожно перевернулась на спину, пережидая очередной тягучий спазм внизу живота, и криво усмехнулась в темноту.
Ничего, Марфа Селиверстовна. Как вы там сказали на крыльце, - «будем знакомы»?
Обязательно будем. Только в следующий раз к вашему столу я приеду, выучив все правила здешней игры и проверив каждую карту в колоде.
ГЛАВА 5. НАСЛЕДНИК И ТЕНЬ.
На следующее утро я открыла глаза с кристально чистой мыслью: женский гардероб восемнадцатого века проектировал конченый, патентованный садист. Причем трудился этот ублюдок с вдохновением, явным огоньком и получал от процесса искреннее, извращенное удовольствие.
Живот после вчерашней тряски в карете ныл так, словно по мне прокатился каток. Бедра покрылись багровыми ссадинами от проклятых завязок, а на ребрах красовались четкие отпечатки корсажа. Хуже всего саднило под левой подмышкой — там китовый ус всю дорогу упирался в кость с упорством тупого отбойного молотка. Я лежала, пялилась в пыльный балдахин сквозь утреннее солнце и методично прикидывала: кого следовало бы вздернуть на первом же суку, портного или того кретина, который постановил, что приличная женщина непременно должна напоминать утрамбованную в перевернутую рюмку сардину.
Явилась Палашка. Приволокла свежее полотно — на этот раз хоть не такое дубовое, как вчерашнее, — и принялась щебетать, что к вечеру боль непременно отпустит. Я молча позволила девчонке ковыряться с моим исподним, хотя внутри все скрипело от унижения. В Нью-Йорке я за подобные вольности выставила бы из ванной любого пинком под зад без выходного пособия. Здесь приходилось стоять перед малолетней крепостной девкой с задранным подолом, пока та деловито упаковывала между моих ног очередное достижение местной средневековой гигиены. Девчонка, кстати, держалась в разы спокойнее меня. Когда я на третьем узле не сдержалась и грязно выругалась сквозь зубы, Палашка только флегматично посоветовала «потерпеть, матушка» и попросила поднять ногу.
Терпеть, мать вашу. Универсальный национальный софт. Кажется, именно этой опцией местное женское поголовье и заполняло добрых девяносто процентов своей никчемной жизни.
К завтраку я выползла поздно. Аполлон Никифорович уже сидел во главе стола и с унылым остервенением ковырял ложкой овсяную жижу. После вчерашнего заезда к Дуровой выглядел благоверный краше в гроб кладут: веки налились свинцом, щеки приобрели оттенок застиранной портянки, а по дряблой шее над воротом рубахи поползли крупные багровые пятна.
Я натянула дежурное сочувствие, осведомилась о здоровье и выслушала полный, обстоятельный реестр его болячек, от бессонницы до колик во всех труднодоступных местах. После чего без особого труда убедила мужа провести день на диване. Уговаривать старого хрыча не пришлось: он и сам мечтал сидеть в кресле, жалуясь на здоровье и проклиная Марфу Селиверстовну. Судя по его шипению, соседка отравляла ему кислород одним фактом своего биологического существования на этой планете.
Меня же занимали куда более осязаемые активы. Вчерашний базар о Ключевой оставил мерзкий осадок, и я твердо намеревалась при первом же удобном случае запустить лапу в старые межевые бумаги. Два состоятельных помещика годами делили несчастную деревеньку в три двора, на ровном месте такие войны не ведутся, там явно зарыт жирный коммерческий интерес. Не то чтобы я рассчитывала сразу разобраться в старинных каракулях… Хотя почему бы и нет? Буквы русские, базовый алфавит за два с половиной века вряд ли мутировал уж совсем до неузнаваемости. А если и не въеду с первого раза, всегда можно сделать умное лицо, прикинуться заботливой хозяйкой и аккуратно выспросить, с какого перепугу эта дыра стоит таких нервов. Всяко полезнее, чем слушать старческий скулёж про злую ведьму Дурову.
Я уже открыла рот, чтобы плавно перевести стрелки на Ключевую, когда со двора долетел шум.
Сначала показалось, скотину гонят на убой. Кто-то гаркнул на лошадь, второй отозвался матом, а следом раздался тяжелый деревянный грохот, словно телега со всего размаха налетела на валун. Аполлон Никифорович недовольно вскинул подбородок. В Гнилодворье он шума органически не переваривал, особенно если шумели без высочайшей санкции. За стеклом промелькнул конюх, припустил через двор и скрылся за углом. Следом пронесся босой мальчишка с растрепанной башкой. Сонное болотное царство усадьбы внезапно дернулось, как лягушка под током.
— Что там еще за бесовщина? — проворчал граф, сжимая ложку. — Никакого порядка. Стоит глаза прикрыть — всё вверх дном перевернут, бездельники.
Я хотела предложить послать слугу на разведку, но створка распахнулась, и в столовую ввалилась Палашка. Глаза навыкате, дышит как загнанная лошадь, про обязательный холопский поклон начисто забыла. Вцепилась в косяк и выпалила на одном дыхании:
— Матушка Аграфена Дмитриевна, приехали! Никодим Алексеевич пожаловали! Со двора передали — уж к крыльцу подкатили!
При звуке этого имени челюсти графа заклинило. Секунд пять он тупо сверлил девку взглядом, удерживая ложку над тарелкой, потом с сухим стуком уронил ее на скатерть. Физиономия старика перекосилась так, что мой внутренний сканер мгновенно перешел в боевой режим. Еще минуту назад муж стонал от ночных колик, а теперь мгновенно забыл про болячки ради свежей причины испортить себе настроение.
— Никодим? — переспросил граф, и голос его упал на полтона. — Без письма? Вот принесла же нелегкая… И чего этому шалопаю дома не сидится?
Палашка растерялась, не зная, по какому скрипту отвечать:
— Так они уж прибыли, батюшка. Кони на дворе, сами на крыльцо поднимаются.
— Вижу, что прибыли! Не ослеп еще! — вызверился Аполлон. — Потапа сюда! Пусть комнаты велит истопить, не в хлеву же ему ночевать, паразиту. Да шевелись ты, дура!
Палашка испарилась. Граф со злостью оттолкнул тарелку, скомкал салфетку и засопел, шумно выпуская воздух через ноздри. Я аккуратно поставила фарфоровую чашку на блюдце, следя, чтобы фарфор не звякнул, и как бы невзначай поинтересовалась, давно ли племянничек не навещал родное гнездо.
— Зимой был, — буркнул муж. — Ему бы своими делами заниматься, а он всё по ярмаркам да трактирам шастает. Как промотается или нужда к горлу подступит — сразу про дядюшку вспоминает. Нет, ты каков наглец? Ни цидулки, ни упреждения! Воспитание нынче у молодежи дрянь, одно слово.
Он тяжело поднялся, уперся скрюченными пальцами в столешницу и скривился от боли в пояснице. Я плавно встала следом. Визит племянника не сулил старику ни малейшей радости и это было крайне любопытно. Обычно Аполлон Никифорович любил рассказывать о родне, а особенно обожал изливать желчь на молодое поколение, часами расписывая их тупость и расточительность. А тут едва зубами не скрежетал от напряжения. Выставить гостя взашей старый барин не мог: законы дворянского этикета держали его за горло крепче любого договора. Выгнать племянника с порога значило публично расписаться перед челядью в том, что граф Верейский не способен навести порядок в собственной семье.
Когда мы вышли в переднюю, гость уже скинул дорожный плащ и вовсю хозяйничал. На дубовом полу высился тяжелый дорожный баул, рядом сиротливо блестела ножнами шпага, двое дюжих дворовых пыхтели, волоча наверх кожаные чемоданы. Потап Лукич вился тут же, предупредительный, угодливый, с выправкой вышколенного метрдотеля. Еще вчера этот старый хрыч не мог найти треклятое колесо для нашей коляски без двухчасового консилиума с конюхами, а сегодня порхал ласточкой: и покои распорядился прогреть, и воду согреть, и овса приезжим лошадям отсыпать. Надо же, как бодрит персонал явление нужного наследника.
Сам Никодим стоял посреди этой суеты и неторопливо стягивал перчатки. На вид — лет двадцать пять, максимум двадцать семь. Высокий, породистый, сложен безупречно. Лицо приятное, из тех, что безотказно действуют на провинциальных дурочек, вот только портили картинку чересчур самоуверенная ухмылка да жесткая складка у рта. Волосы темные, уложены по столичной моде, виски слегка тронуты пудрой. Зеленый суконный кафтан сидел как влитой, хотя серебряный галун на обшлагах местами подозрительно потерся. Сапоги дорогие, тонкой выделки, но весенней грязью их заляпало по самые колени. Впрочем, последнее говорило исключительно о качестве местных дорог, а не о дырах в бюджете владельца: в этом благословенном столетии слой навоза на сапогах был одинаково густым что у нищего побирушки, что у хозяина половины губернии.
Никодим заметил нас и мгновенно оборвал ценные указания слуге. Маска сменилась за долю секунды — профессиональный тумблер щелкнул, превратив раздраженного барина в обаятельного столичного хлыща.
Впрочем, вектор атаки он выбрал безошибочно. Первым делом двинул не ко мне.
— Дядюшка! — воскликнул он, раскинув руки и шагнув к старику. — Напугали вы меня, батюшка! До Петербурга такие вести долетели, что я уж не чаял застать вас среди живых. А вы, слава создателю, на ногах!
Он осторожно приобнял графа за плечи, без грубости, с выверенной дозировкой сыновней почтительности, и чмокнул в колючую щеку. Аполлон Никифорович обнимашки стерпел, но тепла не проявил ни на грамм. Сухо похлопал племянника по спине и отстранился, сканируя гостя с ног до головы:

