Змеиной тропой

— Мир вам — шептала тихо, проходя мимо одной, другой, третьей.

И домовины, казалось, отвечали ей лёгким, едва слышным вздохом, сухой древесной тёплой крошкой, что сыпалась из-под её пальцев, да тем особым, только здесь, на погосте, уловимым покоем.

Даже у старого голубца, где когда-то похоронили младенца, она на миг задержалась, провела ладонью по резному столбику.

— И тебе, маленький, лёгкого сна— сказала негромко.

Никто не ответил, но ветерок чуть шевельнул ленту, привязанную к голубцу, будто кто-то невидимый дотронулся, благодаря. Ждана улыбнулась краешком губ и пошла дальше, к околице, откуда уже доносились песни и смех селян, собравшихся праздновать Живин день.

Повязав свою ленту на березу, Ждана встала с девушками в хоровод. Девушки все были разные, одна краше другой. У одной рубаха синяя, вышивка нитью по вороту, сама светлая, коса тугая, лента алая вплетена. У другой, зеленая, как молодая трава, венок из одуванчиков на голове, глаза смешливые. Третья в белом, с красным поясом, по подолу, обережные ромбы, вышитые матерью. У каждой свой наряд, своя стать, и все они кружились, смеялись, перекликались, как птицы в весеннем лесу. Ждана среди них была своя, но чуть особенная: строже вышивка, глубже поклон земле, а в глазах, вечная тишина погоста, которую она прятала за улыбкой.

К обеду всем селом сели, кто на траву, кто на расстеленные рушники, кто на лавки за поставленные деревянные столы, и началось угощение. Чего только не принесли хозяйки! Пироги с черемшой, пряные, острые, от которых щиплет язык. Пироги с творогом и мёдом, нежные, сладкие, тают во рту. Пироги с рыбой, с луком и яйцом, рассыпчатые, сытные. А ещё курники, с курицей и гречей, да ватрушки с ягодой, да шанежки с кашей, да караваи пшеничные, что пекли только к празднику. Запахи стояли такие, что голова кружилась: сдоба, травы, печной жар, топлёное масло.

И квас, и взвар, и березовый сок в берестяных туесках. Хозяева наперебой угощали, хвалились своими умельцами, и Ждана от души благодарила, пробовала всё понемногу, улыбалась, но про себя отмечала, кто как испёк, чей пирог румяней, чья выпечка легче. Сама потом на погосте вспомнит, с поклоном.

Лада, что сидела рядом, прищурившись, пальчиком показала на парней, что сидели недалеко. Среди них выделялся один, высокий, плечистый, с тёмными вьющимися волосами, что падали на лоб. Он не сводил с Жданы глаз.

— Вон видишь, Добрыня стоит, сын кузнеца, — зашептала Лада на ухо. — Ну, высокий такой, красивый, с тёмными вьющимися волосами? Он про тебя спрашивает, всё спрашивает, вишь как смотрит-то, смотрит, глаз не отводит.

Ждана повела плечом, чуть покраснела, но голову не опустила.

— Вижу — сказала тихо, едва шевельнув губами. — И что с того?

— Как что? — Лада улыбнулась, подтолкнула её локтем. — Парень хороший, неженатый, а ты всё одна да одна. Может, он и есть тот, кто тебя разглядит? Не как Хозяйку, а как девушку.

Ждана не ответила, только посмотрела на Добрыню. Тот, встретив её взгляд, чуть улыбнулся уголком губ, и она поспешно отвела глаза, будто жаром обдало. А Лада продолжала шептать, довольная произведённым эффектом.

Ленты на берёзах полоскались по ветру, и казалось, что сам лес кружит с ними в хороводе. Ждана смеялась, ела, пила, но всё чаще поглядывала на край поляны, где тень от деревьев становилась всё длиннее. Праздник есть праздник, а своя забота всегда при ней.

Солнце опустилось к макушкам сосен, и в воздухе поплыла та особенная, вечерняя тишина, когда слышно, как шелестят ленты на берёзах и кто-то вдалеке смеётся, мелко, счастливо, как ручей на перекатах. Всем селом собрались на окраине поляны, где парни уже складывали дрова и ветки для большого костра, а все остальные садились полукругом поодаль, на траву, на расстеленные рушники, для неспешных разговоров. Костер ещё не зажгли, но дрова уже темнели на фоне красноватого неба, готовые вот-вот вспыхнуть.

- Давным-давно, когда меня ещё не было - начала рассказ самая старая бабушка Аграфена, которой уже за сто лет перевалило - и моей бабушки не было, и моей прапрабабушки не было, и даже пращурки моей не было. В Нави, глубоко под землёй, в самой чаще где змеиные тропы сходятся в перекресток, где сумрак никогда не рассеивается, стоял камень. Не простой, не из тех, что в горах находят, а особый, ровесник самого мира. Место вокруг было глухое, тихое, только змеи клубились у подножия, сворачивались кольцами, грелись о гладкую поверхность. Сюда изредка заходили души тех, кто потерял дорогу даже во тьме, и, касаясь камня, на миг вспоминали свои имена, а потом снова забывали, уходя в никуда.

Камень был тёмный, почти чёрный, с прожилками, которые тускло светились в полумраке, словно вены земли. На нём, едва различимо, древним языком были вырезаны слова, и каждое слово, казалось, шевелилось, перетекало в другое, если смотреть долго. Говорили, что этот камень знал все голоса, что когда-либо звучали в Нави, и хранил их в своей глубине.

Многие читали те слова: духи умерших, старые змеи, что выползали из трещин, и даже сам Великий Полоз, когда проползал мимо, задерживался, вглядываясь в письмена. Но только когда он, владыка Нави, однажды прочитал предсказание вслух, камень раскололся надвое с глухим, протяжным стоном, и из его нутра вырвался голос, тонкий, как трещина на зимней реке. И повторил он написанное:

«Тот, кто не спит, услышит во сне,

Ту, кто поет ему в снах

Если не отведешь взгляд - не замерзнешь больше.

Если отведешь - то жди ещё тысячу лет»

И с тех пор камень лежит расколотый, а змеи не подползают к нему близко, только издали смотрят, жёлтыми глазами мерцают, и души обходят его стороной, потому что в трещине той, говорят, до сих пор звучит тот самый голос, что предрёк Полозу судьбу.

Бабушка Аграфена замолчала, обвела всех мутными глазами.

— Это про него, про Великого Полоза. Сердце у него ледяное, веками не тает, не знает жалости, не ведает тепла. Даже свои слуги, что в Нави обитают, души неприкаянные да змеи ядовитые, и те его боятся. Лишний раз стараются на глаза не попадаться, прячутся в щелях, за камнями, в корнях старых деревьев. Потому что взгляд его, как остриё копья, а дыхание, как стужа в самую лютую зиму. Ползает он по своим владениям один, и никто вслед смотреть не смеет. Но говорили знающие, что сможет он отогреть своё нутро только со своей невестой, той, чей голос он слышит во снах, той, что поёт ему колыбельную. Только она сможет стать его женой. Но её надо найти. И потому каждый год, в день Живы, когда всё просыпается, он выходит. Ищет среди девушек тот самый голос.

Старуха помолчала, будто прислушиваясь к чему-то. В наступившей тишине слышно было, как потрескивает разгорающийся костёр, бросая оранжевые блики на лица сидящих вокруг. Девушки притихли, парни перестали перебрасываться словами, даже малые дети замерли, глядя на бабку Аграфену широко раскрытыми глазами. И только сухие ветки в огне пощёлкивали, да изредка искры взлетали к темнеющему небу.

- Спи, змей мой, в ночи глубокой,

Звезды светят с высоты.

Сердце стынет одиноко,

Ждёт родной лишь теплоты.

Спи, не бойся, я здесь рядом,

Оберну тебя теплом.

Отогрею нежным взглядом,

Станешь ты моим царём.

Голос её дрожал, как струна. А где-то далеко, за берёзами, в сумерках, что-то шевельнулось, и по земле прошёл холодок, не злой, но древний, глубокий, будто сама Навь напомнила о себе.

Аграфена оглядела всех, чуть улыбнулась, морщины на её лице разбежались тонкими лучиками.

— Ну что, девицы, обычай-то помните? — произнесла негромко, но так, что слышно стало каждому. — Каждая должна спеть любую свою любимую песню, чтобы он, Великий, послушал. А вдруг есть среди нас та, кого он выберет? - и она улыбнулась беззубым ртом.

По рядам девушек пробежал тихий шепоток, кто-то смущённо потупил взор, кто-то, наоборот, выпрямил спину, поправив ленту в косе.

Глава 16

Вокруг костра собралось много народу. Парней было больше обычного, пришли из соседних сёл, из дальних деревушек, что за лесом, за рекой. Все нарядные, рубахи белые, пояса цветные, у кого шапка набекрень, у кого ус чёрный закручен. Стоят кучками, переглядываются, на девушках глаз останавливают, шепчутся, смеются украдкой.

Среди них выделялся один, свой, знакомый: Добрыня, сын кузнеца. Высокий, плечистый, с открытым и добрым лицом. Он то и дело посматривал в сторону Жданы, но подойти не решался.

А не далеко от него стоял другой. Незнакомый. Пришёл из соседнего села, а может, и издалека. И сразу бросался в глаза, хоть и держался чуть поодаль. Росту высокого, стройный, плечи широкие, кисти рук тонкие, но сильные, жилистые. Чёрные длинные волосы собраны в хвост на затылке, и ни один не выбивается, гладкие, как смоль. Глаза большие, чуть приподняты к вискам, миндалевидные, тёмные, почти чёрные, и взгляд тяжёлый, пронзительный, будто насквозь видит. Нос прямой, чуть длинноватый, с тонкими крыльями, и в этом чувствовалась какая-то хищная порода. Брови чёрные, густые, вразлёт, скулы высокие, точеные, а губы тонкие, чётко очерченные, бледные. Кожа бледная, лунная, не то от болезни, не то от рождения.

И шрам, грубый, в палец шириной, начинается на левом виске, идёт через глаз, рассекает бровь, проходит по скуле и уходит в угол губ. Из-за него левый угол губы чуть приподнят, и кажется, что он всё время слегка усмехается, хотя лицо остаётся серьёзным, даже суровым.

Никто из парней к нему не лез, и сам он ни с кем не заговаривал, только смотрел. Смотрел на костёр, на берёзы, на девушек, и особенно часто, на Ждану. Не как на Хозяйку погоста, а просто на девушку. Взгляд его был пристальным, но без страха, с каким-то тяжёлым любопытством.

Добрыня тоже не сводил с неё глаз, открыто, тепло. Но этот, незнакомец, смотрел иначе: будто что-то примерял.

А на Ждану то и дело взгляды бросали и другие парни, с интересом, с любопытством. Она привлекала их своей статью: невысокая, тонкокостная, но с такой ладной, живой походкой, что любо-дорого смотреть. Огонь в зелёных глазах, то вспыхивающий, то задумчивый, каштановая коса с зелёной лентой, что падала ниже пояса, да лёгкая улыбка, тёплая, как первый луч солнца. И веснушки на чуть курносом носу, и ямочки на щеках, и та седая прядь у виска, что загадочно серебрилась при свете костра. Никто не думал сейчас о том, кто она и чем занимается в своей избе у погоста. Просто девушка как девушка, только краше многих, и смотреть на неё, одно удовольствие. Парни перешёптывались, улыбались, но подойти не решались, смущались. По очереди пели девушки. Костер разгорался всё ярче, бросая тёплый свет на их лица, на вышитые рубахи, на цветные ленты в косах. Первые голоса звучали робко, но постепенно смелели. Одна, с чёрной косой и глазами васильковыми, затянула громко, задорно, так что парни заулыбались и притопывать начали.

Другая, потише, смущённо опустив взгляд, выводила грустную мелодию, и голос её дрожал, как первая льдинка на весенней реке. Третья и вовсе не пела, а напевала себе под нос, будто самой себе, закрыв глаза, и в этом напеве было что-то древнее, от прабабок переданное. А потом пришёл черёд Лады. Она поправила косу, с синей лентой, вышла на середину круга. Глаза её смеялись, но не озорно, а как-то особенно, с загадкой. И пока другие девушки перешёптывались, ожидая, она взяла не высокую ноту, а низкую, грудную, и завела плясовую, задорную, но с хитринкой:

Как у нашего села,

За рекой трава густа,

Там кузнец ковал коня,

А я милого ждала.

Она пела и не сводила глаз с молодого парня, что стоял, прислонившись плечом к берёзе. Был он русоволос, с веснушками во всё лицо, Милован. Лада глядела на него, и в её взгляде читалось то, что она не решалась сказать вслух. А он улыбался, прятал улыбку в кружке с квасом, но тоже смотрел только на неё.

Ты кузнец, да я не конь,

Ты огонь, да я не тронь,

А как вечер, выходи,

Подальше от людей сиди.

Девушки заулыбались, захихикали, хлопая в ладоши в такт, а Лада, допев до последнего куплета, притопнула ногой.

Когда все от пелись, затихли, только костёр потрескивал да легкий теплый ветер чуть шевелил ленты на берёзах. И тогда все головы повернулись в сторону Жданы.

— Жданушка, твоя очередь, — молвила девица с рыжей косой и румяными щеками, которую звали Милава. — Знаем, не любишь ты подобное, но обычай есть обычай. Не думаю, что Полоз слушает, не может же он успеть во все места, где праздник проводят, но всё же спой. Мы любим слушать твой голос, а ты так редко бываешь с нами.

Она поправила косу, улыбнулась, и в глазах её, смешливых, светилось тепло. Другие девушки закивали, зашептались -Спой, Жданушка, порадуй.

Ждана помолчала, опустила глаза, тронула пальцем край фартука. Потом подняла голову, и в её взгляде, зелёном, глубоком, словно омут, что-то дрогнуло.

— Хорошо, — сказала тихо. — Спою.

И запела. Голос её был негромким, но в наступившей тишине его слышали все. Он плыл над поляной, тёплый, медовый, чарующий, как летний вечер, когда солнце уже село, а земля ещё хранит тепло. Девушки замерли, парни перестали перешёптываться, даже малые дети, игравшие, притихли, прижались к матерям.

А и сон-трава, а и сон-трава

Распустила лепестки синие.

Кто сорвёт её, кто поймёт её,

Тот увидит сны, что не снятся мне.

Голос вился, как дымок от костра, касался каждого, заставлял сердца биться по-иному, глубже. У многих девчат на глаза навернулись слёзы, и они не вытирали их, не стыдились, потому что слёзы те были светлые, как роса на заре. Парни, стоявшие поодаль, опустили глаза, кто-то вздохнул глубоко, будто вспомнил что-то давнее, почти забытое.

Добрыня смотрел на Ждану, не отрываясь, и в его взгляде, кроме восхищения, проступило что-то щемящее, трепетное. А у незнакомца левая бровь, рассечённая шрамом, чуть приподнялась.

А и сон-трава у реки росла,

Унесла вода лепестки синие.

Кто найдёт её, кто вернёт её,

Тот услышит то, что не сказано мне.

Ждана пела, чуть покачиваясь, и ветер, будто вторя ей, тихо перебирал ленты на берёзах. Костер трещал, но его треск не мешал, а наоборот, сплетался с мелодией в единый, первозданный звук. Когда она замолкла, тишина ещё долго стояла над поляной, никто не смел пошевелиться, чтобы не нарушить то волшебство, что соткал её голос.

Первой очнулась Лада. Она шумно выдохнула, вытерла глаза и сказала, не таясь:

— Ну, Жданушка, ты и умеешь... Заслушаешься, и забудешь, где ты, а временами и кто ты.

По кругу прошёл тихий вздох, люди зашевелились, заговорили, но вполголоса, будто боясь спугнуть что-то. А незнакомец так и стоял, вглядываясь в Ждану из полумрака, и левый угол его тонких губ чуть заметно дрожал.

— Костер, костер! — верещали дети, прыгая вокруг, размахивая ветками, но никто на них не сердился, потому что в Живин день даже самый громкий крик казался частью праздника.

А молодежь меж тем переглядывалась, шепталась, посылала друг другу улыбки. И вот первые пары пошли. Парни брали за руку ту девицу, что приглянулась, и, если она руку не отнимала, не отворачивалась, значит, согласна. Иные, самые смелые, подхватывали девушку на руки, прижимали к груди, и она, смеясь, обвивала шею парню. И тогда, разогнавшись, вдвоём, держась за руки, либо неся свою суженую, они прыгали через уже высокий костер. Искры взлетали до небес, и кто-то из стариков пояснял малышне, что это не просто забава, а знак.

В этот день, перепрыгнув пламя вместе, парень и девушка объявляли всем, что начинают пору «узнаванья», время, когда они могут встречаться, гулять, разговаривать, присматриваться друг к другу, чтобы понять, подходят ли для семьи. Длилась эта пора три месяца, до конца лета. А если за лето пара не распадалась, то наступал период жениховства: месяц, когда они уже считались женихом и невестой, готовились к свадьбе, дарили подарки, а родители обсуждали приданое.

— Гляди-ка, гляди, — толкнула Лада Ждану локтем, показывая на пару, что с визгом и смехом перелетела через огонь. Ждана молча улыбалась, смотрела на чужую радость, и на душе у неё было тепло и чуть тревожно, как перед грозой.

А Ладу уже тоже ждали. К ней подошёл Милован, протянул руку, и она, открыто улыбнувшись, вложила свои пальцы в его широкую ладонь. И они побежали к костру, к огню, к счастью.

Ждана повернула голову в сторону и увидела, что к ней направляется Добрыня. Сердце ёкнуло, но не от радости. Парень хороший, добрый, красивый, но не для неё. Она нахмурила брови, хотела уже шагнуть назад, уйти в тень, как вдруг из-за берёзы, что росла совсем рядом, шагнул незнакомец.

Тот самый. С чёрным хвостом, с тяжелым взглядом, с шрамом через всё лицо.

Он не спросил, не протянул руку, не улыбнулся. Резко присел на корточки, подхватил её под колени, и не успела она ахнуть, как оказалась у него на плече, носом к широкой спине. Он выпрямился, как медведь, и большими шагами направился прямо к огню.

— Отпусти! — закричала Ждана, заколотила кулаками по его спине, по твёрдым, как камень, лопаткам. — Пусти, окаянный!

Но он не слушал. Только усмехнулся краем тонких губ, и шрам на его лице чуть дёрнулся. Ноги его неслись вперёд, не сбавляя шага, а вокруг уже ахали люди, расступались, давая дорогу. Девушки замерли с открытыми ртами, парни присвистнули, а старуха Аграфена, сидевшая недалеко от костра, вдруг замерла и прошамкала: «Глядите, глядите, что делается-то...»

И в тот самый миг, когда они достигли края огня, Ждана перестала биться. Какая-то странная, дурманящая слабость разлилась по телу, и она только успела краем глаза увидеть, как внизу, под ногами незнакомца, полыхнуло пламя.

Всё. Искры взметнулись до самых звёзд, костёр загудел, заревел с утроенной силой, полыхнув в несколько раз выше, чем горел до этого. Языки пламени вытянулись, будто кто-то невидимый подбросил в огонь целую охапку сухой смолы, и жар обдал всех, кто стоял близко. Люди отшатнулись, кто-то вскрикнул, кто-то пригнулся, закрывая лицо руками, а дети и вовсе попятились к берёзам, прижались к матерям. Даже самые смелые парни отступили на шаг, щурясь от нестерпимого света.

Незнакомцу же, не составило никакого труда перелететь через полыхающий костёр с Жданой на плече, будто пламя для него было просто дорогой. Он приземлился на другой стороне, плавно, без рывка, и аккуратно поставил её на ноги в мягкую траву, почти нежно, будто она была хрупкой вещью.

Она подняла на него глаза, злые, мокрые, и хотела что-то сказать, как вдруг заметила: костёр, который только что ревел, успокоился, стал обычным, ровным, и все вокруг смотрели на них. Кто с любопытством, кто с испугом, кто с открытым ртом, а кто и вовсе отвёл взгляд. Дети притихли, парни переглядывались, не зная, то ли заступиться, то ли похвалить за удаль, а девушки шептались, прикрывая ладошками губы. Лада прижала руки к груди, Добрыня так и замер с протянутой рукой, а незнакомец стоял над Жданой, возвышаясь едва ли не на полторы головы, так что ей приходилось задирать лицо, чтобы видеть его глаза. Он был намного выше, она доставала ему до плеча. И он, чуть склонив голову, смотрел на неё сверху вниз, и в его тёмных, чуть приподнятых к вискам глазах не было ни торжества, ни насмешки.

— Ты... — выдохнула Ждана, не зная, как ругаться. Дело-то уже сделано. Вон и девушки шепчутся, и парни свистят. А он молчал. И только левый угол губ, тот, что был приподнят шрамом, опять дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя.

Глава 17

Не устояв на ногах от случившегося Ждана опустилась на траву, попыталась встать, отряхнуть рубаху, но незнакомец вдруг наклонился, подал руку, бледную, с тонкими сильными пальцами. Ждана глянула на его ладонь, потом на него, прищурилась, но руку приняла. Ладонь его оказалась холодной, но сухой и крепкой. Он помог ей подняться, не спеша, бережно, и сразу отпустил, отступил на шаг.

— Не бойся — произнёс он. Голос его был тихим, чуть шипящим, каждое слово впивалось в уши маленькими холодными иглами, заставляя внутренности сжиматься. — Не обижу.

— Я и не боюсь — ответила Ждана, поправляя ленту в косе, хотя внутри всё похолодело. — А ты… кто ты таков?

Он не ответил, только посмотрел на огонь, и пламя в костре снова дёрнулось, будто кланялось ему. Потом перевёл взгляд на неё, и в глубине его тёмных, глаз мелькнуло что-то, чему она не смогла найти названия. Не насмешка, не злоба, а древняя, всезнающая пустота.

— Гость, — сказал он наконец, и это слово почему-то прозвучало тяжелее, чем признание. — Из дальних мест. Захотел поглядеть на праздник.

— И сразу к девушкам подходить? — усмехнулась Ждана, стараясь не показывать, как ей не по себе. — А спросить нельзя было? Почему ко мне-то?

Он помолчал, и ей показалось, что даже костёр затих, не смея трещать. Его тёмные глаза смотрели не мигая, и в них, в глубине, что-то мерцало, как далёкий огонёк в ночи.

— Твой голос — произнёс он, и голос его, тихий, с едва уловимым шипением, обдал её холодом. — Но не только голос. Я увидел тебя раньше. Ты была... как искра среди золы. А потом ты запела, и я понял: искать больше не надо.

— Что значит «искать»? — спросила Ждана, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он не ответил, только чуть склонил голову, и левый угол губ, приподнятый шрамом, дернулся.

— Я Угор. Запомни. Жди в гости, приду.

— Угор? — переспросила она, чувствуя, что имя это чужое, нездешнее, но красивое, как горная река. — Не слышала такого.

— Теперь услышала.

— Зачем в гости? — вырвалось у неё, хотя она уже знала ответ.

— По обычаю — сказал Угор, и в его ледяном голосе впервые проскользнуло что-то тёплое, неуловимое, как отблеск пламени на снегу. — Три месяца. Три месяца узнавания и встреч. Так велит закон.

— Не просила я этого! — воскликнула Ждана, но он уже развернулся и шагнул в темноту, за край поляны.

— Ты не просила, — донеслось из сумрака, — Я, так захотел.

И исчез, будто его и не было. Только холодок ещё струился по земле, да костёр вздохнул, выбросив в небо сноп искр.

Ждана осталась стоять, глядя вслед. Сердце колотилось где-то у горла. Она обвела взглядом поляну и заметила, как изменилось к ней отношение парней. Ещё недавно они бросали на неё заинтересованные взгляды, перешёптывались, улыбались. А теперь смотрели иначе: с уважением, но отстранённо, будто она вдруг стала чужой, занятой. Никто не подходил, не пытался заговорить. Только Добрыня стоял в стороне, опустив глаза, и крутил в руках сухую ветку, ломая её на мелкие куски, и взгляд его, из-под нахмуренных бровей, был тяжёлым, почти злым, но не на Ждану, на себя.

-Вот так — подумала Ждана с внезапной горечью. — Перепрыгнул через костёр, и все решили, что я теперь его. А мне что, и слова не дано?

Она поправила косу, и пошла к Ладе, стараясь не замечать, как провожают её спину. А в ушах всё звучало: «Угор». Чужое имя, холодное, как его ладонь. И обещание: «Жди в гости. Приду».

— Жданушка, кто это? — подошла к ней Лада с другими девушками, округлив глаза, и голос её дрожал от любопытства и лёгкого испуга.

— Сама не знаю, — ответила Ждана, провожая взглядом тень, что уже растаяла за берёзами. — Первый раз увидела. Хотя он говорит, что видел меня раньше. Не знаю где. Я-то много куда ездила за душами, может, где в селе и приметил.

Она растерянно повела плечами, поправила сползшую ленту в косе, а Лада и девушки переглянулись, зашептались, поглядывая на тёмный лес, где скрылся странный гость.

— Добрыню жалко — произнесла Милава, кивнув в сторону парня, что стоял у берёзы. — Вон как теперь мучается. Всю берёзу уже ободрал, будто она виновата, что он не успел. Злой какой, первый раз его таким вижу.

Девушки поглядели на Добрыню. Он стоял, опустив голову, и рвал с берёзы кору длинными полосами, не глядя, не останавливаясь, и лицо его, обычно такое доброе, сейчас было хмурым, чужим. Он не замечал, как кора царапает пальцы до крови, и ни разу не поднял глаз на Ждану, словно боялся увидеть то, что сделает ещё больнее.

— А как тут не злиться? — ответила Лада, вздохнув. — Он на нашу Ждану уже год как поглядывает, всё ждал этого праздника. Думал, раз силён, из местных никто не посмеет с ним соперничать. А оно вон как вышло…не местный.